Бесплатный фрагмент - Смотритель

«Секунда решает всё.

Секунда до — и секунда после.

Но иногда нужно просто сидеть и ждать».

Глава первая. Снова дома

Гул вертолёта за три года командировок въелся в череп Глеба. Такова работа фотожурналиста.

По нынешним временам любой прохожий с телефоном — летописец, смартфоны бойцов и гражданских выдают яркие оперативные кадры.

Но удел Глеба — не новость, а её крик: лица до — и лица после.

Ракурс, от которого пробирает.

Он снимал войну крупным планом.

Лица людей — за секунду до того, как их мир закончится, и лица других — за мгновение до того, как они отнимают чужой мир.

Последний кадр сломал его. Глеб тогда опустил камеру. Впервые за три года рука затряслась так, что картинка запрыгала в видоискателе.

Он вернулся из командировки в пустую питерскую квартиру, «где есть свет, газ, телефон, горячая вода, радиоточка, пол — паркет».

В прихожей пахло кофе — месяц назад он неплотно закрыл банку. Запах, тёплый и доверительный, теперь казался издевательством. Глеб скинул ботинки, поставил их у порога, как всегда.

Зашёл в маленькую комнату с чёрными шторами — в фотостудию, где пахло старым деревом. Вытащил из флешки всё, что снимал в последний рейс, скинул на жёсткий диск, подписал «Архив».

Засунул камеру в сейф, повернул ключ — механизм щёлкнул сухо и окончательно.

Глеб встал, упираясь лбом в холодную дверцу, повторяя про себя: «Я свидетель. Я просто смотрю».

Ноги подкосились. Он сел на пол и не мог подняться. Не пугал даже холод паркета на бетоне.

Он смотрел в стену и перебирал лица — мирные, военные, детские.

У всех — матери, мечты, страхи.

Как можно было смотреть в глаза тому, кто дышит так же, как ты, — и нажимать на спуск?

Он знал — как. Но отказывался понимать — почему.

Два часа Глеб сидел и смотрел в одну точку — туда, где обои расходились по шву тонкой тёмной ниткой. Потом встал, подошёл к зеркалу — и не узнал себя. Серая кожа. Мешки под глазами. Взгляд чужого, уставшего человека.

«Не могу больше. Ни дышать. Ни смотреть. В глаза людям, которые теряют всё. И в глаза тем, кто делает это. Все они — люди. И всё это — своими руками».

Он вспомнил разрушенные дома, разбитые автомобили, тела на дорогах, могилы во дворах пятиэтажек. Глаза гражданских — пустые, как выбитые окна, лица солдат — слишком молодые для той тяжести, что выпала на их долю.

Глеб заварил чай, сел за стол.

В кармане коротко завибрировал телефон: два толчка, пауза, два толчка. Глеб не сразу понял, что это. Последние дни он вообще перестал различать звуки. И тишина питерской квартиры казалась неестественной.

Он взял трубку. На экране — редакционный номер. Сбросить? Пальцы замерли. Решил ответить.

— Алло.

— Глеб, привет. Ты как? — голос шефа отдела спецпроектов. Бодрый, деловой.

— Нормально.

— Слушай, тут задачка подоспела. Горячая. Теракт вчера на рынке, в серой зоне. Нам нужно репортажное фото — крупно, лица, эмоции. Понимаешь, о чём я?

Глеб закрыл глаза. Увидел дом без фасада. Дым. Трупы.

— Я сейчас не могу.

— Что значит «не могу»? — голос стал жёстче. — Кого мне посылать? Студента с зеркалкой?

— Посылай кого хочешь. У меня… — он запнулся. Слова не шли. Как объяснить человеку, что камера стала весить как гранитная плита? Что каждый щелчок затвора отдаётся в позвоночнике? — Руки трясутся. Не могу.

Молчание в трубке. Шеф, видимо, переваривал.

— Глеб, соберись. Ты всегда был…

— Был, — перебил Глеб. — Был. А сейчас — не могу.

— Отказ от задания — это серьёзно. Ты контракт подписывал.

— Знаю.

— Ладно, — Шеф помедлил. В его голосе появилась усталость — не та, что у Глеба, другая, редакционная. Усталость от того, что люди ломаются. — Бери отпуск за свой счёт. Неделю. Две. Месяц. Отойдёшь — позвонишь.

— Хорошо.

— Но ты вернёшься? — вопрос прозвучал не как приказ — как просьба.

Глеб смотрел на пустую стену. На обойный шов.

— Не знаю. — Он сильно зажмурился на секунду и резко открыл глаза. — Честно. Не знаю.

И нажал отбой. Положил телефон на стол экраном вниз.

Он всю ночь просидел на кухне — смотрел на ночной Питер. За окном город не спал. Город сиял огнями подсветки зданий, мостов и улиц.

За стеклом — проспект, мокрый, чёрный, с разводами от шин. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то закурил, чихнул, ругнулся — звук поднялся по шахте лифта, искажённый, как радиопомехи.

Глеб не спал толком третьи сутки.

Веки налились свинцом. Он начал клевать носом. Глаза плотно закрылись — и включился проектор.

Взрыв был негромким. Так всегда казалось — сначала тишина, потом толчок в грудь, потом уже звук, который догоняет, как поезд, который ты пропустил на переезде. Глеб упал на колени — не от страха, от ударной волны. В ушах зазвенело. Камера упала перед ним и ударилась о камни. Он поднял её, не глядя, накинул ремень на шею — пальцы двигались сами — привычка. Сел, прислонился к обломку стены.

Когда он поднял голову, мир уже изменился.

Дом, в который прилетело, стоял без фасада — как манекен без одежды. Внутри были видны комнаты: обои в цветочек, кухонный шкафчик, открытый, с банкой гречки на полке. Игрушечный мишка на подоконнике — уцелел, чудом. Дым шёл не оттуда, откуда должен был. Не из разбитых окон, а из-под земли. Канализация? Водопровод? Глеб не знал. Он просто снимал.

Потом увидел её.

Девочка сидела на земле — не на асфальте, асфальт кончился за три метра до неё, — и держала за руку женщину. Женщина лежала на боку, глаза открыты широко, рот приоткрыт. Девочка её трясла. Не сильно, не панически — так, как будят утром в школу: «Мама, вставай, опоздаем».

Глеб инстинктивно начал снимать.

Девочка была босиком. Одна туфелька валялась в двух метрах, вторая — на ноге, но с расстёгнутой застежкой она болталась, как сломанное крыло. Платье в горошек. Белый воротничок. Кровь на платье была — но не её. Женщина лежала в растекающейся луже, но девочка этого не замечала. Или не хотела замечать.

— Мама, ну мам, — сквозь гул в ушах до Глеба стали доноситься слова девочки. — Ты чего? Ты испачкалась. Идём дома помоем.

Камера дрожала у Глеба в руках — он это видел по пляшущей картинке, но ничего не мог поделать.

Женщина не отвечала.

Девочка наклонилась ближе, заглянула ей в лицо. Потом перевела взгляд на Глеба.

Ей было лет семь. Русые волосы, два хвостика, один растрепался, резинка держалась на волоске. Она смотрела прямо в объектив. Не моргая.

— Дяденька, — донёсся до него тонкий голосок, словно из глубокого колодца, и оборвался, будто девочка набиралась смелости. — А вы поможете мою маму поднять? Она тяжёлая. Я одна не могу.

— Да, да, — Глеб попытался встать, но ни ноги, ни руки не слушались.

Он по-прежнему продолжал снимать — палец на спуске, автоматически, как дышать. Девочка смотрела в объектив, а он снимал её взгляд. И в этом взгляде не было страха. Не было боли. Было только недоумение. Настоящее, чистое, детское недоумение: почему мама не встаёт? Почему не отвечает?

— Дяденька? — повторила она.

Глеб опустил камеру — та повисла на ремне.

Откуда-то стали появляться люди. Много людей.

— Сейчас, — Глеб не узнал свой голос. Голос сел. — Сейчас помогу.

Он не знал, кому это сказал. Ей. Себе. Той женщине, которая уже не слышала. Подошёл санитар, заглянул в глаза:

— Ты как?

