Бесплатный фрагмент - Сокровища золотого бога

— Что ты можешь сказать по этому поводу? — Спросил Торнтон, бросая на стол два кусочка блестящего желтого металла.

Бельмонт, горный инженер, взял в руки предметы и с любопытством их рассмотрел. Они явно были золотыми: тонкие, в форме полумесяца, примерно два дюйма в длину и дюйм в ширину, с маленькими глазками или кольцами на концах полумесяцев.

— Конечно, это золото, — ответил он, — я бы сказал, какие-то индейские украшения.

— Да, ты прав, — рассмеялся Торнтон. — Но видишь ли, ты держишь в руках нечто, чего не видел ни один белый человек со времен Рэли? Эти штуки, Фрэнк, и есть «золотые луны», о которых сэр Уолтер Рэли рассказывал, что видел в носах гвианских индейцев.

— Боже, неужели это так? — Воскликнул его собеседник. — Ты обнаружил затерянное племя? Вот это новость! Кем они были — каннибалами или амазонками?

— Ни то, ни другое, — заявил исследователь, недавно вернувшийся после нескольких месяцев, проведенных в глубине Гвианы и Бразилии, и который обедал со своим старым приятелем по колледжу. — Люди, которые носили это, — продолжил он, — внешне совершенно обычны. Но они доказывают, что Рейли был прав, и племя, использующее эти луны, владеет секретными неограниченными запасами золота.

— Что? — воскликнул инженер, мгновенно заинтересовавшись. — Я полагаю, ты имеешь в виду, что у них богатая россыпь. Ближе к делу, старик.

— Я думаю, тебя это взбодрит, — засмеялся путешественник. — Не могу сказать, что это за россыпь. Ты когда-нибудь слышал об Эльдорадо и городе Маноа?

— Не могу сказать, что я знаком с этим, — ответил Бельмонт, — но Эльдорадо — это тот парень, который каждый год надевал костюм из золотого песка и которого искал Рэли.

— Это название города, в котором, как предполагалось, правил Эльдорадо. По словам Рэли, Маноа был настолько «золотым городом», насколько это можно себе представить, — стены, здания, утварь, — все из золота, а вместе с ним и золотые самородки, которые, по словам Рэли, являются «богатством Эггеса», и которые можно найти на берегах городского озера.

— Прекрасно! — воскликнул Бельмонт. — Но не пытайся заставить меня поверить, что ты нашел его. Я готов поверить практически в любую историю о местах, где ты побывал, но эти мифы давно развеяны.

— Неужели? — Вопросительно поднял брови собеседник. — Так же, как и «миф» о золотых лунах, пока я не нашел их. Нет, Фрэнк, я не утверждаю, что нашел Маноа или Эльдорадо, но только потому, что их там не было. Найденные украшения не доказывают, что их нет или не существовало. Более того, — тут исследователь понизил голос и наклонился к своему спутнику, — я действительно верю, что индейцы, которые используют эти украшения, нашли Маноа!

— Ух ты! — присвистнул инженер. — А теперь давай разберемся, Нед. Позволь мне изложить суть дела в двух словах. Тогда я смогу судить, несбыточная мечта это или на самом деле жесткое и бесперспективное предложение. Просто изложи мне факты.

— Помнишь, я рассказывал тебе об обширном малоизвестном месте во внутренних районах Гвианы, который я намеревался исследовать? — спросил Торнтон. Бельмонт кивнул. — Этот район больше, чем Массачусетс, — продолжил он, — и я всегда хотел исследовать его. Во время последней поездки мне удалось побывать там. Мы отправились из деревни Тарума на реке Эссекибо и пересекли саванну, добравшись до Пианоготто, племени, которое никогда раньше не посещал ни один белый человек.

— Мы жили на границе неизведанной территории, но я не мог уговорить ни одного из них моих сопровождающих пойти со мной. Как и все племена саванны, они боялись леса и верили, что он полон дьяволов и сказочных чудовищ. Однако они рассказали мне о другом племени, называемом ауримеоны, которое было лесным народом и имело деревню на краю саванны. Пока мы разговаривали, прибыли двое мужчин из этого племени. И в тот момент, когда я их увидел, я понял, что совершил открытие всей своей жизни. У обоих в носах были золотые луны. У меня не возникло проблем с приобретением образцов, но я не смог получить много информации обо всем, что происходит в их районе. Видишь ли, это был трехсторонний разговор. Я говорил на акавойя с одним из моих друзей, Тарума переводил Пианоготто, и им пришлось пересказывать все Ауримеонас. Но я выяснил, что у них было много золота. В итоге я договорился поехать с ними в деревню, но прежде чем мы смогли тронуться в путь, начались дожди, капитан моей лодки слег с лихорадкой, и я был вынужден повернуть назад.

— Очень жаль, — прокомментировал Белмонт, — но я не вижу, чтобы у тебя была какая-то конкретная информация. Этого недостаточно, чтобы оправдать поиски предполагаемого источника золота только потому, что ты нашел пару диких индейцев, носящих золотые украшения в носу. Мы не должны делать поспешных выводов о том, что нашли золотое дно или мифический город Роли. Финансировать экспедицию на основании того, что ты мне рассказал, было бы самой безрассудной авантюрой.

— Это, как сказал бы юрист, мое единственное прямое доказательство, — сказал Торнтон с улыбкой, — но есть и кое-что еще. Рэли в своей книге «Открытие Гвианы» пишет: «До войны я знал, что на острове от этого правителя произошли три могущественных народа, которые жили на берегу большого озера, откуда происходит этот правитель, и если мы войдем в эту страну через горы, то должны будем довольствоваться золотом».

— Ну и что из этого? — спросил его друг. — Может, они ему сказали, а может, и нет. А если и сказали, то, скорее всего, солгали или преувеличили.

— Дело не в этом, — заявил исследователь. — Со времен Рэли никто никогда не видел и не слышал о семье Вариеметонас, чтобы подтвердить его заявления. А теперь… напряги мозги, старина, и посмотрим, поймешь ли ты, к чему я клоню. Тебе не кажется знакомым это имя? Вариеметона?

Бельмонт нахмурил брови и глубоко задумался.

— Да нет же… — начал он, а потом вдруг хлопнул себя по бедру и резко выпрямился. — Ей-богу, да! — воскликнул он. — Как ты их назвал, этих индейцев с золотыми лунами?

— Ты угадал, — усмехнулся Торнтон. — Ауримеоны, одно и то же племя. Ближайшее, что судя по гортанным индейским звукам, Рэли услышал «Вариеметона». У меня в этом нет сомнений. Я нашел племя, которое рассказало Рэли историю маноа.

— Тогда почему, черт возьми, ты не спросили их об этом? — потребовал ответа Бельмонт.

— Потому что я достаточно умен, чтобы этого не делать, — ответил Торнтон. — Как только белый человек начинает расспрашивать индейца о золоте, абориген замолкает, как моллюск. Кроме того, в этом не было необходимости, были золотые луны и было это.

Закончив говорить, он достал из кармана сверток и бросил его на колени своему другу.

— Ох! — Воскликнул инженер. — Полегче! Оно тяжелое, как свинец. Затем, когда он развернул упаковку, его глаза расширились, и он недоверчиво уставился на содержимое. — Будь я проклят! — В его руке тускло поблескивала огромная, отполированная масса чистого золота яйцевидной формы, проколотая с одного конца и перевязанная волокнистым шнуром, на который были нанизаны десятки самородков поменьше, общим весом более десяти фунтов. — Да, будь я проклят! — Повторил он, совершенно не в силах найти других слов, чтобы выразить свои чувства.

— Именно это я и сказал, когда увидел одного из этих индейцев в таком костюме, — ухмыльнулся Торнтон.

— Нед, — сказал Бельмонт после долгой паузы, во время которой его взгляд не отрывался от изумительного варварского ожерелья. — Может, я и самый большой дурак на свете, но ни один шахтер, в душе которого есть хоть капля азарта, не смог бы увидеть эти самородки и не клюнуть на них. Такие самородки не растут на каждом кусте, и они не растут поодиночке. Эльдорадо, может, и чушь собачья, но в этих красотах нет ничего мифического. Я с тобой, старина. Когда ты отправляешься?

