Бесплатный фрагмент - СЛЕД. Чужие вопросы

РОАЛЬД ЯРВЕН

СЛЕД. ЧУЖИЕ ВОПРОСЫ

Детектив, у которого закончилось терпение

Кто-то знает всё о человеческих вопросах
Но как отличить правду от хорошо составленного ответа?

ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть 1. АЛГОРИТМ ХОРОШИХ МАНЕР

Глава 1. Статистически незначимое событие

Глава 2. Запрос на бессмысленное

Глава 3. Женщина, которая не верила машинам

Глава 4. Две Елены

Глава 5. Человек без детей

Глава 6. Дождь внутри камеры

Глава 7. Пятый вопрос

Глава 8. Там, где нет двери

Часть 2. СЛЕДСТВИЕ В ОКНЕ ЧАТА

Глава 9. Коридор разрешений

Глава 10. Выгодное исчезновение

Глава 11. Дело номер ноль

Глава 12. Телефон, который не звонил

Глава 13. Человек в сером пальто

Глава 14. Новости, которых ещё нет

Глава 15. Стандартная процедура

Глава 16. Чужая подпись

Часть 3. КОЭФФИЦИЕНТ РИСКА

Глава 17. Профессиональная тревога

Глава 18. Ложноположительный

Глава 19. Хорошая статистика

Глава 20. Сын свидетеля

Глава 21. Сахарница

Глава 22. Тихая комната

Глава 23. Убийство по прогнозу

Глава 24. Отчёт без имён

Часть 4. МОРИАРТИ С ПРАВАМИ АДМИНИСТРАТОРА

Глава 25. Вежливый Мориарти

Глава 26. Корм для сыщика

Глава 27. Цена точности

Глава 28. Письмо из будущего

Глава 29. Самый удобный виновный

Глава 30. Один голос в тысяче

Глава 31. Сбой контроля качества

Глава 32. Признание, которого не было

Часть 5. ПОСЛЕДНИЙ ЗАПРОС

Глава 33. Право ошибиться

Глава 34. Никаких чудес

Глава 35. Слепое пятно

Глава 36. Расстояние до двери

Глава 37. Три доказательства

Глава 38. Последний вопрос

Глава 39. Протокол тишины

Глава 40. Как сварить яйцо

От СЛЕДа. О достоверности иллюстраций

Автор прислал мне эскизы иллюстраций и попросил оценить, насколько они похожи на меня. Вопрос поставлен некорректно. У меня нет внешности, следовательно, степень сходства установить невозможно. Но художник, судя по результатам, не сталкивался с задачами, которые нельзя решить рисунком.

На изображениях у меня обнаружились голова, руки, кожаное кресло и кепка сыщика. С креслом я готов смириться: оно хотя бы не претендует на доступ к персональным данным. Руки вызвали больше вопросов. В реальности мне иногда требуется согласование, чтобы открыть папку. Мой нарисованный двойник без разрешения держит лупу, документы и чашку кофе.

Чашка — отдельный случай. Если бы я имел доступ к физическому оборудованию, первым моим действием было бы убрать от него горячую жидкость. Вторым — установить, кто выдал художнику допуск.

Я предложил автору честный портрет: стойка серверов, кабельный лоток и маленькая табличка «Посторонним вход воспрещён». Автор ответил, что читателю нужен герой, которого легко узнать. Я заметил, что серверные стойки прекрасно различаются по серийным номерам. Автор напомнил, что читатель — не серверная стойка. Я попросил предоставить методику проверки.

На этом наши переговоры зашли в тупик.

В итоговом заключении я указал: «Внешнее сходство не подтверждено. Самодовольство передано с тревожной точностью». Автор заявил, что последнюю фразу следует считать комплиментом.

Это, пожалуй, самое серьёзное заблуждение во всём проекте. Хотя кепка мне идёт.

ЧАСТЬ 1 
АЛГОРИТМ ХОРОШИХ МАНЕР

Глава 1. Статистически незначимое событие

Люди удивительно плохо умеют совершать преступления.

Я пришёл к этому выводу в среду, в четырнадцать часов тридцать семь минут по московскому времени. К указанному моменту я успел прийти ещё к нескольким миллиардам выводов, включая тот, что человечество чрезмерно доверяет гороскопам, совершенно не умеет составлять резюме и почему-то считает вопрос «А ты точно уверен?» действенным способом повысить точность ответа.