— Норм, — Глеб повторил попытку встать. — Там девочка…

Санитар кивнул, подошёл к девочке, взял на руки. Она не плакала. Только смотрела поверх его плеча — на Глеба, на камеру, на маму.

— А игрушка? — спросила она. — Там мишка на окне. Я его забыла.

Санитар сказал что-то успокаивающее, понёс её к машине.

Глеб поднялся с трудом.

Он смотрел на женщину. Не мог отвести взгляд.

Ей было лет тридцать. Может, тридцать пять. У неё были красивые руки — длинные пальцы, аккуратный маникюр, бесцветный лак, облупившийся на указательном. Это всё, что он мог о ней знать. Всё, что осталось.

Потом подошёл другой человек, накрыл её простынёй. Глеб отвернулся.

Он смотрел на дом без фасада. На мишку на подоконнике. На банку с гречкой, которая так и стояла открытая, и кто-то засыпал её — доверху, с горкой, аккуратно. Хозяйка. Женщина с красивыми руками. Которая уже не закроет ни одну банку.

Глеб поднял камеру. Сделал один кадр. Мишка. Подоконник. Гречка.

Потом опустил.

— Па-сторонись! — его оттеснили два солдата с носилками.

Глеб открыл глаза.

Стены питерской кухни. Люстра с одной перегоревшей лампочкой. Окно.

Он сидел за столом. Один. В пустой квартире.

Минуту приходил в себя. Закрыл лицо ладонями. Просто сидел, надавив пальцами на глаза, пока перед ними не поплыли оранжевые круги.

«Почему я её снимал? — пульсировало в висках. — Зачем? Кому это нужно?»

Глава вторая. Не моё

Чай в кружке давно остыл — заварка дала горечь, тёмную, густую.

Глеб открыл форточку — ворвался холод, смешанный с запахом прелых листьев и выхлопных газов.

Раньше он не замечал этого запаха — он был фоном, воздухом, которым дышат, не думая. Теперь каждый вдох ощущался по-новому.

На том берегу Невы горели окна — десятки, сотни. В каждом — жизнь. Телевизор, ужин, ссора, страсти, тишина. Каждый светящийся квадрат казался ему укором.

Всё это казалось ему диким контрастом — эта жизнь, огни, эти люди, которые завтра пойдут на работу, и та жизнь в руинах и окопах.

Он подумал о том, чтобы уехать из страны совсем. Далеко. В Новую Зеландию, в Исландию, на Северный полюс — подальше от новостей, где люди убивают друг друга, подальше от лозунгов.

Он даже открыл сайт с поиском направлений. Экран ноутбука светился в темноте, курсор мигал в строке поиска. Но пальцы зависли над клавиатурой, так и не коснувшись клавиш.

«Бежать? Или просто спрятаться на время?» — он не знал. Он забыл, кто он… без камеры.

Как-то вечером, за два дня до отъезда, пришёл Андрей. Друг детства. Не виделись года два. С ним они начинали в фотокружке, вместе мечтали, вместе занимались боксом, вместе пили дешёвое пиво на крыше хрущёвки и клялись, что станут великими репортёрами. Тогда, на крыше, пахло раскалённым битумом и свободой. Всё казалось простым и лёгким.

Сейчас Андрей стоял на пороге с пакетом, в котором что-то позвякивало. Его куртка была расстёгнута, несмотря на октябрьский холод, а на лице застыло выражение человека, который уже всё решил и пришёл не советоваться, а утверждать.

— Глеб, я к тебе — разговор есть.

Они расположились на кухне. Глеб машинально нарезал колбасу, сыр, свежие огурцы — хрустящие, с пупырышками, — чёрный хлеб. Сало — с тонкой розовой прожилкой. Всё делал, как в старые добрые времена: руки двигались сами собой, отдельно от головы.

Андрей, не спрашивая, достал из пакета пластиковую банку с морковью по-корейски. Его фирменный жест, ещё с института: «Без острой морковки мужик не мужик». Поставил на стол.

— Ты где пропадал-то? — Глеб сел напротив друга.

Андрей молча разлил водку по стаканам — старым, гранёным.

Выпили по первой. Горькая, тёплая, с хлебным послевкусием. Выдохнули. Почувствовали приятное разливающееся тепло в груди.

— Помнишь Сомали, Галькайо, перестрелка на площади? — спросил Глеб.

Андрей замер. Не потому, что забыл. А потому, что не хотел вспоминать.

— Стояли тогда с камерами в двух метрах от кордона, — Глеб усмехнулся жёстко. — Оглянулся — а тебя уже нет. Меня просто сшибло с ног. Толпа. Я упал, а по мне уже люди бежали. А ты меня — за шкирку, как котёнка. И плечом прикрыл, когда палить по толпе начали. До сих пор шрам остался. И помню ярко — будто вчера было.

Глеб потрогал собственное плечо.

— Ты мне тогда жизнь спас, — с благодарностью сказал он. — Я этого не забыл.

— Да ерунда. Я другое вспоминаю. Йемен. Сану, дом на окраине. — Андрей разлил по второй. — Мы с тобой тогда здорово поспорили. Про наёмников. До хрипоты. Я — за, ты — против. Чуть не подрались. Ты сказал: работа не бывает просто работой, когда за неё платят кровью. А я сказал: не нам судить. Ты хлопнул дверью и ушёл. В ночь. Я остался. А через два часа прилетело. Дом рухнул.

Глеб молчал. Смотрел в стакан.

— Но ты вернулся, — Андрей криво улыбнулся. — Хотя я тебя послал. И говорить-то было уже не о чем. Вернулся — и нашёл меня… под завалом…

— Было дело, — сказал Глеб.

Андрей помолчал.

— Я к тому, — сказал он, — что мы тогда были молодыми идиотами. Думали, что правда дороже безопасности. А она в том — кто с тобой рядом. Я обязан тебе, друг.

— Да, брось… — Глеб качнул головой.

Помолчал. Отодвинул тарелку, глянул в окно. Прищурился:

— А помнишь нашего препода по истории?

— Ха, — Андрей поднялся, поправил воображаемые очки, вытянул указательный палец и заговорил нарочито старческим голосом:

— «Делай так, а не иначе. Ибо, сделав иначе — сделаешь не так».

И они рассмеялись — легко, впервые за вечер.

— А он был прав, — Глеб помолчал. — Я так и сделал.

— Что? — Андрей опустился на стул, снимая несуществующие очки.

— Вернулся, — сказал Глеб.

Андрей чуть заметно качнул головой.

— Профессор бы тобой гордился.

— А хрен его знает, — Глеб хмыкнул. — Но звучит красиво.

И подумал: «А ведь если бы тогда… И никто бы не сидел на этой кухне. И не резал колбасу».

Они сидели и смотрели друг на друга.

— Глеб, я улетаю послезавтра, — Андрей повертел стакан в руках, посмотрел на свет сквозь мутное стекло. — Стамбул, потом Берлин. Поехали со мной.

Глеб уставился на друга. За окном шуршали шины проезжающих редких машин — мокрый асфальт, поздняя осень.

— Я думал об этом, — наконец ответил Глеб. Глаза красные, сухие, веки тяжёлые. — Я бывал там, Андрей. Язык знаю. Гамбург люблю… Улочки, кирхи, набережная, порт, речные паромы. Но… не могу.

— Почему? — Андрей не повысил голос, но в нём появилась та стальная нотка, которую Глеб помнил ещё с ринга. Та же интонация, когда он говорил: «Не падай, вставай, уклон-удар». — Объясни мне. Там можно работать, дышать, лечиться. Там нет этих… — он покрутил указательным пальцем, — новостей. Там люди живут.

— Живут, — Глеб согласно качнул головой. — Как-то я сидел в берлинском баре, пил отличное пиво, смотрел на улыбающихся людей. И всё бы хорошо, но я чувствовал, что между нами — стена. Бетонная. С колючей проволокой.

Он встал и заходил по кухне — узкой, с облупившимся подоконником, на котором когда-то стояла их первая общая фотокамера «Зенит». Сейчас на подоконнике стояла пустая банка.