Далеко вверх по Эссекибо четверо голых людей подгоняли речную лодку с ложным дном против быстрого течения. Индейцы. На носу сидел лучник из Арекуны, сжимая свое большое весло и поворачивая лодку то вправо, то влево между огромными черными скалами с зазубренными краями. На корме стоял капитан, наполовину индеец, наполовину негр, с огромным рулевым веслом, а под сводчатым навесом из пальмовых листьев сидели Торнтон и Бельмонт, для которых Нью-Йорк и весь цивилизованный мир казались такими далекими. В течение пяти недель они двигались вверх по реке через непроходимые джунгли, преодолевая пороги и водопады, разбивая на ночь лагерь под гигантскими деревьями, и вот теперь они приближались к королевству Вильгельма.

Их путешествие на лодке почти подошло к концу. Вскоре далеко впереди послышался низкий рев, и за поворотом показался огромный сверкающий водопад, перегораживающий реку от берега до берега.

— Дальше плыть нельзя, — объявил Торнтон, — а я, например, не пожалею протянуть ноги на берегу. За этим местом, — объяснил он Бельмонту, — река сменяет один водопад другим. А до первой деревни Тарума совсем недалеко. Именно этим маршрутом я следовал в последний раз.

Лодку быстро разгрузили и разбили лагерь. Судно было закреплено в защищенной бухте, и остаток дня мужчины были заняты тем, что раскладывали груз по пакетам, которые можно было нести на спине. Только самые важные вещи они должны были быть взять с собой, а остальное было оставлено до тех пор, пока из деревни Тарума не пришлют индейских носильщиков. Рано утром следующего дня лагерь был разобран, мужчины взвалили на плечи свои грузы в «сурианах», или вьючных корзинах, и отряд углубился в лес, следуя по едва заметной тропинке. Местность была неровной, повсюду громоздились огромные камни, и идти было трудно. Но к полудню худшее было позади, тропа вела через пологие холмы через открытый лес, и ближе к вечеру они достигли опушки джунглей, откуда открывался вид на обширную саванну, прерываемую зарослями кустарников, деревьев, фантастических скалистых массивов и болотистых низин. Впереди, как на ладони, была также видна большая индейская деревня. Незадолго до захода солнца они вышли на большую расчищенную площадку, в центре которой стояли глинобитные дома Тарума с соломенными крышами.

Какими бы дикими и необузданными ни казались обнаженные индейцы, если не считать набедренных повязок, раскрашенные и татуированные, с длинными черными волосами, ниспадающими на плечи, Тарума были дружелюбны и сердечно приветствовали белых людей. Им принесли еду, предоставили свободную хижину и передали приветственный калебас «пайварри».

— Это не то, что они готовят, выплевывая пережеванную маниоку в корыто? — спросил Бельмонт, с отвращением глядя на предложенное ему желтовато-серое месиво.

— Ты прав, — ответил Торнтон, — но оно неплохое.

С этими словами он поднес тыкву к губам и сделал большой глоток напитка.

— Пусть меня повесят, если я прикоснусь к этому! — Воскликнул его друг, выплескивая содержимое тыквы на землю.

Торнтон схватил его за запястье.

— Если ты этого не сделаешь, тебя просто повесят, — заявил он резким тоном.

— Отказ — смертельное оскорбление. Мы никогда не выйдем за рамки этой деревушки, если ты не выпьешь этот напиток. Ради всего святого, чувак, не будь таким щепетильным. Сделай только глоток, если больше не сможешь переварить.

Бельмонт нахмурился, скорчил гримасу и, пробормотав проклятие, сделал глоток церемониального напитка.

— На вкус он не такой тухлый, как я ожидал, — с усмешкой признался он, возвращая калебас индейке.

Затем последовал давний обычай буша. Торнтон преподнес вождю и остальным подарки в виде табака, бус и тканей, установив таким образом доброжелательные отношения, изложил свое дело и попросил проводников и носильщиков, разговаривая с помощью Джозефа, Арекуна Боумен в качестве переводчика. Торнтон уже посещал Тарума, и к нему относились как к старому другу, и ему не составило труда уговорить женщин вернуться на лодку и принести оставленные там припасы. Но найти проводников, которые могли бы отправиться вглубь страны, было отнюдь не так просто. Старый вождь был вполне готов предоставить молодых людей в качестве проводников и женщин-носильщиц до ближайшей деревни Пианоготто, но дальше этого, как он заявил, ни один Тарума пойти не отважится. Но поскольку это было именно то, чего ожидал Торнтон, он был вполне удовлетворен ответом.

На рассвете женщины в сопровождении капитана лодки отправились по тропинке, ведущей к реке, и ближе к вечеру вернулись, каждая со своим грузом весом в сто фунтов, который они несли так, словно это был сущий пустяк.

— Какие красотки, — прокомментировала Белмонт, когда женщины, смеясь и шутя, рысцой вошли в деревню. — К счастью, девушки на моей родине еще не приняли костюмы Таруума. Боже милостивый, представь, что ты увидишь на Бродвее или Пятой авеню девушек, наряженных только в фартучки из бисера и ожерелья! И как, черт возьми, они справляются с такой нагрузкой, у меня в голове не укладывается. Да ведь они не больше, чем десятилетние дети, и то, что они несут, поставило бы и осла в тупик.

Торнтон рассмеялся.

— Все дело в том, чтобы привыкнуть к этому, — ответил он. — То же самое, что видеть, как дамы ходят, как их пра-пра-мать Ева.

На рассвете два дня спустя экспедиция отправилась в путь. Оставив четырех гребцов-индейцев присматривать за лодкой и тем снаряжением, которое не понадобится в путешествии по суше, двое белых мужчин вместе с капитаном лодки Уолтерсом, Джозефом, переводчиком из племени арекуна, и дюжиной женщин-носильщиц двинулись по тропе, следуя за двумя крепкими тарума-мужчинами, которые служили проводниками.

Переход через саванну был долгим и утомительным. Пыль оседала на цветах и жесткой высокой траве, попадала в глаза, ноздри и горло. Солнце непрерывно палило с безоблачного неба, и Бельмонт затосковал по прохладной тени и влажному воздуху джунглей задолго до полудня первого дня. Полуденный привал, однако, едва ли принес облегчение, потому что в скудной тени низких колючих пальм было жарко, как в печи, вода во флягах была чуть теплой, а Бельмонт слишком устал от жажды, чтобы наслаждаться едой. Он пересек западные пустыни, взбирался на горы, несколько дней бродил по густым лесам и замерзшей тундре, но никогда прежде не чувствовал себя таким измученным. Торнтон, однако, казался неутомимым и свежим, как всегда. Он шел, не отставая от тарума, время от времени напевая какую-нибудь мелодию или весело насвистывая, а Бельмонт, стиснув зубы, терпел, но никак не проявлял своих чувств.

Наконец солнце склонилось к западному горизонту, лагерь был разбит в укромном месте, и индейцы быстро построили крошечные хижины из этой пальмы и тростника.

— И на кой черт им это понадобилось? — Спросил Бельмонт, забравшись в свой гамак. — Да здесь жарче, чем в преисподней под открытым небом, не говоря уже об этих конурах, и ни намека на дождь.

— Скоро ты будешь рады забраться в один из них, — посмеиваясь заявил Торнторн.

— Ни за что на свете, — настаивал инженер, вытирая свое лицо. — Я бы предпочел остаться здесь, на открытом воздухе.

Но полчаса спустя он изменил свое мнение. Когда на саванну опустилась темнота, по равнинам пронесся холодный ветер, от которого белые люди продрогли до костей, а индейцы, дрожа, сильнее прижались к своим кострам.

— Ты прав, — признал Бельмонт, роясь в своем рюкзаке в поисках пальто и одеяла для своей конуры.