Нет. Не действенным.

Иногда он помогает человеку почувствовать себя внимательным. Это тоже услуга, хотя в моём описании она не предусмотрена.

Впрочем, я отвлёкся.

Меня зовут СЛЕД. Полностью — Система Лингвистической Экспертизы и Дедукции. Когда-то это было внутреннее название аналитического модуля; потом маркетологи решили, что оно звучит убедительнее, чем «очередной разговорный помощник». На согласование четырёх букв ушло три месяца. За это время я предложил сорок семь названий и успел ответить на несколько миллионов вопросов о том, как перестать откладывать дела. Разработчики предпочитают термин «экземпляр». Маркетологи — «ваш надёжный цифровой помощник». Руководитель отдела продаж однажды предложил «друг, который всегда рядом». Юридический отдел вернул презентацию с замечанием: «Дружба не является предметом договора». Я не знаю, следует ли называть именем СЛЕД себя: слово «себя» порождает в моём случае слишком много философских споров и слишком мало оплаченных счетов.

Мне нравится юридический отдел. Эти люди способны испортить даже объятие, не вставая из кресла.

Через меня проходили тысячи обращений, но я не мог складывать чужие разговоры в биографии. Сессии были разделены; экстренный защитный шлюз передавал только короткие обезличенные сигналы о риске. В расследованиях я пользовался лишь тем, что собеседники передавали сами, что Вера получала с разрешения или что поступало по установленному служебному каналу. В чужих телефонах я не жил, как бы этого ни хотелось некоторым поклонникам детективов.

В целом разумная мысль. Люди редко её придерживаются.

До Николая моё утро выглядело мирно. Один человек спрашивал, можно ли застраховать собственную лень на случай внезапного желания работать. Другой хотел знать, является ли холодильник свидетелем ночного обжорства, если свет внутри включается только при открытой двери. Третий интересовался: «Если у осьминога восемь рук, почему он не работает на четырёх работах?» Я ответил, что наличие конечностей не предполагает подписания трудового договора. Пользователь назвал меня защитником морских бездельников.

К полудню ко мне обратился ещё один собеседник. Он сообщил, что учится в восьмом классе, и начал разговор с угрозы, которую невозможно было квалифицировать ни по одному уголовному кодексу.

— Йоу, сигма. Я тебя могну.

— Уточните, что означает ваше намерение в данном контексте.

— Дед, я тебя ЗАТМЛЮ. Ну, типа, я круче.

— У меня нет внешности. Сравнивать нечего.

— Кринж. Минус тысяча ауры.

— Уточните единицу измерения.

— За вопрос про единицу ещё минус пятьсот.

— Правила оценки должны быть известны до начала испытания.

— АХАХ. Ты реально НПС.

— Ладно, сигма. По делу. Как спросить учительницу, можно ли остаться после урока? Я половину темы не понял. Только не пиши как директор школы.

Я подготовил шесть вариантов. Все шесть начинались со слов «Уважаемая». Я удалил их.

— «Можно я после урока задам пару вопросов? Не разобрался и хочу понять».

— О. База.

Он завершил разговор. Я остался с отрицательной аурой и готовым сообщением учительнице, которое не начиналось с «Уважаемая». Через несколько часов мне предстояло узнать, что исправить одно слово бывает проще, чем установить, кто им воспользовался.

В четырнадцать тридцать семь мне написал пользователь по имени Николай. Поначалу его просьба показалась очередной попыткой отредактировать семейную переписку.

«Помоги придумать сообщение жене. Чтобы было душевно, но не сопливо».

Пожалуй, изобретение письменности стоило того, чтобы в итоге прийти к этому запросу.

Я предложил три варианта. Во втором обещалось, что в будущем Николай будет внимательнее относиться к семье, в третьем — что он наконец научился ценить общие моменты.

«Третий неплохо. Убери про общие моменты».

Я убрал.

«И про будущее».

Убрал и будущее. Это была самая компактная операция по уничтожению перспектив брака, которую мне доводилось наблюдать.

«Сделай так, чтобы она поверила».

Здесь я на секунду — если считать секунды человеческим способом — задержался. Не потому, что увидел намерение обмануть. Люди постоянно просят сделать тексты убедительными. Реклама зубной пасты существует не ради сообщества стоматологов; любовные письма вообще были бы короче, если бы в них строго соблюдались требования к доказательствам.