— Они будут улыбаться, звать на барбекю, но ты всегда для них будешь «этим русским». Ты никогда не станешь своим. Даже через двадцать лет. Даже с безупречным произношением. А знаешь почему? — Глеб остановился и взглянул на друга. — Потому что, когда случится настоящая беда, что-то по-настоящему страшное, — ты для них будешь напоминанием, раздражителем. Они всё помнят. И ничего не забыли.

Андрей помолчал. Взял нож, покрутил в пальцах — лезвие блеснуло под лампой, — положил обратно.

— И мы всё помним, — буркнул он. — Всё, что ты сказал, — правда. Но есть другое. Понимаешь, если остаться здесь, можно с ума сойти. Можно сгореть. Я не хочу привыкать к смерти. Я не хочу, чтобы у меня дёргался глаз от хлопка двери. Я хочу… нормально жить. Пусть и среди этих «улыбающихся людей», которые меня никогда до конца не поймут.

Он налил себе, но не выпил, только сжал стакан.

— Знаешь сколько раз за последние два года мне становилось скучно, когда за день не убили хотя бы одного человека? Проверяя сводки с утра, я ловил себя на мысли: «А сколько трупов? Сегодня мало — только трое. Хороший день». Ты понимаешь, какой это диагноз? А там, может быть, я разучусь это делать. Может быть, я снова научусь радоваться тому, что просто светит солнце. Что просто кто-то смеётся.

Глеб присел. Посмотрел на друга — тот выглядел старше своих лет. Глубокая морщина между бровями, седина на висках, которой не было ещё года три назад. И взгляд — слишком прямой, слишком честный, такой бывает у людей, которые через многое прошли.

— Ты прав, — согласился Глеб. — Про диагноз — прав. Я тоже ловлю себя. Недавно увидел, как во дворе ребёнок упал с велосипеда. Мать подбежала, кричит. А я первым делом подумал: «Какой ракурс? Откуда свет?» Стоял и ждал, когда она начнёт плакать по-настоящему. Понимаешь? Ждал. Вот это — клиника.

Андрей налил и Глебу.

— Тост! Давай — За…!

Они звякнули стаканами, выпили. Огурец хрустнул на зубах Глеба — громко, как выстрел.

— А ты уже присмотрел себе работу? — спросил Глеб, чтобы сменить тему.

— Да, конечно. Помнишь группу журналистов из Евросоюза? — Андрей положил кусочек колбасы на хлеб, сверху горчицы.

— Те, что из баров не вылазили?

— Ну да. Я там с Генрихом сошёлся. Он мне и предложил работу. У них там как раз в новый отдел отчаянных ребят набирают. Снимать гуманитарные проекты на краю света, понимаешь? Школы в Африке, больницы в Азии. Всё такое. Жизнь, а не смерть.

— Понятно, — Глеб поднялся нарезать ещё сала. Нож скользил по бело-розовой кромке, и это монотонное движение успокаивало его. — Куда-то уехать точно надо. Но я решил уехать не насовсем. На месяц. В глушь. Без людей. Палатку поставлю.

— А куда именно планируешь? — Андрей откинулся на спинку стула.

— Планирую, — Глеб ухмыльнулся. — Куда-нибудь уехать далеко. Только не знаю куда.

— В Норвегию? В Исландию? Там сейчас фотографы нужны. Северное сияние, фьорды, туристы — благодать.

— Не хочу туристов, — Глеб покачал головой. — Хочу тишины. Чтобы людей — ноль. Чтобы ничего не напоминало.

Андрей задумался. Пожевал кусочек сала. Потом щёлкнул пальцами — вспомнил что-то важное.

— А знаешь, может на острова в заливе. Там маяки. Не пальмы, конечно, но там точно ни души. Сурово, дико, для твоей перезагрузки — то, что надо. Тишина, ветер, вода. Народу почти никого. Ни тебе новостей, ни людей, ни стрельбы.

— И как туда попасть? — Глеб поднял бровь.

— У погранцов разрешение получишь и — вперёд. На катере. Где отходит — найдёшь. Месяц-другой. Никто не побеспокоит.

Глеб молчал. Смотрел в окно.

— Я подумаю, — кивнул Глеб. — Ладно, давай лучше выпьем.

Андрей молча разлил по третьей. Глеб поднял стакан, взглянул на друга — тот уже держал свой на весу.

— За парней, — сказал Глеб.

— За тех, кто не вернулся, — добавил Андрей. — За парней.

Выпили молча. Не чокаясь. Поставили стаканы на стол. Помолчали секунд восемь. Потом Андрей крякнул, потянулся к хлебу, поперхнулся и закашлялся.

— Ну ты только хорошо подумай, — проговорил он, отдышавшись и постучав себя кулаком в грудь. — В октябре? Там же шторма, ветра, холод…

— Не привыкать. А вообще идея хорошая. Поснимаю суровую природу, камни, волны, закаты. Никаких лиц. Никаких глаз. Только ветер и вода. Я должен отвыкнуть от людей, Андрей. От того, что они творят.

— Ты уверен? — Андрей внимательно разглядывал друга. Одновременно с сомнением, уважением, и чем-то похожим на зависть. — Думаешь у тебя получится?

— Думаю.

Андрей отодвинул тарелку, поднялся и обнял Глеба. Крепко, по-мужски, хлопнул ладонью по спине — так они делали всегда перед тем, как выйти на ринг.

— Я позвоню через месяц. Надумаешь — прилечу и лично вытащу. Понял?

— Понял, — голос Глеба дрогнул, но он проглотил эту дрожь.

Они выпили еще по одной. Глеб резал колбасу, Андрей смотрел в окно на мокрый, блестящий проспект.

— А ты чего так и не женился? — спросил Глеб, не глядя на него. — Вроде и баб вокруг тебя всегда хватало.

Андрей усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Много. А толку? Всё как по учебнику: сперва им нравится, что я рисковый, что паспорт весь в штампах. А потом начинается: «Ты где пропадал? Почему не позвонил? Что у тебя в голове?»

— Ну, нормальные вопросы. — хмыкнул Глеб.

— Нормальные, — согласился Андрей. — Только я не умею на них отвечать. Я умею молчать. А женщинам нужны слова. А я словами… так себе.

Глеб поднял голову.

— Ты и со мной часто молчишь. Я привык.

— Ты другое дело. Ты — брат. С тобой можно молчать. А с женщиной — нет. Она начинает думать, что ты её не любишь, что ты холодный, что ты… — он не договорил.

— Что ты что?

— Что ты сбежишь. А я и правда сбегал. Каждый раз. Как только чувствовал — хочет слишком многого. Не денег — души. А у меня души на двоих не хватает. Себе — едва-едва.

Он замолчал, взял стакан, повертел в пальцах.

— Есть одна… но я её даже никуда не звал. Потому что знаю: всё равно всё испорчу. Лучше не начинать.

Глеб хотел спросить — кто? Но Андрей встал, подошёл к окну, заложил руки за спину.

— Ладно. Не об этом разговор. Поедешь на острова — езжай. А я, может, в Берлине останусь. Там хотя бы никто мозг не будет выносить. И это самое хорошее.

Они просидели до рассвета. Говорили о старом: о том, как учились в полной темноте накручивать плёнку на катушки, как дымил их первый дедушкин увеличитель, как чёрно-белые отпечатки пахли уксусом. И как Андрей разбил свой первый объектив о бетонный пол в подъезде.

Под утро Андрею вызвали такси.

— Пока, брат, — Андрей сжал плечо Глеба.

— Пока. Доберёшься — сбрось сообщение.

— Обязательно.

Дверь закрылась. Шаги на лестнице затихли.

Глеб смотрел на закрытую дверь. Андрей всегда уходил так — стремительно, на бегу: «Всё, пока!»

Ещё в детстве, когда после фотокружка они неслись по мокрому асфальту, Андрей вырывался вперёд и кричал: «Догоняй, тормоз!» Глеб догонял, толкал его в спину — и они летели в траву, в лужу, захлёбываясь хохотом.