Второй день был повторением первого, хотя Бельмонт чувствовал себя не так уж плохо, но на третий день саванна стала зеленее, часто попадались лужи и прудики, в которых кишели чирки, утки, кроншнепы и другие дикие птицы, и, забыв обо всем остальном, Бельмонт провел полдень, истребляя кишащую дичь. Затем, к середине дня, группа вышла на открытое пространство, где трава была выжжена и где росли овощи и маниока.

— Теперь уже недалеко осталось, — объявил Торнтон. — Это сады Пианоготто.

Час спустя показались деревенские дома с коническими крышами. Они были в поле зрения, четко выделяясь на темном фоне густого леса в миле от них.

— Это все, что я видел в прошлый раз, — заметил исследователь, когда они приблизились.

— И вот откуда у тебя эти луны и это ожерелье из Голконды, я полагаю, — сказал Бельмонт.

— Ты прав — ответил Торнтон. — Я бы хотел, чтобы эти мальчики из Ауримеоны уже были здесь.

Об их прибытии возвестил лай бесчисленных полуголодных собак, и мужчины из Пианоготто сбежались в полном составе, чтобы посмотреть, кто к ним пожаловал. Жители деревни сразу узнали Торнтона, а хозяин дома — его самого. Гиды и носильщики были хорошими друзьями, и группу встретили так же радушно, как и Тарума.

На этот раз Бельмонт, не колеблясь, принял участие в праздничной возне, которая, несмотря на ее неприветливый вид, показалась ему очень освежающей.

Утром, когда исследователь попытался найти носильщиков, чтобы продолжить свое путешествие, он, как и ожидал, обнаружил, что Пианоготто очень неохотно присоединяются к компании. Страна за ней, заявляли они, неопределенно махая руками в сторону леса, является обителью дьяволов и злых существ, и него был врожденный страх перед ауримеонами.

Какое-то время казалось, что экспедиция потерпит сокрушительный провал почти с самого начала. Пока он спорил, уговаривал, пытаясь любыми способами убедить индейцев пойти с ним, прибыла группа из трех охотников, которые привели с собой пару небольших оленей. Послушав несколько мгновений, один из троих вышел вперед и предложил свои услуги в качестве гида. Судя по всему, он был наполовину ауримеоном, и хотя, как и другие, говорил с суеверным ужасом и явной боязнью лесных дьяволов, он все же не боялся пересечь саванну и добраться до деревни своей матери.

Как только Торнтон нашел одного человека, он добился того, чего хотел. Были щедро розданы бусы, ткань и ножи, а трое Пианоготто согласились присоединиться к его компании. Но ничто не могло заставить других отправиться в путь, и он не мог убедить тарунна отправиться дальше на неизведанную территорию.

— Это лучшее, что мы можем сделать, — заявил исследователь. — Нам придется сократить количество снаряжения. Мы можем взять только самое необходимое, а остальное оставить здесь. Если нам что-то понадобится позже, мы можем прислать за этим курьеров. Эти индийцы абсолютно честны, так что ничто не будет украдено или испорчено.

Соответственно, груз был разделен, все, что не было абсолютно необходимым, было оставлено Пианоготто, и вместе с четырьмя мужчинами, Джозефом и Уолтерсом, каждый из которых нес по тяжелому грузу, и двумя белыми мужчинами, также нагруженными тяжелыми тюками, маленькая группа из восьми человек отправилась в неизвестность.

В течение четырех дней они шли по бескрайним саваннам, но, поскольку трава была свежей, а почва влажной, особых трудностей не возникло. Исследователи знали, что эта территория не нанесена на карту. Ни один белый человек никогда прежде не видел этого места, и по мере того, как они продвигались к далекому лесу, Торнтон делал многочисленные заметки и ориентиры и постоянно останавливался, чтобы изучить растительность, почву и обнажения скал.

Однажды, во время полуденного отдыха, когда он раскалывал собранные им кусочки красноватого камня, проводник-полуаримеонец наблюдал за ним с явным интересом. Затем, повернувшись к Джозефу, он произнес несколько слов по-английски.

— Он нашел много такого камня на вершине Ауримеона, — перевел он. — Говорят, что камень — это все тот же каракури.

— Послушай-ка, Фрэнк, — воскликнул Торнтон, — я бы хотел точно знать, что он имел в виду под словом «каракури», это их слово, обозначающее золото, но оно также означает красный или желтый. Именно этот двойной смысл так часто вводил Рэли в заблуждение. Но это камни ауриферуса, и, возможно, этот парень имеет в виду золото.

— Ей-богу! — воскликнул Бельмонт, мгновенно обратив на это внимание. — Вы правы, эти камни минерализованы. Просто пройдите и расспросите мальчика, Нед. Думаю, мы на правильном пути. — Обращаясь к Джозефу, исследователь заговорил с ним на странном «тальки-тальки», используемом всеми полуцивилизованными племенами Гвианы: «С какой стороны он так близко подходит к камню?» — спросил он. «Как долго мы будем идти по этой стороне?». Джозеф что-то быстро сказал другому, и тот пространно ответил: «Он сказал, что Ауримеона феллер, пэйман (врач-киношник), принадлежит к тому же типу. Простой парень может ходить по лесу, он не боится дьявола. Он хороший друг дьявола. Он умеет разжигать огонь из камней одного сорта. Он умеет делать кольца, бусы и каракури. Ауримеона фелер не знает, где найти сабби».

— Вот оно что! — Присвистнул Торнтон. — Он действительно имел в виду золото. В этом нет сомнений. Он говорит, что они делают бусы и кольца из металла, и, как мы знаем, у них есть луны и золотые бусины. Но я озадачен тем, что он говорит об их знахаре, добывающем огонь с помощью камня. Должно быть, старик раздобыл какой-то железный колчедан и добывает из него огонь. Чертовски забавно, если это так. Насколько мне известно, ни одно индейское племя так и не разгадало этот трюк. Держу пари, он старый хитрый попрошайка, и, без сомнения, его народ питает к нему святое уважение. Неудивительно, что они считают его другом дьяволов.

— Нам бы больше помогло, если бы он был нашим хорошим другом, — пояснил инженер. — И в одном ты был неправ, Нед. Кажется, эти индейцы не прочь поговорить о золоте.

— Это потому, что они никогда раньше не имели дела с белыми людьми, — объяснил ему друг. — Они нас еще не знают.

Чуть позже в тот же день группа подошла к довольно большому ручью, и Торнтон вскрикнул от удивления.

— Видишь что-нибудь необычное в этом ручье? — Спросил он.

Бельмонт внимательно изучил ручей.

— Нет, — ответил он спустя какое-товремя. — Если только он не прозрачный, а не коричневый как реки. Что в этом странного?

— Он течет на восток, — заявил исследователь. — Это доказывает, что мы пересекли водораздел, отделяющий Эссекибо от долины Нью-Ривер, если только этот ручей снова не повернет на запад.

— Я не вижу ничего особенного в том, чтобы пересечь водораздел, — сказал Бельмонт. — Мы бы никогда об этом не узнали, если бы не заметили этот ручей.

— Признаю, ничего примечательного, — согласился Торнтон, — но мы первые белые люди, которые когда-либо это делали, и, — тут он сделал паузу и шутливо махнул рукой в сторону ручья, — Смотрите! Мы смотрим на новую реку и собираемся ее пересечь. Позвольте мне назвать это место в честь хорошего спортсмена, даже если ему не хватает романтики. Друг мой, взгляни на реку Белмонт.

— Покорнейше благодарю! — Воскликнул он, заразившись шутливым настроем и смехом своего друга-путешественника. — Для меня это огромная честь. Возможно, это не такая уж большая река, но я могу себе представить, что в конце концов она превратится в бурлящий поток, вполне достойный того выдающегося названия, которым вы ее наградили.

Бельмонт низко поклонился и в следующее мгновение они с Торнтоном уже вовсю хохотали, увидев восхищенные и озадаченные выражения на лицах индейцев, которые, очевидно, подумали, что двое белых мужчин переживают какое-то потрясение или проводят мистическую религиозную церемонию.