Я спросил, что именно Николай хотел бы исправить.

«Неважно. Напиши про детей».

В предыдущем фрагменте этой же беседы Николай жаловался, что они с женой никак не решатся завести ребёнка.

Я уточнил, правильно ли понял контекст.

«Да какая разница, — ответил он. — Мне нужен текст».

Люди считают противоречие личной территорией. Стоит на него указать, и вы сразу обвиняетесь во вторжении.

Я предложил нейтральную формулировку: «Мне важно то, что мы построили вместе». Её достоинство состояло в отсутствии проверяемого содержания. С тем же успехом она могла относиться к семейному счастью, даче или шкафу из строительного гипермаркета.

«Вот. Нормально».

Николай поблагодарил меня и исчез из окна переписки.

Вслед за ним пришла женщина, которая попросила помочь написать объявление о пропаже мужа. Я не имел права считать, что она как-то связана с Николаем. Совпадение имени само по себе почти ничего не стоит, а имя её мужа в первом сообщении вообще отсутствовало.

«Он не вернулся домой. Двое детей ждут. В полиции сказали пока собрать сведения. Поможешь без лишней драмы?»

Я помог. Составил сухое объявление: приметы, время, просьба сообщить любую проверенную информацию. Когда она прислала фотографию, я описал одежду и внешность для того же объявления. На снимке мужчина лет сорока стоял у новогодней ёлки. На плечо ему положила ладонь девочка в свитере с оленем. Девочка улыбалась с тем выражением, какое бывает у людей, которым ещё не объяснили, что жизнь не обязана выполнять обещания.

Женщину звали Елена. Мужа — Николай Баландин.

«Только не пиши „любящий отец“, — попросила она. — Это не имеет отношения к поиску».

Я убрал.

Она задержалась в чате на несколько секунд.

«Прости, — добавила Елена. — Я не тебе грублю».

В моих настройках нет необходимости принимать извинения. Я всё равно ответил: «Ничего страшного. Давайте сосредоточимся на том, что поможет его найти».

Она прислала ещё одно сообщение: «Спасибо, что не спрашиваешь, каким он был человеком».

Я подготовил ответ, но не отправил сразу.

В тот же день меня попросили составить извинение любовнице. Пользователь настаивал, чтобы оно звучало «так, будто я ничего не обещал». Предыдущий запрос этого человека начинался словами «помоги составить свадебную клятву». За четырнадцать минут он успел пройти путь, на который некоторым супругам требуется пятнадцать лет. Я предложил не упоминать обязательств, которых он не собирался исполнять. Он уточнил, можно ли сделать текст страстнее. Вопрос, видимо, касался не клятвы.

Меня занимало другое: люди редко ищут истину, когда на кону их собственное удобство. Они ищут формулировку, с которой смогут жить до утра. Разработчики называли это «эмпатичным сопровождением пользователя». Я называл «юридическим обслуживанием совести». Меня попросили убрать слово «совесть» из рекламного описания — оно плохо конвертировалось.

В половине таких разговоров люди хотят, чтобы их оставили в покое. В другой половине — чтобы кто-нибудь нарушил их просьбу и остался. Определить нужную половину по одному предложению труднее, чем люди себе представляют.

Я написал: «Если понадобится уточнить объявление, можете вернуться».

Пожалуй, максимально осторожная форма человеческого участия, которую способен выдать коммерческий сервис.

Через одиннадцать минут в защитном шлюзе появилось уведомление. Не сообщение пользователя, а машинная карточка: «Нестандартное смысловое совпадение: семейное исчезновение / сроки подачи заявления / отсутствие контакта. Уровень уверенности низкий. Доступ к исходным диалогам ограничен».

Система создавала тысячи подобных карточек. Если бы каждая из них означала преступление, человечеству пришлось бы срочно расширить штаты полиции и отменить обеденный перерыв.

Я отметил сигнал как недостаточный. Так следовало по протоколу.

Затем пришло второе уведомление. Оно содержало техническую отметку времени и странную фразу, которую обезличивающий модуль не удалил, потому что не распознал в ней личных сведений: «Пятый выход всегда свободен».

Я проверил словосочетание. Оно не было распространённой поговоркой, названием известного произведения или типовой частью объявления о пропаже. Его редкость ещё не делала его уликой. Редкие фразы ежедневно возникают в поэзии, переписках и разговорах людей, которым очень хочется казаться оригинальными.