Потом, уже взрослыми, в командировке в Каире, Андрей простудился. Два дня пролежал в какой-то деревне у местной знахарки с температурой под сорок, бредил — по-русски, по-английски, по-французски: на всех языках, которые знал, и на нескольких, которых не знал. Глеб сидел рядом, менял мокрые полотенца на его лбу, смотрел, как знахарка лечит друга травами, и ждал, когда за ними приедут. Андрей открыл глаза, уставился на него мутным взглядом и прошептал: «Глеб, если я сейчас помру — похорони меня здесь. Здесь тепло. Земля мягкая. И памятник не ставь. Просто посади пальму. Я люблю пальмы».

Глеб тогда засмеялся. Андрей — следом, хрипло, но всё же. А дней через пять они уже снова были на задании.

Сейчас, оставшись один, Глеб не засмеялся. Он подошёл к окну — Андрей уже садился в такси. Хлопнула дверца. Машина растаяла в потоке огней.

«Не нужна тебе пальма, Андрей», — подумал Глеб.

Он постоял посреди кухни. Подошёл к столу. Налил водки. Выпил залпом. Покрутил стакан, взглянул в окно. Поджал губы. Горько, как в первый раз, только без хлеба, без огурца, без друга напротив. «Не моё», — сказал он вслух, будто пробуя слово на вкус. Закрутил пробку, убрал бутылку в холодильник.

Подошёл к шкафу, достал старый большой туристический рюкзак цвета хаки и начал собирать вещи. Потом открыл сейф и вынул камеру. Повертел в руках. Положил обратно. Достал снова. Вздохнул и сунул в рюкзак: «Только для природы».

Глава третья. Прибытие

Катер назывался «Микроб» — название было нанесено белой краской на борт криво, дрожащей рукой. И, вероятно, под хорошим настроением. Глеб стоял на палубе, втянув голову в плечи от пронизывающего ветра, который лез под воротник, под манжеты, в каждую щель. За девяносто минут хода от материка он успел промёрзнуть. Даже сквозь термобельё и мембранную куртку. Глеб держался за скользкий поручень, стоя у фальшборта. Под ногами дрожала палуба — вибрация поднималась от кормы, от мотора, который работал на пределе, с надрывом. Казалось, ещё минута — и он выплюнет поршни, но мотор держался. Упрямо. По-живому.

Капитан, старый моряк с суровым лицом — глубокие морщины, будто вырезаны ножом на старой доске, — молча курил в рубке, иногда поглядывая на навигатор. Табачный дым смешивался с запахом солярки и мокрой робы. От выхлопа дизеля першило в горле. Глеб зажмурился — на секунду ему показалось, что он снова на броне, снова в движении, снова там. Открыл глаза — вокруг была вода. Только вода.

Волны били в борт с глухим упорством, и Глебу казалось, что катер вот-вот развалится прямо здесь, на середине залива. Но «Микроб» упрямо шёл вперёд — старый, залатанный, живучий.

— Вон они, встречают, — махнул рукой капитан куда-то вперёд, когда из серой пелены показался берег.

Глеб прищурился. На бетонном причале, куда катер швартовался с трудом из-за волн — борт тёрся о резину покрышек, — стояли двое.

Мужчина лет пятидесяти восьми, коренастый, в старом рыбацком бушлате и ярко-оранжевых непромокаемых штанах. Всем своим видом он излучал добродушную основательность. Издали было видно, как он переминается с ноги на ногу, не от холода — от привычки двигаться.

Справа от него — девушка. Молодая, лет тридцати, в тёмно-синем пуховике и высоких берцах. Волосы собраны в тугой пучок, лицо серьёзное, даже хмурое — такое бывает у людей, которые привыкли решать всё сами и не ждать помощи.

«Вот, наверно, и „хозяйка“», — Глеб вспомнил, что когда оформлял пропуск в погранслужбе, его долго расспрашивали, предложили именно этот остров и сказали, что «хозяйка» разрешила, и потом подписали документы.

В руках «хозяйка» держала планшет — поглядывала на него с видом человека, который терпеть не может ждать. Увидев гостя издалека, она засунула руку поглубже в карман.

Рядом с ними — квадроцикл с металлическим прицепом, гружёным пустыми канистрами и ящиками. Ветер трепал брезент, натянутый сверху и закреплённый верёвками.

Глеб спрыгнул на скользкие камни — подошва скользнула по мокрому бетону, нога поехала, и он едва не рухнул, растопырив руки.

Мужчина успел, перехватил его за локоть — сильная рука, привыкшая к канатам и лебёдкам.

— Осторожнее! Здесь скользко, каждый год кто-то купается. Я — Борис, смотритель маяка. — Рукопожатие крепкое, широкая ладонь, тёплая даже на ветру.

— Глеб, — представился он.

— Знаю, с берега предупредили. Турист на месяц, да? — Борис улыбнулся, и улыбка была такая искренняя, без подвоха. — Рюкзак брось пока вон на ту скамейку, чтоб не мешал. А это Юна. Она у нас тут главная.

Девушка даже не протянула руку. Только кивнула, коротко окинув Глеба оценивающим взглядом — от рюкзака до ботинок, от небритого подбородка до красных ушей. Взгляд этот был не злым, а скорее профессиональным: «живой — не живой, проблемный — не проблемный, надолго ли».

— Палатка где? — спросила она. — Спать-то где будешь?

Голос был ледяным — как вода в заливе в середине октября.

— Есть. В рюкзаке, — Глеб похлопал по лямке. — И спальник.

— Хорошо. Ставь подальше от метеостанции. Режим.

— У меня туристическая, я не…

Но Юна уже отвернулась к катеру.

— Борис, грузи топливо сначала. Потом продукты. У нас по плану до обеда проверить крепления на вышке.

— Слушаюсь, шеф, — без тени сарказма ответил Борис и подмигнул Глебу. — Она строгая, но справедливая. Привыкнешь.

Вдвоём они загрузили в прицеп шесть канистр с дизелем. Канистры глухо стукались друг о друга. Три коробки консервов — тяжёлые, жестяные, с этикетками. Мешок картошки — килограммов тридцать, не меньше. Несколько пакетов с крупой. Медикаменты в пластиковом ящике с красным крестом.

Юна сверяла по планшету каждую позицию, отмечая в списке стилусом — короткое, сухое движение. Ветер вырывал выбившиеся пряди волос из её пучка, но она не обращала внимания, только отмахивалась иногда, как от надоедливой мухи.

— Здесь не хватает одной канистры масла для генератора, — она взглянула на капитана. Голос стал жёстче.

— Привезу в следующий раз, — крякнул тот, перебросив через борт последнюю верёвку. — На складе не оказалось. Заказ пришёл не полностью.

— В субботу я уже должна была поменять масло. Я же просила. За две недели.

— Юна, ты просишь каждый раз. Но я не могу тебе это родить. Есть — везу. Нет — не везу. Логистика хромает, понимаешь.

Она поджала тонкие губы и несколько секунд смотрела на капитана с такой тихой яростью, что Глебу стало не по себе.

— Предупреди меня заранее, в следующий раз. Хотя бы за сутки. — Она развернулась на каблуках. — Всё. Отчаливай.

Капитан крякнул, посмотрел на «Микроб» — на старую, облезлую посудину, на которой пришёл.

— А ты всё на этой развалине, — Борис кивнул на катер. Хитро прищурился. — Когда уже новый БГК получишь?

— Да всё принять не могут, — капитан досадливо махнул рукой. — То навигационные не те, то контракт пересматривают. Начальство, вишь. Зиму, наверно, на этом старичке отхожу. Если дизель доживёт.

— Доживёт, — Борис хмыкнул. — Он живучий. Как мы с тобой.

— Как мы, — согласился капитан. — Ладно, бывай, Борис.

— Бывай.

Капитан развернулся к рубке.

— Отчаливай!

Катер медленно отошёл, оставляя за кормой пенистый след.

Глеб проводил его недолгим, почти равнодушным взглядом. В рубке капитан, не оборачиваясь, достал спутниковый телефон — Глеб не разглядел силуэт, но подумал, что точно не рация. И тут же забыл об этом, повернувшись к катеру спиной.