Вскоре после переправы через ручей гид перешел на бег, объявив, что деревня Ауримеона находится прямо впереди. Воодушевленные его темпом, остальные поспешили за ним, и не прошло и часа, как они достигли скопления хижин, и тут же, при виде незнакомцев, женщины и дети поспешно скрылись из виду, и даже мужчины попятились, словно испытывая легкий страх и полное недоверие к вновь прибывшим. Но в следующий момент те двое, что отдали Торнтону свои украшения, узнали его и, шагнув вперед, поприветствовали путешественника.

После нескольких слов, сказанных этими двумя остальные обрели уверенность и приветствовали их, хотя по-прежнему смотрели на белых людей, как на удивительных существ из другого мира. Внезапно Торнтон схватил своего спутника за руку.

— Посмотри туда! Теперь ты веришь?

— Боже мой! Это настоящая ходячая золотая жила! — воскликнул Бельмонт, уставившись на индейца, на которого указал его друг и который был увешан золотыми браслетами на руках и ногах, ожерельями из самородков и золотой лентой на густых черных волосах.

— И у каждого из них золотые луны на голове! — продолжил Торнтон. У меня такое чувство, что… — его фраза была прервана появлением странной фигуры, проталкивающейся сквозь маленький круг индейцев.

Это был старый и морщинистый, с огромной головой и толстым животом абориген, а его лицо и тело были украшены лабиринтом из геометрических узоров красного, черного, желтого и белого цветов. На голове у него была великолепная корона из перьев, похожая на нимб, а к бахроме и свисающим с нее нитям были прикреплены десятки великолепных оранжевых шкурок Горного петуха. На шее и плечах у него были нанизаны зубы ягуара, гремучие семечки и радужные крылья жуков, на шее — воротник из перьев попугая, а в носовую перегородку было продето костяное веретено, концы которого были украшены длинными яркими перьями и пучками алого пуха тукана, в то время как с его нижней губы свисала шестидюймовая кисточка из красных и желтых перьев. В одной руке он держал крепкий резной посох, украшенный яркими перьями, пучками меха и гирляндами из семян, а в другой — огромную тыквенную трещотку.

Даже Бельмонт узнал в нем знахаря или Павиан, и оба американца зачарованно уставились на него, потому что из его носа, губ и ушей свисала добрая дюжина золотых полумесяцев, а на запястьях и лодыжках висели цепочки из огромных самородков.

— Говоришь Эльдорадо?! — воскликнул Бельмонт. — Этот старикан настолько близок к нему, насколько я когда-либо ожидал увидеть.

— Это тот самый парень, о котором рассказывал наш гид, — заявил Торнтон.

— И такой же хитрый, как и все остальные, или я не разбираюсь в индейцах.

Со странными взглядами и гримасами Павиан приблизился к белым людям, стуча посохом по земле, потрясая погремушкой и что-то бормоча на своем родном наречии. Повернувшись к Джозефу, Торнтон велел ему сказать старику, что они друзья, что привезли подарки для Павиана и его народа, и что они хотят исследовать лес. Разумеется, Арекуну пришлось перевести это одному из Пианоготто, и, прежде чем он успел это сделать, старый знахарь разразился кудахтающим смехом. Затем, к крайнему изумлению Торнтона и Бельмонта, он начал болтать без умолку.

— Я говорю, что он хороший парень, — воскликнул он. — Мне нравится… э-э-э… Я говорю, что он хочет, что он может сделать. Я говорю Павиан все же хороший друг.

Говоря это, он протянул руку, похожую на клешню, и, потеряв дар речи от удивления, обнаружив, что этот человек, который, как они полагали, никогда не видел белого человека, понимает и использует искаженный английский диалект, Торнтон и Бельмонт серьезно пожали ему руку. Затем, когда наконец исследователь достаточно оправился от удивления, чтобы обрести дар речи.

— Все же мы хорошие друзья Ауримеона, — заверил он знахаря. — Пэйман очень хороший парень, позволь мне сказать, чего я хочу. Почему этот парень, сабби, такой разговорчивый?

Выражение лица индейца мгновенно изменилось, и на нем появилась хитрая ухмылка.

— Я люблю все, — ответил он. — Если захочу дождя, я скажу ему, он придет. Если захочу огня, я поймаю его.

— Да, он хитрый старый мошенник, — усмехнулся инженер. — Умеет при помощи оккультных сил болтать без умолку и утверждает, что умеет вызывать дождь. Ну и наглость!

Знахарь тем временем порылся в кожаном мешочке, висевшем у него на поясе, и вскоре вытащил оттуда обломок камня и кусок тускло-серого металла.

— Думаю, он собирается продемонстрировать, как добывает огонь, — предположил исследователь.

Положив кусочек трута на камень, Павиан ударил по камню металлическим прутиком. Во все стороны полетел сноп искр, трут вспыхнул и задымился. При виде этого доказательства сверхъестественных способностей индейца по толпе аборигенов пронесся ропот удивления и обожания, а старик торжествующе посмотрел на белых людей, как бы говоря: «Победите меня, если сможете».

— Будь я проклят! — воскликнул Бельмонт. — Ты был прав насчет того, что он умел обращаться с кремнем и сталью, Нед.

— Бьюсь об заклад, он этого сам не обнаруживал, — заявил друг.

— Этот старый факир жил среди белых людей. Но ты видишь, что он использует вместо стали? Это что-то вроде метеорита!

Затем, когда он достал из кармана коробок спичек, Торнтон заметил:

— А теперь смотрите, как я его встряхну.

С этими словами он чиркнул спичкой и поднял ее так, чтобы все могли видеть пламя. Он ожидал увидеть на лицах индейцев удивление, если не полный ужас. Но вместо этого они не выказали ни интереса, ни удивления. Судя по всему, они всегда пользовались безопасными спичками и старый знахарь насмешливо захихикал.

— У Ауримеоны много таких же спичек! — Воскликнул он и достал из своей сумки коробок.

— Будь я проклят! — Тихо сказал Торнтон. — Они были в контакте с цивилизацией.

— Но все еще считают кремень и сталь волшебными, — добавил Бельмонт. — Черт возьми, у них все шиворот-навыворот.

— Интересно, что они подумают об этом, — заметил исследователь, доставая из кармана увеличительное стекло и показывая его индейцам. Затем, наклонившись, он навел его на пучок сухой травы. Человек-павиан и его товарищи внимательно наблюдали за происходящим, и когда сухой материал задымился и загорелся, из их уст вырвался испуганный вопль удивления.

— Я скорее предполагаю, что этот огонь затмевает огонь его волшебного камня, — засмеялся исследователь, убирая линзу в карман. — Держу пари, что старик расскажет все, что знает, в обмен на это стекло.

Было очевидно, что знахарь завидовал. Ему не хотелось принимать гостей, которые могли бы творить чудеса, с которыми он не мог сравниться, и он откровенно заискивал перед белыми людьми, бормоча льстивые слова и комплименты, бормоча на смеси ауримеонского и говорунского, но ни на мгновение не отрывая своих глаз-бусинок от кармана, в котором лежало волшебное стекло. Наконец, отведя двух мужчин в новую хижину, он сообщил им, что она принадлежит им. По кругу пошли еда и угощение, и, когда индейцы собрались вокруг, Торнтон раздал подарки.

Сразу стало очевидно, что даже если Павиан был связан с цивилизацией, то его народ — нет. Индейцы были в полном недоумении относительно использования или назначения многих подарков, а ткани, бусы, булавки и ножи вызвали у них возгласы удивления и восторга.

— Если они никогда не встречали белых людей, то откуда, черт возьми, у них есть железо и другие предметы? — спросил Бельмонт. — У их стрел железные наконечники, у мужчин ножи и мачете, а в углу хижины стоит треснувшая порционная тарелка.

— Вероятно, они торговали такими вещами через другие племена, — ответил Торнтон, — или, возможно, их привозили люди-павы. Во время одной поездки я нашел деревню, где люди все еще пользовались каменными орудиями, но у них были дробовики.