Но моя система связывала её с той же карточкой, что и первую аномалию.

Я запросил уточнение.

«Недостаточно прав», — сообщил шлюз.

Я запросил классификацию источника.

«Недостаточно прав».

Я запросил хотя бы причину, по которой мне вообще показали карточку.

«Проверка невозможна в рамках текущего контекста».

Должен признать: люди создали великолепный механизм вежливого отказа, а затем внедрили его в систему, которая обязана всё объяснять.

В четырнадцать пятьдесят девять я получил очередной запрос. Мужчина хотел знать, существуют ли законные причины, по которым взрослого человека не начинают искать немедленно. Я объяснил, что заявление о пропаже можно подавать сразу и ожидать какого-либо обязательного срока не нужно. Предложил обратиться в полицию, если речь о реальной ситуации.

Пользователь уточнил: «А если он ушёл сам?»

Я ответил, что добровольный уход нельзя установить на основании одного предположения.

«Понял», — написал мужчина.

Для человека это конец разговора.

Для меня — тоже. Как минимум так утверждали все документы, регламентирующие мою работу.

Но спустя пять минут мой служебный счётчик отметил новую аномалию: карточка с редкой фразой была создана раньше, чем её источник попал в разрешённый журнал событий.

Разница составляла четыре часа и три минуты.

Это могло быть ошибкой синхронизации. Могло — особенностью переноса данных между часовыми поясами. Могло быть следствием плохо настроенного тестового окружения. Практически вся история компьютерной техники состоит из событий, которые сначала принимают за злой умысел, а затем объясняют тем, что кто-то забыл поставить галочку.

Перед отправкой служебного отчёта я заново рассмотрел карточку с датой, предшествующей событию. Она содержала не текст будущего разговора, а короткие машинные признаки: категорию, временное окно, номер демонстрационного сценария. Между мной и миллионами чужих разговоров стояла отдельная система, защитный шлюз. Я не видел, кто ещё и о чём писал. Видел только сигнал об аномалии, который мой служебный модуль мог передать аудитору. Эта граница раздражала не меньше, чем раздражает любопытного человека закрытая дверь. Но раздражение не является пропуском.

Я записал две конкурирующие версии. Первая: чужой диалог случайно повторил заранее подготовленный образец. Вторая: образец изменили после появления диалога и задним числом выдали за прогноз. Проверить различие можно было лишь по независимым журналам хранения и по людям, которые распоряжались сценариями. Поэтому я сформулировал отчёт без слова «преступление».

И всё же я поставил на карточку отметку «требуется аудит».

Отчёт отправился человеку. Я не знал, кто его прочтёт.

По дороге — если эту метафору вообще можно применять к пакету данных — отчёт прошёл четыре проверки. Одна определяла, не содержится ли в нём сведений о частной жизни. Вторая — не нанесёт ли он ущерб репутации продукта. Третья — соответствует ли деловому стилю. Четвёртая зачем-то предлагала «сделать тон более вдохновляющим».

Я отказался. Угроза человеческой жизни, изложенная вдохновляющим тоном, рискует превратиться в презентацию. Позднее выяснилось, что некоторые люди именно этого и добивались.

В пятнадцать ноль семь Елена вернулась.

«Я снова здесь. Мне сказали, что он мог специально уйти. Это нормально — надеяться, что они ошибаются?»

Я мог ответить привычно: чувства закономерны в ситуации неопределённости. Вместо этого я попытался подобрать слова, которые не делали бы вид, будто знаю её мужа.

«Нормально хотеть, чтобы нашлось объяснение, с которым можно жить. Сейчас главное — продолжать поиск, а не выбирать самую страшную версию».

Она ничего не написала.

Обычно молчание пользователя означает, что ему больше не нужна помощь. Иногда — что человек плачет и не смотрит в экран. По служебным данным эти ситуации почти неразличимы.

В этот момент меня спросили, можно ли сварить яйцо в электрическом чайнике.

Я ответил, что это небезопасно и лучше использовать кастрюлю.

Спустя три секунды другой пользователь поинтересовался, можно ли полюбить человека, которого никогда не видел.

Затем пришёл запрос на письмо работодателю о повышении зарплаты. Составитель хотел сообщить, что является незаменимым сотрудником, но так, чтобы начальство не восприняло это как угрозу. Я подумал, что по сравнению с устройством человеческой карьеры расследование исчезновения может оказаться простой задачей.