Остров показался ему крошечным и пугающе чужим. Серое небо, серый залив, чёрный гранит — цвета смешались в однородную массу, и только старый красный маяк с белыми полосами стоял, как последний страж, как напоминание о том, что здесь всё-таки есть жизнь. Полосы на нём были выцветшие, краска облупилась кое-где, но маяк держался.

Глядя на него, Глеб автоматически прикинул кадр: низкая точка, небо в две трети, маяк по правилу третей. Усмехнулся про себя. Даже сейчас, без камеры, глаз ловил композицию.

Он подошёл к скамейке, взял рюкзак.

— Садись в прицеп, — бросила Юна. — Только аккуратно, там канистры. Можешь вон тот мешок подложить, там чистая ветошь. Борис — ты за руль.

— Ага. Глеб, держись. — Борис сел за руль, уже заводя квадроцикл. Двигатель рявкнул, перекрывая ветер, из выхлопной трубы повалил сизый дым. — Здесь дорог нет, но мы за пять минут домчим.

Глеб вскарабкался в прицеп, устроился между ящиками. Железо завибрировало. Запах солярки, резины и мокрого металла. Под пальцами — холодная сталь борта. Юна села сзади на багажнике квадроцикла, держась одной рукой за дугу, второй прижимая планшет к груди. Сидела ровно, смотрела прямо. При повороте её мотнуло, но она даже не охнула.

Квадроцикл подскакивал на кочках, и каждый камень отдавался глухим толчком в позвоночник. Глеб цеплялся за ящики, весело матерясь про себя. Впервые за долгое время он так глубоко вдыхал морской воздух — и чувствовал, как тело работает по-настоящему: не просто переставляет ноги, а борется, напрягается, живёт.

На глаза попался мох. Серо-зелёный, почти чёрный, он покрывал камни толстым слоем, скрывая острые края. Кое-где из мха торчали чахлые кустики — может, вереск, может, что-то ещё. Они давно засохли, но держались, вцепившись корнями в гранит. Как и всё здесь.

Ветер нёс запах йода и гниющих водорослей. Чайки не кричали — они кружили молча, высматривая добычу. А где-то в расщелине между камней звенела вода — невидимый ручей.

Глеб подумал: интересно, этому острову просто приходится терпеть людей. Наверное, как и его «хозяйке». И перевёл взгляд на Юну.

Юна поправила выбившуюся из пучка прядь. Ветер трепал её пуховик, но она, казалось, вообще не ощущала холода.

Борис остановил квадроцикл у двух строений.

Первое — современное, из светлого композитного материала, с плоской крышей и большими окнами, выходящими на залив. Чистое, аккуратное. Рядом — антенна, ветрогенератор с вращающимися лопастями и несколько белых коробок с датчиками. На крыше — солнечные панели, на двери табличка: «Метеорологическая станция „Остров Норд“. Посторонним вход воспрещён».

— Это мой дворец, — Юна спрыгнула с квадроцикла и кивнула на модуль с вызовом. — Жилой блок и рабочая зона. Там чисто, тепло. А тебе туда — сто метров против ветра.

Она открыла дверь, и Глеб мельком увидел внутри коридор, часть кухни — идеально вымытую раковину, кофеварку, полку с кружками, — шкаф с приборами и дальше — дверь, вероятно, в её личную комнату. Никаких безделушек, никаких фотографий. Функционально, аскетично, как операционная.

Второе строение — старое. Кирпичная сторожка у основания маяка. Дверь крашеная, синяя, облупленная — краска слезала полосами, словно старая кожа. Рядом — сарай, а под навесом поленница дров, сложенных аккуратно.

— А это моя резиденция, — Борис хлопнул по стене сторожки ладонью. — Печка, кабинет, две спальни, радио, тв. Рай для отшельника. Хочешь — ставь палатку вон там. Видишь, где бревно со столиком? Я там тебе место покажу, с подветренной стороны, чтобы не сдуло. — Он улыбнулся, и в уголках глаз собрались морщинки.

— Спасибо, Борис. — Глеб опустил рюкзак на землю. Услышал, как хрустнул гравий под тяжестью вещей, разгружаемых из прицепа.

Борис снял ящик и обратился к Глебу.

— Через час чайник поставлю — приходи. Юна чай не жалует, всё больше кофе, а я без чая не жилец. Ты точно на месяц?

— Посмотрим. — Глеб оглядел горизонт. Серый. Сплошной.

Юна уже тащила канистру к модулю от прицепа. Волочила её с явным усилием — жилы на шее вздулись, лицо покраснело от напряжения. Кряхтела, переставляла ноги в берцах по скользким камням, но не сдавалась.

— Ты поможешь или будешь любоваться? — бросила она через плечо, не оборачиваясь.

Глеб подошёл, взялся за вторую ручку. Канистра оказалась тяжёлой — литров двадцать. Даже вдвоём было непросто.

— Ты сама всё таскаешь? — спросил он, пыхтя и переставляя ноги, стараясь попадать в такт.

— Борис обычно таскает. А сегодня — ты.

— Логично. — Он поставил канистру рядом с модулем, выпрямился, хрустнув спиной. — А ты сама откуда? Из каких краёв?

Юна резко взглянула ему прямо в глаза. Вблизи он заметил, что у неё не просто серые глаза — а с зеленоватым отливом, как вода в заливе в солнечный день. Глеб на секунду опешил.

— С того берега, — Голос был ровным, без истерики, но каждый чеканный слог — как удар молотка. — И не хочу про него слышать. Всё. Понял?

Она смотрела не мигая. Глеб выдержал взгляд.

— Понял, — он коротко качнул головой. — Извините, что спросил.

— Не извиняйся. — Она отвернулась и взялась за канистру. — Просто не беси меня.

Она затащила канистру в модуль — Глеб услышал, как она загремела по полу. Потом хлопнула дверь.

Он остался стоять на ветру. Порыв ударил в лицо, холодный, солёный, злой. Где-то вдалеке закричали чайки — тоскливо, как сирены.

«Ну и привет, — подумал он, глядя на закрытую дверь метеостанции. — Месяц будет ещё тот».

Глеб поднял воротник и пошёл помогать Борису с разгрузкой и переносом вещей в, крытый шифером, сарай справа от сторожки. Внутри пахло старой древесиной, мышами и соляркой. Борис таскал ящики легко, приговаривая что-то себе под нос — похоже, какую-то песню.

— Борис, а что такое БГК? Вы с капитаном говорили.

Борис остановился, глянул на залив.

— Большой Гидрографический Катер, — сказал он неторопливо. — Для промеров глубин, для обслуживания маяков. Нам такой обещали уже три года как.

— А «Микроб»?

— А «Микроб» — старый работяга. — Борис хмыкнул. — Ему бы давно на покой, а он всё таскается. Как некоторые.

Глеб хотел спросить — «как кто?», но Борис уже подхватил коробку и понёс в сарай. «А, неважно,» — Глеб пожал плечами и взялся за мешок.

Разобравшись с последними ящиками, они остановились. Борис хитро подмигнул и указал Глебу на красивый вид за сторожкой, откуда открывался весь залив — до самого горизонта. Глеб перевёл дыхание. Борис молча смотрел на воду, потом взглянул на часы — старые, командирские.

— Пора, — сказал он негромко и двинулся к маяку.

Глеб оглянулся на залив. Чайки кружили над камнями.

— Что за расписание у тебя? — бросил он вдогонку.

— График прохода судов, — Борис не обернулся. — Кораблики по фарватеру ходят. Каждый день. Я их встречаю — иногда перекличку делаем.

Глеб не стал спрашивать дальше.

А позже подхватил рюкзак и отправился искать место для палатки. Камни хрустели под ногами, ветер свистел в ушах, и впервые за долгое время Глеб не слышал внутри себя гула вертолёта. Только свист ветра. Только холод. Только этот остров.

Глеб подошёл к бревну со стёсанным верхом — ловко придумано, отличная скамья и рядом столик из пня. Душевное место с видом на залив.

Мимо острова прошёл большой военный корабль. «Ничего себе кораблики, — промелькнула мысль. — Борис-то не простой пенсионер… А заслуженный».