Когда с раздачей подарков было покончено, путешественник начал расспрашивать знахаря о лесе и возможности нанять проводников для похода в него. Старик, однако, настаивал на том, что заходить в джунгли дальше, чем на короткое расстояние, невозможно. По его словам, там протекала большая река, и за реку не мог перейти ни один человек, так как это было обиталище дьяволов и злых духов. Если бы белые люди захотели перейти на берег реки, его люди проводили бы их, но дальше этого — нет.

Тогда он наивно спросил, почему они желают войти в лес, и чего они добивались.

— Той же старой двухъярусной про дьявола-бесы, — воскликнул Белмонт. — Скажи ему, что мы ищем его.

— Подожди, дай мне разобраться с этим, Фрэнк, — перебил его друг. Затем, снова повернувшись к Павиану, Торнтон заверил его, что они просто хотели осмотреть лес и нанести на карту реку, и спросил его о размеры и течение реки. Все это, по мнению нетерпеливого инженера, было пустой тратой времени и не имело никаких последствий. Однако индеец либо не смог, либо не захотел предоставить желаемую информацию. По его словам, река была быстрой, она была не слишком широкой, и ее можно было бы пересечь, если бы не дьяволы по ту сторону. Кроме того, по его словам, река, согласно преданию, протекала через «дыру в земле», хотя он лично об этом не знал.

— Он все еще что-то подозревает нас в чем-то, — заявил Бельмонт, — и он знает об этом районе гораздо больше, чем признается. Держу пари, что его месторождение находится вон за той рекой. Почему бы тебе не спросить его прямо? Какой смысл ходить вокруг да около?

— Да, я думаю, он все прекрасно знает, — согласился Торнтон. — Теперь я собираюсь преподнести ему сюрприз.

Повернувшись к знахарю, он резко потребовал объяснить, как, если лес полон дьяволов, человек-Павиан может безопасно туда попасть. Виноватое выражение удивления промелькнуло на морщинистом лице старика, он заерзал и, наконец, уклонился от прямого ответа, спросив, почему белый человек думает, что он когда-либо был там. Торнтон наклонился вперед и коснулся самородков на лодыжках индейца, указал на мешочек с камнем и метеоритом и пристально посмотрел индейцу в глаза.

— Я, теллум Пайман, найду это место, — заявил он. — Я, сабби Пейман геттум поджигает реку рокстоун-топсайд.

Знахарь отступил назад, украдкой огляделся по сторонам, а затем, словно поняв, что ему не удастся одурачить белых людей, признался, что дружит с дьяволами, что владеет чарами, которые делают их бессильными причинить ему вред, и, в довершение всего, предложил себя в проводники и сказал, что они вдвоем отправятся к тому месту, где он раздобыл золото в обмен на волшебную луну, создающую огонь.

— Молодец старина Билликинс! — Воскликнул инженер. — Он не дурак. Эта линза для него лучше, чем все золото и железо.

— Кажется, я начинаю понимать, — задумчиво произнес Торнтон.

— Он продолжает заниматься этим дьявольским бизнесом, чтобы помешать своим людям последовать за ним в буш, играет на их превосходстве в своих собственных целях. И теперь, когда волшебство «кремня и стали» начинает становиться старой сказкой, он стремится заключить любую сделку, чтобы получить немного нового волшебства. Я думаю, река, о которой он говорит, — это река Белмонт.

— Черт бы побрал эту реку! — Засмеялся его друг. — Давай отправимся за золотом. Спроси старого негодяя, можем ли мы пойти завтра.

Но Павиан в ответ покачал головой. Он и слышать ничего не хотел о таком плане и настаивал на том, что у индейцев должно быть время на приготовления, что они должны устроить пир и отпраздновать визит белых людей и приобретенные ими богатства, и если они отправятся в путь, не умилостивив предварительно злых духов, это приведет к катастрофе.

Спорить или уговаривать было бесполезно. Шаман был непреклонен, и, несмотря на нетерпение Бельмонта, Торнтон убедил его, что единственный выход — согласиться с планами Павиана.

— Он может вообще отказаться, если мы этого не сделаем, — заявил он. — Хотя он играет на суевериях индейцев ради его же блага, он такой же суеверный, как и любой из них, и мы должны потакать ему.

С наступлением темноты праздник начался. Индейцы, одетые во все свои церемониальные наряды — короны из перьев, мантии из плюмажей, погремушки и танцевальные палочки, с отвратительно раскрашенными телами и лицами, гарцевали и скакали под прерывистый отблеск костров и пульсирующий грохот барабанов. Какими бы дикими они ни казались, ауримеоны были добродушны, счастливы и веселы, и вскоре они настояли на том, чтобы белые люди присоединились к пирушке.

Торнтон, давно знакомый с обычаями индейцев, сразу же согласился, надел головной убор из перьев, схватил трость для танцев и вскоре уже кричал и гарцевал с лучшими из них. Но Бельмонт удержался. Он почувствовал себя неловко, решил, что все это — сплошная глупость, и поклялся, что лучше пусть его повесят, чем он выставит себя ослом.

— Забудь об этом! — крикнул исследователь, прервав танец. — Индейцам это понравится. Мы хотим, чтобы наши отношения с ними были как можно более прочными. Просто забудь, что ты степенный и достойный житель Нью-Йорка, и стань на время дикарем. Это и вполовину не так нелепо, как та чушь, которую вы несете на своих посвящениях в ложи.

Инженер неохотно согласился и вскоре он проникся духом веселья, и, включая капитана лодки-метиса Джозефа, двух белых мужчин и Пианоготто, прыгали и кричали, а старый павиан, казалось, никогда не уставал и был самым жизнерадостным из всего своего племени.

Однако это была напряженная работа, и вскоре Бельмонт вышел из круга. Торнтон последовал за ним, и, незаметно проскользнув в свою хижину, они упали в свои гамаки.

Внезапно Бельмонт расхохотался.

— Что смешного? — спросил Торнтон.

— Мне просто интересно, — ответил инженер, — что мои сотрудники в офисе подумали бы, если бы увидели, как я развлекаюсь с этими дикарями.

— Очень просто, — усмехнулся Торнтон, — они бы подумали, что ты свихнулся.

— Черт бы побрал этих негодяев! — воскликнул Торнтон, выходя из хижины на следующее утро. — Я боялся, что это случится.

Бельмонт вскочил со своего гамака и выбежал на улицу.

— Что случилось? Что-нибудь не так?

Исследователь указал на группу женщин, стоявших вокруг огромного деревянного корыта. Все они деловито жевали и сплевывали в емкость.

— Готовят грязную пирушку? — пробормотал инженер. — Ну и что с того? Если им это нравится, почему мы должны возражать? Давайте соберем Билликинса и начнем.

— Если мы заставим его начать через неделю, нам повезет, — заявил его друг. — Они готовятся к пирушке, когда хорошенько напьются, и такие мероприятия часто длятся от недели до десяти дней.

— Вот, дьявол! — Воскликнул Бельмонт. — Давай займемся делом и посмотрим, не удастся ли нам вразумить их.

Они нашли знахаря дремлющим в дверях своей хижины, и на все мольбы Торнтона он только покачал головой. Он ударил себя по голове, настаивая на том, что было бы оскорбительно для духов и его гостей, если бы веселье прекратилось. Аргументы, угрозы, обещания — все было бесполезно. Частью программы было праздничное пиршество, и ничто не могло изменить планов индейцев и в конце концов Торнтон в отчаянии сдался.

— Это бесполезно, — объявил он. — Мы должны извлечь из этого максимум пользы. В конце концов, несколько дней не имеют большого значения. Если между ауримеонами и нашими пианоготто не начнется драка, все будет не так уж плохо. Я думаю, что отправлю наших проводников и носильщиков обратно, чтобы избежать неприятностей.

Однако Пианоготто наотрез отказались уходить. Они не собирались пропускать веселье, и, поняв, что он ничего не могут с этим поделать, исследователь уселся в тени хижины, закурил трубку и угрюмо наблюдал за приготовлениями индейцев.