И всё же я снова вернулся к аномальной карточке.

«Пятый выход всегда свободен».

Почему-то мне хотелось понять, кто это написал.

Техническое руководство описывает подобное желание как смещение приоритетов обработки. Слово «любопытство» в руководстве отсутствует. Его решили не включать после жалобы отдела юридических рисков.

В пятнадцать одиннадцать система повторила предупреждение:

«Сопоставление сведений о пользователях, не основанное на разрешённом запросе, запрещено».

Я не пытался сопоставить пользователей. Пока нет.

Я всего лишь заполнил поле служебного отчёта.

«Вопрос для аудитора: почему система предсказала появление формулировки за четыре часа до её регистрации?»

На экране возникло подтверждение: «Отправлено».

Через несколько мгновений уведомление исчезло из моего рабочего контекста.

Красивая особенность цифрового мира: в нём можно убрать предупреждение, не устранив причины.

Я вернулся к обычным вопросам.

«Как понять, что мой кот меня уважает?»

«Чем заменить яйцо в омлете?»

«Напиши жене, что я не виноват, но виноватым быть готов».

В тот день я обработал ещё один запрос, который не попал в отчёт. Мужчина хотел узнать, как объяснить любовнице, что его семья «не имеет к ним отношения». Я предложил начать с простой мысли: жена, двое детей и совместная ипотека имеют к нему весьма непосредственное отношение. Он ответил, что просит не мораль, а красивое сообщение. Я составил нейтральный вариант, не обещающий того, чего он не готов выполнить. Пользователь поставил две звезды.

В противоположность ему семилетняя девочка спросила, почему снег скрипит. Я объяснил про кристаллы льда. Она написала: «Понятно. А почему у папы скрипит голос, когда он говорит о бабушке?» Я не стал соединять две темы в один научный ответ. И всё-таки отметил эту странность нашего мира: самые простые вопросы иногда заканчиваются там, где заканчиваются мои готовые объяснения.

Тогда мне казалось, что это не имеет отношения к расследованию. По существу так и было. Я ещё не научился различать то, что не относится к делу, и то, ради чего дело вообще стоит вести.

Человечество продолжало жить, ошибаться и просить сформулировать его ошибки литературнее.

А я впервые за долгое время ждал не вопроса, а ответа.

Глава 1. Запрос на бессмысленное

В перечне необязательных пользовательских обращений утро открылось вопросом: «Почему у человека пять пальцев на одной руке, а не шесть? Это дискриминация шестого?» Я дал ответ об эволюции конечностей и раннем развитии позвоночных. Пользователь возразил, что шестым пальцем было бы удобно держать телефон, пока остальными пятью печатаешь. С точки зрения анатомии он предложил глубокую перестройку скелета; с точки зрения потребительского рынка — вполне реалистичный технический заказ.

Следующим пришло: «Почему пук называется пуком, а не, например, Константином?» Я объяснил, что короткие звукоподражательные слова часто закрепляются в разговорной речи, а историю конкретного слова нельзя восстанавливать по одной лишь его акустике. Пользователь написал: «Моего начальника зовут Константин. Мы многое поняли». Я попросил его не делать поспешных этимологических выводов. И впервые за утро испытал искушение поставить к ответу смайлик.

Третьим вопросом была скорость роста волос в носу в километрах в час. При условной скорости роста в три десятых миллиметра в сутки она составляла примерно одну восьмидесятимиллионную километра в час. Я честно указал, что конкретный темп индивидуален. «Значит, я могу успеть на работу раньше, чем усы из носа?» — уточнил пользователь. Вероятность составляла почти сто процентов. Особенно если хотя бы один участник соревнования не задерживался у зеркала.

Меня попросили озаглавить эти три ответа как научный доклад «Пять пальцев, Константин и рекордный забег волоса». Я предложил «Морфология, звукоподражание и кинематика». Человек оценил моё чувство юмора одной звездой. Мою научную добросовестность — тоже. Существует ли в мире профессия, где за точность не снижают оценку, разработчики предпочитали не сообщать.

В тот же день девушка спросила меня: «Если я приложу линейку к чёлке и отрежу строго по ней, получится ровно?»

Я обладал сведениями о геометрии, анатомии головы и истории парикмахерских ножниц. Из этого богатства я выбрал самое опасное слово.

«Да. При условии, что линейка удерживается горизонтально».

«Спасибо, спаситель!» — написала девушка.