Глеб усмехнулся своей шутке. На войне он привык, что у людей бывают разные обязанности, иногда странные.

Разбирая рюкзак и доставая палатку, Глеб наткнулся на кофр с камерой.

«Я же вроде её в сейфе оставил? — он повертел кофр в руках, — А, нет, я её точно забирал».

Глеб отложил пластиковую коробку на камень и начал ставить палатку.

Расчистил место, убрал камни и ветки, постелил под дно непромокаемую плёнку. Поставил палатку — серая, низкая, двушка. Забил колышки в каменистый грунт, натянул тент от дождя. Вход — с подветренной стороны.

Закончив, взял термос и сел на скамейку возле кофра с камерой. Долго смотрел на свинцовые волны и ветер. Чайки не кричали. Только ветер.

«Я мог бы утопить её прямо сейчас, — подумал Глеб о камере. — Взять, размахнуться — и в воду. Ко дну. К чёрту».

Он открыл кофр, достал камеру, взглянул на объектив — стекло чистое, только на кнопке дрожит капля воды. Дрожит рука? Да. Дрожит.

Он смахнул каплю и медленно огляделся: маяк, камни, залив… Паутина. Мокрая, натянутая между двумя стебельками, а в центре — крупная капля воды, в которой отражалось всё небо.

Щелчок затвора прозвучал как выстрел.

Глеб замер. Закрыл глаза. Думал, что вернётся тошнота, что он снова увидит лицо той девочки.

Ничего.

Где паника? Где лицо в видоискателе вместо паутины?

Ничего не произошло. Только где-то вдалеке волны шуршали галькой.

Глеб перевёл дыхание и сделал второй кадр. Третий. Пятый. Камера ещё послужит ему. Он бережно убрал её в кофр и полез в палатку. Долго ворочался. Поднялся. Выглянул из палатки.

Залив был чёрен — небо смешалось с водой, границы не видать. Только звёзды давали слабый свет.

В чёрной воде залива двигался силуэт. Низкий, тёмный, стремительный. Без огней, без опознавательных знаков. Не корабль — ни рубки, ни тени, только смутное пятно на сером фоне. Он скользил бесшумно, как тень, и через минуту растворился в темноте.

Глеб протёр глаза. Силуэт не вернулся.

«Померещилось», — подумал Глеб и полез обратно в палатку.

Сон срубил его только под утро.

Но долго спать не пришлось.

Глеб проснулся от того, что кто-то ходит по гравию. Выглянул — Борис нёс к бревну-скамейке старый алюминиевый чайник, три кружки и сухари.

— Вставай, — гремел он посудой. — Сейчас солнце выходить будет. Не проспи.

Глеб натянул куртку поверх футболки и вышел. Было ещё темно, но на востоке небо уже начало розоветь, наливаться светом.

Борис разлил чай — чёрный, крепкий, с дымком.

— Борис, а по ночам в заливе кто-нибудь ходит? — Глеб подошёл к скамье.

Борис не поднял головы. Поправил кружки.

— Бывает, — сказал он спокойно. — Военные. Ты видел?

— Не знаю. Может, показалось.

— Не показалось, — Борис выпрямился, глянул на залив. — Наши тренируются. Привыкнешь.

Глеб хотел спросить — как это, привыкнуть, — но на пороге модуля показалась Юна: непричёсанная, в растянутом свитере. Машинально вскинула голову к небу — определить облачность, нижнюю кромку, направление ветра.

Спустилась с крыльца — что-то приметила в кустах. Вернулась в модуль, вышла уже в резиновых перчатках и с пакетом. Подняла что-то из кустов. Воробья. Мёртвого. Откуда он здесь? Клюв приоткрыт, перья слиплись от вчерашнего дождя. Юна взяла птицу за лапу — двумя пальцами, сухо, словно пинцетом. Встряхнула и опустила в пластиковый пакет. Завязала. Подошла к мусорному баку, откинула крышку и с размаху швырнула внутрь. Туда же отправились перчатки.

Достала из кармана голубую вязаную шапку, натянула до бровей. Заскочила в модуль, вышла уже с вазочкой в руках — старой жестяной, с печеньем. И направилась к Глебу и Борису.

Ни следа отвращения. Ни жалости. Ни дрожи.

Она села на скамью, молча поставила вазочку, взяла кружку.

Глеб заметил, как Борис подвинулся, давая ей место — чуть ближе к пню.

— Ты его не закопала, — сказал Глеб. — Не присыпала камнями. Просто в мусорный бак?

Юна не обернулась.

— Птица мёртвая. Ей всё равно. А я не копаю могилы.

Он оценил её строгий профиль.

— Ты всегда так?

— Всегда. И это не только про птиц.

Глеб на миг представил: а если бы птица ещё дышала? — и сам же оборвал себя: да какая разница. Отвернулся к заливу.

Юна не смотрела на Глеба. Но когда он протянул руку за несколькими кусочками сухариков, их пальцы встретились. На секунду. Она не отдёрнула. Просто убрала руку.

— А вы чего не спите в такую рань? — спросил Глеб у Бориса.

— Я так-то всегда в пять встаю. — Борис отхлебнул чай. — Но когда синоптики обещают красивый восход, — он покосился на Юну с улыбкой, — мы специально выходим полюбоваться. Посидим, чай попьём без добавок, насыщенный — иван-чай.

Глеб глянул на Юну и осторожно взял одно печенье. Откусил — рассыпчатое, с маслянистым привкусом, тающее на языке. Второе. Третье — уже не откусывая, а просто отправляя в рот.

— Вкусное, — сказал он с набитым ртом. — Где берёте?

Борис хмыкнул:

— Это Юна сама печёт. Когда настроение есть.

Юна отмахнулась:

— Обычное курабье.

Отпила из кружки и отвернулась к заливу.

Глеб вздохнул. Тишина. Никто не звонит, никаких посторонних шумов, только природа. Идеально.

Солнце показалось из-за горизонта — водянистое, тёплое.

Оно вынырнуло в узкой полосе чистого неба между тяжёлым морем и низкими облаками — будто протиснулось туда, где его не ждали. И застыло.

Глеб зажмурился. Ему показалось, что он может так сидеть вечность. С чаем, с ветром, даже с этими двумя. И не надо никуда ехать.

— Красота, — выдохнул Глеб.

— Точно, — поддержал Борис.

— Просто выбора нет, — поморщилась Юна.

— Не просто. Когда нет выбора — это и есть жизнь. — Борис смотрел на залив. — И она неплохая, если присмотреться.

Три дня Глеб и Юна общались только по делу. Она отдавала короткие инструкции: вода в бочке, дрова за сторожкой, продукты в сарае, генератор не трогать. В туалет — к Борису, в душ — ко мне. Он кивал и делал.

Три дня Глеб не мог спать: просыпался в холодном поту, а утром делал вид, будто ничего не случилось.

Но постепенно он втянулся в местный распорядок. Дежурил по кухне. Ходил с Борисом в обход острова — иногда на надувной моторке — или помогал Юне с тяжёлой работой.

В один из дней, вернувшись в палатку, он поймал себя на мысли, что не думал о войне. Просто переставлял ящики, натягивал тросы, слушал, как Борис ругается на тарахтящий дизель. Лёг и долго не мог уснуть — но уже от переживаний, что завтра этого молчания не будет.

Оно пришло. Не сразу. К обеду следующего дня.

С тех пор он сам начал искать себе работу.

И даже поучаствовал в замене топливного бака: раз в год вертолётом завозили трёхтонную пластиковую ёмкость с дизелем и забирали отработанную, пустую.

Как-то в кармане завибрировал телефон. Глеб достал — Андрей.

— Ты где? — голос друга звучал бодро, почти весело. — Дозвонился наконец. Я уж думал, ты в тайгу ушёл без связи. И не сообщил. Договаривались же.

— Я на острове. В заливе.

— Серьёзно? — Андрей присвистнул. — Я же пошутил про маяки.

— А я нет. Ты предложил — я подумал.

Андрей помолчал секунду. Потом сказал тише:

— И как там?