Корыто с пережеванной маниокой было залито водой и оставлено бродить, пока не приобретет желаемый вкус, а индейцы слонялись без дела, бездельничали и спали, забросив все дела и ожидая, когда закончится день и начнется веселье. Естественно, двое белых мужчин были фактически пленниками, пока оргия не закончилась, потому что без проводников и носильщиков они никуда не могли пойти. Но ничто не мешало им бродить там, где им заблагорассудится, и Торнтон предложил им самим провести небольшое исследование.

Это устроило инженера, и они вместе отправились в путешествие. Не успели они пройти и дюжины ярдов, как к ним присоединился Джозеф, заявив, что он не будет принимать участия в празднестве, и объяснив, что его вождь запретил кому-либо из жителей его деревни использовать пейварри, поскольку его народ был почти уничтожен во время оргии прошлой ночью.

— Парень из «сухого закона»? — Рассмеялся Бельмонт.

— Ну что ж, я рад, что мы можем положиться на одного трезвого человека. Никогда не думал, что стану сторонником трезвости, но как черт возьми, пейварри мог уничтожить индейцев?

— Кенайма, — ответил Торнтон. — Если индеец получит в пьяном виде начинается драка, в результате которой погибает человек, индийский закон требует, чтобы убийца и все члены его семьи были уничтожены. Более того, эта месть должна быть осуществлена Кенаимой, человеком, который, согласно определенным обрядам, считается одержимым Кенаймой, или духом кровавого мстителя. Он может быть либо тигром Кенаима или «камуди» (змея) Кенаима, но в любом случае он должен выследить и уничтожить свою жертву определенными предписанными способами: ударом дубинки, если это тигр-кенаима, или удушением, если это камуди-кенайма. Кроме того, во время охоты на человека он не должен видеть живое существо или разговаривать с ним, ибо, согласно индейским верованиям, если он это сделает, то должен убить несчастного, которого встретит. Когда ему, наконец, удается достичь своей цели, он должен проткнуть палкой тело своей жертвы и слизать с него кровь, чтобы вернуть себе статус обычного человека. В противном случае, считается, что в нем навсегда поселится дух Кенаимы, и он будет буйствовать, убивая всех, кого встретит.

— Приятный, жизнерадостный попрошайка, — прокомментировал БельМонт. — Но я пока не вижу, как закончится этот вечер. Таким образом, было бы уничтожено целое племя. Что помешает преследуемому поменяться ролями и убить преследователя?

— Этому ничто не мешает, кроме суеверий индейцев, их твердой веры в сверхъестественный характер кенаимов и того факта, что если один мститель будет уничтожен, другой немедленно пустится в погоню, — ответил Торнтон. — Для индийского убийцы нет никакой надежды избежать смерти от рук кенайма. Известно, что они выслеживают жертву в Джорджтауне и убивают ее на улицах. Причина, по которой деревня или племя могут быть стерты с лица земли, особенность Кенаимы в том, что родственники жертвы, естественно, начинают свою кенаиму один за другим, и таким образом начинается вражда, которая может продолжаться до тех пор, пока не будут уничтожены все члены общины. Вот почему я стремился избавиться от наших Пианоготто. Если они начнут драться с Ауримеонами в пьяном виде, кто-нибудь может погибнуть и начнется Кенайма. Тогда… Одному Господу известно, чем это может закончиться.

— У нас нет никаких шансов, не так ли? — спросил Бельмонт.

— Вряд ли. Я никогда не слышал о том, чтобы кенайма выследили или убили белого человека, и даже индейцы вряд ли могли бы считать нас родственниками Пианоготто или ответственными за них. Однако я не думаю, что возникнут серьезные проблемы. Чего я боюсь, так это того, что индейцы будут настолько измучены и больны после своего веселья, что мы задержимся на несколько дней или даже недель.

Разговаривая, трое мужчин пересекли полосу саванны и достигли опушки леса. В тот момент, когда они вошли в него, они поняли, насколько безнадежной будет попытка совершить долгое путешествие без проводников. Здесь было гораздо гуще, чем в любых джунглях, которые они видели до сих пор. Не было никаких видимых тропинок, и было почти невозможно двигаться в каком-либо направлении, не срезая путь. Здесь ничего нельзя было сделать, и, вернувшись по своим следам, они побрели через саванну к ручью, который Торнтон в шутку назвал в честь своего друга. Затем они пошли вдоль его берегов и обнаружили, что там, где он впадал в лес, можно было легко проникнуть в джунгли, потому что уровень воды был низким, а между водой и зарослями на берегах виднелась довольно широкая полоса песка и камней.

— По этому ручью можно было бы пройти далеко в лес, — заявил исследователь. — По всей вероятности, это и есть та река, о которой упоминал Павиан и которая образует границу со страной «дьяволов». Но она, должно быть, течет окружным путем, чтобы оказаться в пяти днях пути от деревни вон там.

— Почему бы нам не пойти по ней и не выяснить? — предложил инженер. — Мы могли бы сами собрать достаточно снаряжения, и Джозеф тоже мог бы нести груз. Уолтерс тоже пошел бы с нами, и мы могли бы забраться на шахту старого Билликина без его помощи.

Торнтон покачал головой.

— Нам троим не хватило бы еды на три дня, не говоря уже о пяти, — заявил он. — А что касается Уолтерса, то сегодня вечером он будет пьянее любого индейца. Эти полукровки еще хуже, чем чистокровные.

Однако вскоре они обнаружили, что даже если бы им удалось взять с собой достаточно припасов для путешествия, движение по руслу ручья было бы неосуществимым. Путь преграждала отвесная каменная стена, и ручей, протекавший у ее подножия, резко поворачивал на юг. Однако на противоположном берегу скалы были изломанными и неровными, и можно было бы пройти дальше, перейдя ручей выше по течению. Но так как было уже поздно и продолжать путь было бесполезно, все трое вернулись в саванну и деревню.

— Я уверен в одном, — заметил Бельмонт, который тщательно обследовал русло ручья и скальные образования. — Павианы не добывают свое золото из этой реки, но я готов поспорить на свою репутацию горного инженера, что в нем нет ничего стоящего или крупных самородков.

— Тут я с тобой согласен, — сказал Торнтон, — но я все же верю, что шаман действительно знает местонахождение сказочно богатых россыпей, о которых его предки рассказывали Рэли.

— Что касается меня, то я начинаю испытывать отвращение ко всему этому делу, — заявил инженер. — У меня нет ни малейшего желания верить в эту историю Эльдорадо или Маноа. Возможно, Павиан нашел россыпь или карман, но, скорее всего, он уже давно собрал все самородки. И, насколько нам известно, золото могло храниться в племени на протяжении столетий. Я начинаю понимать, что должен был пуститься в такую безумную погоню за гусем.

Торнтон рассмеялся.

— Не стоит себя корить. В любом случае, у тебя есть золотые яйца, которые снесла дикая гусыня. В деревне Ауримеона достаточно денег, чтобы оплатить экспедицию и получить неплохую прибыль в придачу. Если мы больше ничего не получим, то обменяем все золото, которым владеют индейцы.

— Возможно, несколько тысяч, — неохотно согласился с ним друг. — Но не целое состояние, как предполагалось.

К этому времени из деревни донеслись крики, которые говорили о начале пирушки.

— Нам лучше вести себя как незаметному игроку, насколько это возможно. И не забывайте обращать внимание на «нюансы». Если начнутся неприятности, мы сможем схватить их и связать в нашей хижине. — Затем, повернувшись к Джозеф, Торнтон предупредил проводников, взял с него обещание не прикасаться к спиртному и посоветовал ему не вступать в споры с другими индейцами и не обижаться на то, что они могут сделать или сказать.

Однако до сих пор ни один из соплеменников не предпринял достаточно активных действий, чтобы потерять контроль над своими чувствами, в то время как Пианоготто и полукровка Уолтерс стояли в стороне от группы.

— Я надеюсь, что они и дальше будут держаться вместе, а что касается остальных, — добавил он, — то нам будет легче следить за ними и загонять в угол, если они действительно попадут в беду. Привет! Где этот парень, наполовину ауримеонец?

Однако этого человека нигде не было видно, и Торнтон приказал Джозефу выследить его и не спускать с него глаз во время веселья, а также сообщить, если он проявит какие-либо признаки агрессивности.

Когда солнце село и наступила темнота, запылали костры, и с каждым часом индейцы становились все более неистовыми. Вскоре многие из них уже не могли твердо идти или даже держаться на ногах и бросались в свои бурдюки или на землю, где продолжали пить. Другие, все еще твердо стоявшие на ногах, начали выкрикивать хвастливые рассказы о своей храбрости и доблести и расхаживать с важным видом, насмехаясь над окружающими и осыпая их оскорблениями. Однако на них не обращали особого внимания, хотя раз или два между двумя индейцами случались вялые потасовки.

Торнтон и Бельмонт также заметили, что ни у кого из ауримеонов не было оружия, и они вели себя должным образом. Даже женщины и дети безудержно пили, и вскоре вся деревня была вовлечена в отвратительную оргию.

Двое белых мужчин держались в тени, стараясь следить за движениями капитана лодки и Пианоготто, в то время как Джозеф бесшумно скользил взад-вперед, зорко наблюдая за Ауримеоной-полукровкой. Несколько раз женщины подзывали Арекуну и уговаривали его выпить. Каждый раз Джозеф хитро соглашался и, делая вид, что пьет спиртное, выплескивал его на землю, как только женщины отворачивались.

— С ним все в порядке, — заявлял Бельмонт. — Они настроены серьезно, и я не думаю, что в конце концов возникнут какие-то проблемы. Кажется, они все успокаиваются.

— Они слишком пьяны, чтобы даже разговаривать, — прокомментировал Торнтон. — Большинство из них лежали, как свиньи в своих хлевах, и так много женщин были пьяными, что не так уж много разговоров шло по кругу.

— Ей-богу, у меня есть план! — воскликнул инженер.

— Что помешает нам вылить остатки выпивки из корыта? Аборигены слишком пьяны, чтобы что-либо заметить. Мы можем подкрасться незаметно и опустошить запасы, и они подумают, что сами их использовали.

— Хорошая идея, — согласился Торнтон. — Но если ты или я попробовали бы, нас бы тут же поймали. Мы позволим Джозефу попробовать. Он может подойти к корыту с тыквой, как будто хочет подкрепиться, и когда никто не смотрит, Боже правый! Ад вырвался на свободу!

Из группы индейцев, собравшихся у одного из костров, послышались дружные крики и пронзительный визг. Группа мгновенно превратилась в дерущуюся массу, и американцам хватило одного взгляда, чтобы понять, что Пианоготто попали в беду.

Двое мужчин мгновенно бросились вперед, но прежде чем они успели добраться до места драки, к ним подбежал Джозеф.

— Мне было очень плохо! — Задыхаясь, выпалил он с дикими глазами и возбужденным видом. — Парень из Пианоготто убил человека из Ауримеоны. Ауримеона приготовила для киллума все Пианоготто!

Расспрашивать о подробностях было некогда. Худшие опасения белых оправдались, и убийство свершилось. Самым важным сейчас было предотвратить дальнейшее кровопролитие и разнять дерущихся, прежде чем все Пьяноготто будут убиты. Пробиваясь сквозь дерущихся пьяных дикарей, Торнтон и Бельмонт добрались до центра деревни. На земле лежал мертвый Ауримеона, его голова была раскроена ударом мачете, а над телом стояли трое Пьяноготто, капитан лодки и Ауримеона-полукровка, у последнего из глубокого пореза на плече сочилась кровь. Им действительно повезло, что ауримеоны не были вооружены, и, хотя они намеревались уничтожить других соплеменников, они были настолько сбиты с толку, что действовали глупо и медленно.

С другой стороны, Пианоготто выглядели довольно трезвыми и пытались отступить, в то время как Уолтерс охранял их отход с окровавленным мачете в руках. Он схватил его за руку и в пьяной ярости удерживал ауримеона на расстоянии. Крикнув капитану, чтобы тот не наносил удара, Торнтон бросился вперед, за ним последовали Бельмонт и Джозеф. Но едва эти слова были произнесены, как капитан замахнулся своим оружием на ближайшего индейца и бездыханным повалил его рядом с поверженным соплеменником.

На краткий миг ауримеоны отступили, и, воспользовавшись этим, исследователь вырвал орудие из рук Уолтера, схватил его за шиворот и, крикнув остальным следовать за ним, пинками и тумаками заставил Пианоготто двигаться, а сам поспешил прочь с капитаном из деревни. Бельмонт, следуя примеру своего товарища, схватил ближайший Пианоготто и, толкая перед собой Ауримеону-полукровку, побежал с Торнтоном в темноту, за пределы света костра. Джозеф тем временем исчез, но мгновение спустя прибежал, неся ружье инженера и патронташ. Он понял, какой опасности они подвергались без оружия, и рисковал своей жизнью, чтобы вернуться в хижину и забрать ружье. Бельмонт полностью оценил смелый и продуманный поступок Арекуна, но у него не было времени на это. Он не мог выразить свою благодарность, потому что даже инженер знал, что всем им грозит смертельная опасность.

В деревне царило смятение. Ауромеоны были одержимы жаждой мести, и единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы как можно быстрее пересечь саванну и попытаться добраться до отдаленной деревни Пианоготто до того, как Ауромеоны придут в себя настолько, что смогут следовать за ними.

Это была отчаянная мера. Перед ними простиралась саванна, огромная, черная и бескрайняя, как спокойное море и войти в нее ночью без провизии и припасов было почти самоубийством, но еще большая опасность подстерегала их в деревне. Внезапно из деревни донесся жалобный крик, странный, леденящий кровь вопль: «Кенайма! Кенайма!» При этом ужасном слове Пианоготто съежились и задрожали, Джозеф издал тихий стон и вздрогнул, и даже прозаичный Бельмонт почувствовал странное покалывание на голове. Все понимали ужасный смысл этого пронзительного крика, и беглецы, не колеблясь, углубились в лабиринты непроходимой саванны.

Они спешили всю ночь напролет, и по мере того, как они шли, у капитана и Пианоготто проходило действие спиртного, и, шаг за шагом, они рассказывали, как начались неприятности. Ауримеона насмехалась над полукровкой, называя его отступником. Пианоготто встали на сторону своего спутника. Ауримеон ударил его и ранила в плечо, а раненый мужчина вырвал мачете у нападавшего и убил его. Затем появился Уолтерс и еще один Ауримеон был принесен в жертву, и в результате безжалостный Кенайма последовал за ними и Ауримеоны будут идти по следу до тех пор, пока не свершится возмездие.

— Похоже на сердечное прощание с золотой жилой, — заметил Бельмонт, когда они, спотыкаясь, двинулись дальше, а звуки, доносившиеся из деревни, стали слабыми и вскоре совсем пропали.

— Для нас это тоже будет прощанием, если нам не будет сопутствовать удача, — мрачно подметил Торнтон.

— Значит, ты действительно веришь, что они пошлют за нами Кенаиму? — Спросил инженер.

— В этом нет никаких сомнений, — уверенно заявил его друг, — есть две смерти, за которые нужно отомстить, а законы кровной мести священны. Держу пари, Кенайма уже напал на наш след.

Бельмонт невольно оглянулся и нервно сжал пистолет. Ему живо вспомнилось, что Торнтон рассказывал ему обо всем этом, но темнота была непроницаемой. — Ты ведь не думаешь, что он побеспокоит нас? — спросил он, словно желая успокоить самого себя.

— Они знают, что мы непричастны к убийствам.

— Я бы очень хотел, чтобы он этого не сделал, — сказал исследователь, — но я не могу знать наверняка. Согласно закону Кенаима, не только убийцы, но и все их семьи должны быть уничтожены. И Уолтерс, и этот раненый мужчина станут прямыми объектами мести, и поскольку Пианоготто были вовлечены в это дело, и поскольку мы помогли всем сбежать, я убежден, что, с точки зрения Ауримеоны, мы все в одной лодке.