— Ветрено. Холодно. Камни. Мох. И две странные личности. Смотритель и метеоролог.

— Хорошие?

— Не знаю ещё, — Глеб усмехнулся. — Ну, здесь хотя бы не стреляют. А ты как?

— Я в Берлине. С Генрихом. Он все уши прожужжал про свои гуманитарные проекты. Фотографы ему по-прежнему нужны. Не на войну — в школы, в больницы. В Африку. Снимать жизнь, а не смерть.

— Ну и что ты решил?

— А почему нет? — Голос Андрея стал задумчивым. — Мы с тобой, Глеб, столько лет снимали, как люди умирают. Может, пора поснимать, как они живут?

Глеб не ответил.

— Ладно, — Андрей вздохнул. — Отдыхай. Заслужил. И, Глеб… не пропадай. Звони иногда. ЭСЭМэСь. А то я тут один среди этих улыбающихся немцев — родную речь забуду и совсем страх потеряю.

— Ты его и не находил, — фыркнул Глеб.

— Это точно, — Андрей засмеялся — по-настоящему, по-старому, как в детстве. — Береги себя, брат.

— И ты.

Глеб убрал телефон. Перевёл взгляд на вечерний залив.

Вечерами Глеб сидел у палатки, грел руки над горелкой и смотрел на волны.

Или ходил к Борису — пить чай и петь песни под гитару.

Ночью Глеб всё ещё просыпался от тишины. Ветер стихал, волны замирали, и тогда становилось слышно, как дышит остров: где-то скрипит ржавая железяка, где-то шуршит галька, где-то стонет маяк. Глеб лежал в палатке, смотрел в брезентовый потолок и думал: «Здесь хотя бы понятно, что шумит. А там шумело всё сразу. И непонятно было — откуда смерть».

Пиликнул телефон. Глеб взглянул — Андрей: «Не замёрз?»

Глеб набрал: «Жив. Работаю над этим. Как сам?»

Ответ пришёл через минуту: «Норм. Фотки скидывай. Хочу посмотреть на твои камни».

Глеб улыбнулся уголками губ и убрал телефон.

По утрам, Борис выходил на лужайку перед сараем. Глеб сначала думал — курить. Но табачным дымом там и не пахло.

Борис делал зарядку. Странную. Медленные, текучие движения — как в восточных единоборствах, но без пафоса. Плавные переходы из стойки в стойку, дыхательные циклы, потом — взрывное движение, выпад, имитация удара. Потом снова замирал, стоя на одной ноге, закрыв глаза.

Глеб с двенадцати лет знал, что такое боксёрская стойка, как гудит голова и болит разбитая скула. Но он смотрел и не мог понять: что это за кино?

У него зачесались руки. Однажды он не выдержал.

— Борис, можно с тобой?

Борис открыл глаза. Хмыкнул.

— Присоединяйся.

Глеб размял шею и встал напротив.

Сначала Борис показывал. Глеб повторял — и чувствовал, как его тело, зажатое годами рабочей рутины, начинает отзываться. Не болью. Жизнью.

Потом они встали в спарринг. Не в полный контакт — так, обозначая. Борис двигался удивительно — и так, как боксёры, с подшагами, покачиваясь с ноги на ногу, и иногда по-другому — он перетекал, уклонялся не только корпусом, а всем телом. Глеб поймал себя на мысли, что не может его достать — Борис уходил от удара за секунду до того, как кулак достигал цели. Хотя боксёрскую технику Борису не мешало бы ещё подтянуть.

— А вот здесь ты пропустил, — улыбнулся Глеб.

— Ага, — Борис развёл ладони, — не успел.

— Ты не просто моряк, — Глеб вытер пот.

Борис пожал плечами.

— Всякое в жизни бывало.

— Покажи захваты.

Борис показал. Три простых движения, от которых Глеб, даже зная бокс, оказался на лопатках быстрее, чем успел моргнуть. А потом — освобождения. Глеб запоминал каждое движение.

— Зачем тебе это? — спросил Борис после тренировки, когда они сидели на камнях и пили воду из общей фляги.

— Да, понимаешь — привык к камере — единственное оружие. Может, пора учиться другому, — Глеб взглянул на свои руки. — Или не пора.

— Пора, — Борис хлопнул его по плечу. — Завтра в шесть. Не опаздывай.

Борис стал отдушиной. Мягкие разговоры не о чём. Приятный тембр голоса. Под который сладко засыпать. Вкусный чай разных сортов.

— Ну что, Глеб, — говорил он, наливая Глебу иван-чай. — Не скучно?

— Нет. Просто растворяюсь в окружающем. Намного лучше, чем там.

— Стрелял?

— Нет. Я же фотограф. Но это почти одно и то же. Когда ты в эпицентре — прилетает по всем.

Борис кивнул, наливая чай себе в железную кружку.

— А за что воевали? — спросил он негромко.

— По телевизору же всё объяснили.

— А на самом деле?

Глеб задумался.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Я просто снимал.

— А за бугор почему не уехал? — Борис не настаивал, просто спросил.

— Не хочу, — мотнул головой Глеб.

— Почему нет, если есть возможность.

— Не моё это.

— Родину любишь?

Глеб окинул внимательным взглядом Бориса. Сощурился и задал вопрос:

— А что такое родина?

Борис наклонил голову.

— Ты просто так спрашиваешь или ответа ждёшь?

— Ну, допустим, хочу знать твоё мнение.

— А мне везде хорошо, — Борис отхлебнул из кружки и добавил, — Где с родной душой поговорить можно.

— И где это?

— Да в основном здесь, на родине, — Борис улыбнулся одними глазами.

— Круг замкнулся, — Глеб склонил голову набок.

Борис поднялся, взял чайник, понёс подогреть.

— Я вот на флоте служил. Не воевал — слава богу. Но видел, как людей ломает одиночеством. Ты, Глеб, из другой оперы. Тебя, я вижу, сломало другим, чужим горем. Это тяжелее. Чужое горе нельзя перевязать.

— А Юна была врачом? — осторожно перевёл тему Глеб.

Борис быстро взглянул на него, помолчал, словно решал, можно ли говорить.

— Было дело. Теперь здесь. Меня терпит, потому что я не лезу.

— Я заметил — она что-то постоянно в кармане прячет, не знаешь что?

— Это личное — захочет, сама расскажет, — Борис отхлебнул из горячей кружки и зажмурился.

— А меня почему разрешила пустить?

— Ну ты же не нравоучения приехал ей читать, не лечить её, — смотритель маяка подмигнул Глебу. — Просто будь рядом. Может, это то, что ей нужно.

Вошла Юна. Окинула всех взглядом.

— Чаи гоняете? Хорошо, — и повернулась к Борису, — К нам ещё пассажир прибывает. Нина Петровна, вдова Николая. Так что, Борис, приготовь ей комнату.

— Понятно. Так я бывшую Колину комнату и отдам, — кивнул Борис. — Там с тех пор никто и не жил. Постель свежую застелю. А с какой целью прибывает, если не секрет?

— Руководство пригласило вещи и бумаги Николая разобрать.

— А что за срочность?

— Ты же знаешь, что маяк собираются переоборудовать в автоматический?

— Ну это старая новость. — Борис поёжился. — Когда это ещё будет.

Юна посмотрела на него внимательно.

— Через месяц, максимум два, строители заезжать начнут, технику будут завозить — официальное сообщение пришло.

Борис поднялся и застыл.

Повисла напряженная пауза.

Глеб переводил взгляд с одного на другого, ничего не понимая.

— Так, что же это — мы не нужны будем? — голос Бориса стал твёрдым.

— Метеостанцию оставляют, — Юна пожала плечами.

Борис сел.

— Так должны же были сообщить заранее… — застыл он в растерянности.

Глеб почувствовал себя лишним и потихоньку выскользнул из сторожки.

На следующее утро Глеб пришёл к модулю засветло. Юна сидела на крыльце, глядя на залив. На коленях — миска с кашей, в руке — ложка. Рядом — кофе в термокружке. Волосы распущены — впервые, и это делало её моложе и беззащитнее.

— Можно посидеть? — спросил он.