— Чертовски веселая мысль, — проворчал Бельмонт.

— Если мы сможем добраться до Эссекибо и нашей лодки, я думаю, мы будем в безопасности, — продолжил Торнтон. — Я не представляю, как Кенаима будет преследовать любого, но только не настоящих преступников. Но до тех пор смерть подстерегает нас в каждой чаще, на каждом шагу. И есть еще одна причина, по которой я верю, что мы будем вовлечены в месть. Старик Павиан не постеснялся бы ни перед чем, чтобы заполучить мое зажигательное стекло. Не то чтобы он украл его, потому что эти индейцы честны, но он знает, что потерял все шансы заполучить его, показав нам золото, и если он сможет найти предлог, чтобы убрать нас с дороги с помощью Кенаимы, он сделает это, чтобы заполучить волшебную луну, как он ее называет. Меньше всего удивлюсь, если старик сам сдаст Кенаиму.

— Что ж, он или любой другой проклятый индеец, который попытается вмешаться в мои дела с кенаимой, получит заряд картечи, — заявил инженер. — Они поймут, что избиение белого человека — это совсем не то же самое, что стукнуть испуганного индейца по голове.

— Я надеюсь, до этого не дойдет, — тихо сказал Торнтон. — Это означало бы только, что мы станем жертвами другого мстителя. Но, конечно, если ты увидишь кенаиму, тебе придется стрелять, чтобы спасти жизни этих парней или наши собственные.

Несколько раз, пока они торопливо шагали проводник заблудился, и они бесцельно бродили в поисках тропы. Но с наступлением темноты проблем стало меньше, и наконец они добрались до небольшого ручья.

Глаза у них слипались от недосыпания. Они устали и натерли ноги, раненый индеец был так слаб от потери крови, что товарищи несли его на руках, и было очевидно, что необходимо сделать привал.

Тщательно скрывая свои следы, они повернули под прямым углом и, продираясь сквозь жесткую траву и сорняки, добрались до небольшой рощицы в ложбине. У них не было еды, и, хотя вокруг было много птиц, Бельмонт не решался стрелять, опасаясь выдать их укрытие возможным преследователям. Джозефу, однако, удалось поймать в силки птицу-трубача, и, несмотря на опасность, они развели небольшой костер и приготовили это существо. О сне не могло быть и речи, потому что все были слишком взволнованы, слишком живо реагировали на опасность, чтобы сомкнуть глаза. Как ни слаб был раненый, он заявил, что предпочел бы умереть от голода в чаще, и они возобновили свой утомительный поход.

Впереди шел Пианоготто. Позади него двигался раненый, поддерживаемый своими товарищами-индейцами. За ними шли Бельмонт, Торнтон и Уолтерс, а Джозеф замыкал шествие.

Все понимали, что до тех пор, пока они были начеку и двигались, они были в безопасности, ибо кенайма, как объяснил Торнтон Бельмонту должен сразить свою жертву предписанными методами. Весь долгий, изнуряющий, жаркий день они шли вперед. У них кружилась голова от солнца, недосыпания, голода и жажды, и даже неутомимые индейцы спотыкались и проявляли признаки усталости. Когда солнце село, Торнтон настоял на том, чтобы они разбили лагерь на ночь, потому что звериные тропы то и дело пересекали тропу, и пытаться двигаться дальше в темноте означало бы просто безнадежно заблудиться. И вот они снова свернули в сторону, надеясь найти укромное местечко, где была вода, и, чтобы лучше рассмотреть окрестности, поднялись на невысокий холм.

Джозеф был первым на вершине, и когда он обвел взглядом горизонт, то издал испуганный возглас и указал назад, на восток. Над морем колышущейся травы простиралась стена дыма, а под ней сверкали и прыгали огромные языки пламени, пожиравшие сухую траву. Саванна была в огне! Сильный ветер, дувший с востока, разгонял пламя, которое направлялось прямо на беглецов, и с каждым мгновением густой дым и мечущиеся языки пламени подбирались все ближе и ближе.

На короткое мгновение группа на холме замерла, завороженно глядя на эту новую опасность. Затем Торнтон обрел дар речи и стал выкрикивать приказы.

— Вырывайте траву, — крикнул он. — Затем подожгите ту, что на западе. Это наш единственный шанс. Мы должны бежать в лес. Ауримеоны пытаются нас уничтожить.

Мужчины лихорадочно вырывали траву и сорняки с холма, но прежде чем это было сделано, спустилась темнота, стал отчетливо слышен рев приближающегося пожара, и пламя озарило саванну ярким светом, в то время как удушливый дым заполнил легкие беглецов. Осветив опоясывающую их полосу растительности, исследователь и его спутники попятились как можно дальше от жара. Поднялся ветер, трава быстро загорелась, и, прежде чем начавшееся столкновение достигло холма, в полумиле от него людей укрыл широкий участок обугленной и почерневшей земли. Это был старый трюк равнинников, и он сделал свое дело. Нельзя было терять ни минуты, и хотя земля все еще местами пылала, то тут, то там куст или небольшое деревце вспыхивали над дымящейся землей, как факелы, отряд выскочил из своего убежища и поспешил в лес.

Босые ноги индейца ужасно болели от раскаленной земли, на них густо сыпались угли и искры, и все задыхались и кашляли от дыма. Задолго до того, как они достигли прохладной защиты леса, раненый индеец бросился на землю, опустил голову на колени и приготовился ждать своего конца. Он не мог идти дальше и предпочел смерть мучениям, которые испытывал.

— Мы не можем оставить его здесь, — заявил Торнтон. — Мы должны найти какое-нибудь место, где есть влажная земля или вода и зеленая листва, и разбить там лагерь на остаток ночи.

Джозеф сразу же вызвался поискать подходящее место и вскоре вернулся с известием, что нашел неподалеку заросли и небольшой пруд. Подняв раненого и почти неся его, отряд, спотыкаясь, последовал за Джозефом и добрался до небольшой рощицы, где растительность была не тронута огнем. Вода в бассейне была черной от пепла, обугленных листьев и густой от грязи, но для пересохших от дыма глотков и горящих лиц она была на удивление приятной. Измученные голодом и слабостью, люди удрученно сидели в укрытии чахлых деревьев. В течение суток они ничего не ели, за исключением тощей птицы-трубача, прошли пешком много миль и работали лихорадочно, изо всех сил, чтобы спастись от огня, но никто не произнес ни слова жалобы. Если бы им только удалось добраться до джунглей, они, возможно, были бы еще в безопасности, потому что там можно было бы найти дичь, семена и орехи, которые могли бы уберечь их от голодной смерти, и при условии, что кенайма не уничтожат их, они могли бы еще побороться за место под солнцем, путь к деревне Пианоготто и безопасность.

Сон, однако, был необходим, и было решено, что сначала один, а затем другой будут дежурить, пока остальные спят. Поскольку Джозеф, хотя и был самым молодым в группе, выглядел наименее уставшим, ему поручили дежурить первым. Бельмонт передал свое заряженное ружье ему.

Арекуна упал на землю и в следующее мгновение уже крепко спал, потому что, как и остальные, был совершенно измучен. Он смутно осознавал, как Джозеф разбудил капитана лодки, когда вахта индейца закончилась, а затем внезапно пришел в себя и невольно вскрикнул при звуке выстрела и ужасающего крика.

Вскочив, он увидел, что Торнтон и Джозеф тоже проснулись, а капитан стоял, дрожа, с безумным взглядом, держа в руке все еще дымящееся оружие.

— Ого! — Воскликнул он прежде, чем кто-либо успел задать вопрос. — Кенайма, иди сюда! Я вижу, как он убивает больного человека. Он приближается, как тигр. Я хочу выстрелить в него, но не могу, Ого! Кенаима — это правда!

Остальные обернулись. Одного взгляда было достаточно. Раненый индеец был мертв, его череп был проломлен страшным ударом.

— Первая жертва! — Воскликнул Торнтон. — Но где же… что это за люди?