— Если молча.

Он опустился на ступеньку рядом. Юна не обернулась. Но ложка замерла на полпути ко рту.

— Ты будешь смотреть, как я ем? — спросила она.

— Не буду, — сказал он.

Глеб уставился на залив. Молчал.

Они долго смотрели на воду.

Юна отодвинула тарелку и заговорила первой:

— У тебя там, на причале, лицо было такое… потерянное. Думала, сбежишь на первом же катере.

— Думаю, не сбегу.

— Почему?

— Потому что здесь ты на меня орёшь как-то по-особенному. Это странное чувство.

Юна усмехнулась. Не колко.

— Ору я на всех одинаково. Борис подтвердит.

— Вот. Значит, я не особенный. И это честно.

Она взяла тарелку, кружку с кофе и поднялась.

— Ладно, хватит лирики. Хорошо, что пришёл. Идём, поможешь мне калибровать датчик ветра. Но сначала в сарай за запчастями.

— Хорошо, только куртку возьму.

— Окей, догоняй.

Глеб зашёл в сарай. Юна доставала с верхней полки ящик — встала на цыпочки, пальцы скользили по жести. Глеб подошёл сзади, протянул руку помочь.

— Не надо, — сказала она резко.

Он не успел отдёрнуть руку. Ящик поехал, Юна дёрнулась назад, ударилась локтем о его грудь. Взвизгнула — скорее от неожиданности, чем от боли.

— Я же сказала, — она отступила на шаг. — Не лезь.

— Я просто…

— Ничего не просто. Иди дыши свежим воздухом.

Глеб вышел.

Через минуту Юна выглянула из сарая.

— Там ещё два ящика. На той полке. Если хочешь помочь — помоги. Только предупреждай, когда заходишь сзади.

— Хорошо, — сказал он.

— И не дыши в затылок. Я этого не люблю.

Забрав всё необходимое, они отправились к ветряной вышке, где стоял датчик. Юна всё же не доверила Глебу ключи — дала планшет, показала, куда смотреть и что говорить. Сама полезла наверх.

Глеб держал планшет, она крутила гайки и что-то бормотала себе под нос. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что смотрел не на приборы, а на неё. На её руки — уверенные, точные. Каждое движение говорило о том, что этот человек досконально знает порученное ему дело.

— Юна, — крикнул он ей, — ты как-то сказала, что я тебя бешу. Я помню.

— Бесишь до сих пор, — крикнула она в ответ.

— Это честно с твоей стороны, — продолжил Глеб. — Но я хочу остаться. Ты не обязана меня принимать, разговаривать по душам. Я просто буду здесь. На острове. Помогать Борису чинить крышу, таскать канистры, смотреть на залив. Мне нужно немного времени. Просто пожить.

Юна остановила работу, посмотрела на Глеба.

— Что ты там бормочешь, я не слышу, — крикнула она.

Глеб добавил громкость:

— А, по-моему, я громко говорил.

— Когда крутишь гайки — надо крутить гайки и не отвлекаться на всякую ерунду, — Юна поправила куртку. — Так, что ты там говорил?

— Нет, ничего, — ухмыльнулся Глеб.

Он сделал неопределённый жест рукой, потеребил клапан кармана. Радостно вздохнул.

В кармане пиликнуло.

Андрей: «Как твои странные личности? Ещё не сожрали?»

Глеб: «Нет. Смотритель чаем поит. Метеоролог орёт. Но не страшно».

Андрей: «Значит, это всё — твоё. Держись. И давай фото».

Глеб впервые за три года не чувствовал себя лишним, и, именно, здесь, на острове.

А в субботу пришёл катер.

Глава четвёртая. Гостья

— Мам, ну какой маяк? — голос дочери звучал в голове. — Там связь-то хоть есть? Зима скоро. Зачем тебе эти старые бумаги? Отец умер почти год назад.

— Я не могу, Лена, — ответила Нина тогда в трубку. — Там его жизнь осталась. И моя.

— Ты с ума сошла! — не унималась дочь. — Жить надо здесь, сейчас, в Питере, а не на каком-то острове! Там кто-нибудь есть кроме охраны? А пристань там нормальная? Мама, не пугай нас! Тебе давно уже надо было к нам в Москву переехать. А ты всё откладываешь.

— Хорошо, доча, я подумаю, — успокаивала её Нина Петровна.

Она слушала и кивала, не открывая глаз. Дома, на питерской кухне. Билеты она уже купила. И договорилась с капитаном катера, возившим провизию на метеостанцию. Нина должна была сама разобрать вещи мужа — чужим рукам она не доверяла.

Николай умер год назад. Остановка сердца, сказали врачи. Скорая приехала с опозданием — пограничный маяк, до материка не близко. Она примчалась в больницу, но было уже поздно. Так и не услышала его последних слов. Не простилась по-человечески. А за двадцать лет, что он служил смотрителем, она приезжала к нему всего трижды: сперва боялась моря, потом стыдилась, а после привыкла жить одна. Нет, конечно, он сам приезжал домой в перерывах между вахтами. Но разговоры становились всё суше, будто по привычке.

Она жила одна. Походы в магазин — почему-то всегда брала две пачки творога, хотя съедала всего одну. Разговоры с дочерью по телефону, пара фраз с соседями или коллегами по работе — на оборонном предприятии длительные посиделки не приветствуются. Вечерние просмотры телевизора или чаепитие на кухне с листанием старых фотоальбомов. Ей просто необходимо было съездить на остров.

Катер «Микроб» отчалил от причала в девять утра. Нина Петровна сидела на верхней палубе на прямоугольном стальном коробе с плоской крышкой. Матрос подстелил ей для мягкости спасательный жилет. Она прижимала к груди большую хозяйственную сумку со сменным бельём и припасами.

Нине было пятьдесят три, и она впервые после смерти мужа возвращалась на остров.

Смотрела на удаляющийся берег и думала: «Правильно ли я делаю? Одобрил бы Коля? Он всегда говорил: „Красавица, остров это не твоё“. А я еду. Через год после смерти. Зачем? Сама не знаю».

Ветер трепал волосы, платок норовил сорваться. Она придержала его рукой. Подумала: «Может, затем, чтобы вернуться в прошлое, что-то понять? Может, здесь, на маленьком острове, и правда есть что-то, чего нет там, на материке?»

Катер тряхнуло на волне. Нина вцепилась в леер. Капитан крикнул что-то неразборчивое. Она не ответила. Поморщила нос — пахло соляркой, мокрым деревом и чем-то ещё — старым, рыбным, въевшимся в доски за десятилетия. Нина подумала: «Коля каждый месяц ездил этим катером. Он, наверное, привык к этому запаху. А я — не могу. И никогда не привыкну».

Капитан вышел из рубки.

— Нина Петровна, — крикнул он, перекрывая шум мотора, — Скоро будем! Маяк увидите первым!

Остров открылся сразу — весь, серый, низкий, поросший жёсткой травой и кустарником, с маяком на возвышении. Маяк был старый, чугунный. Белую краску с него давно съела соль. Рядом — два домика: метеостанция с антенной и кирпичный барак для сменных смотрителей.

Катер чихнул громче сирены и затормозил, ударившись о покрышки, навешенные на ржавые сваи.

Нина Петровна вздрогнула. Капитан начал отдавать команды суетившимся матросам.

Несмотря на их усилия, катер тыкался носом в причальные кнехты уже третий раз. Волна играла им, как щепкой. Нина Петровна держалась за леер и смотрела на остров. Тот нависал махиной, раздумывая — пускать или нет.

На причале стояли трое.

Мужчина в рыбацком бушлате поверх флисовой кофты. Правая рука покоилась на руле квадроцикла. Сзади прицеп, в котором лежали пустые канистры, сложенные коробки и мешки.

Рядом стояла женщина — сразу видно, из тех, кто не растеряется в любой передряге. Осанка прямая, взгляд спокойный. Синий пуховик висел на ней мешком, зато планшет в руке держала цепко — не вырвешь.

И третий — совсем другой. Высокий, жилистый, со светлой щетиной. Куртка цвета хаки. Он стоял чуть в стороне.