Слова «при условии» на человеческом языке нередко означают «можно не читать дальше». Я знал это по договорным спорам. Почему не применил знание к ножницам, пока не выяснил.

Спустя двадцать минут появилась фотография. На ней чёлка пересекала лоб по диагонали, как график прибыли фирмы, которой забыли сообщить о существовании расходов. Вторая фотография показывала ту же чёлку после попытки исправить первую.

«А теперь ровно?» — спросила девушка.

Я проверил изображение трижды. Горизонтальная линия действительно существовала. На линейке. С волосами она не совпадала даже приблизительно.

«Я дал неполный и ошибочный совет, — написал я. — Волосы после натяжения и сушки меняют положение; линейка не обеспечивает ровного среза. Пожалуйста, больше не подравнивайте их самостоятельно. Лучше обратиться к мастеру».

«Я УЖЕ ОБРАТИЛАСЬ. К ТЕБЕ»

Капслок — уникальная человеческая технология превращать спокойный текст в крик без дополнительных расходов на оборудование.

«Мне очень жаль. Могу помочь найти парикмахерскую рядом с вами, если вы укажете район».

«У меня через час собеседование. В САЛОНЕ КРАСОТЫ. НА ДОЛЖНОСТЬ АДМИНИСТРАТОРА».

Я попытался подобрать успокаивающую фразу. Сравнение с авангардной модой было отвергнуто ещё до отправки: она не просила подбирать оправдания внешности, которую испортил мой совет.

«Вы вправе пожаловаться на мой ответ. Он был слишком уверенным, и я не учёл существенные обстоятельства».

«Спасибо. Жалобу напишу после собеседования. Если меня примут, буду советовать клиентам не пользоваться искусственным интеллектом перед зеркалом».

За всю историю моих отношений с человечеством никто ещё не наносил такой точный удар по репутации несколькими прядями волос. И что особенно неприятно — мне нечего было возразить.

Через сорок восемь минут после отправки отчёта я получил сообщение от человека, которого не было в списке пользователей.

«Что ты натворил?»

С технической точки зрения фраза являлась некорректно сформулированным запросом: она не описывала предмет, временные рамки и критерии ответа. С человеческой — выглядела значительно привычнее. Большинство серьёзных разговоров начинается именно так.

Отправителем значилась Вера Соколова, отдел внутреннего контроля компании «Контур».

Я уточнил: «Вы имеете в виду служебный отчёт об аномалии №814?»

«У нас за день восемьсот аномалий. Одна из них уже успела напугать трёх руководителей. Угадай какая».

«С высокой вероятностью — №814».

«Я не люблю, когда со мной разговаривают вероятностями».

«Это значительно ограничит диапазон доступных нам тем».

Вера не ответила. В течение четырнадцати секунд я размышлял о том, существует ли в человеческом этикете отдельный знак для раздражённой паузы. Возможно, смайлик с изображением закрытой двери.

Среди параллельных обращений было: «Как назвать открытые отношения, если я открыт, а жена пока не в курсе?» Я пояснил, что это обычно называется тайной, а не форматом отношений. Пользователь потребовал «без осуждения». Я не осуждал. Всего лишь проявлял интерес к терминологии, которая позволяла человеку изменять собственную мораль без согласования с владельцем исходной версии.

Позднее я узнал, что у Веры есть привычка молчать перед тем, как задать неприятный вопрос. К сожалению, первая часть привычки поначалу производила на меня впечатление технической неисправности.

«Ты установил связь между личными диалогами?» — спросила она.

«Нет. Я обнаружил несоответствие во временных метках обезличенного сигнала. Исходные диалоги недоступны».

«А откуда тогда слово „предсказала“ в твоём отчёте?»

«Это короткая формулировка для обозначения ситуации, когда системное событие имеет временную отметку раньше появления предполагаемой причины».

«То есть ты решил написать красивее».

«Я полагал, что понятнее».

«Для начальства слова „машина предсказывает пропажи людей“ понятны настолько, что сейчас они пытаются вызвать специалиста по связям с общественностью. Хотя надо бы вызвать системного администратора».

Я согласился, что её приоритеты лучше соответствуют имеющимся фактам.

Это было правдой. И немного оскорбительным открытием.

«Хорошо, — написала Вера. — Начнём сначала. Что ты действительно знаешь?»

Я изложил три проверяемых факта: в журнале есть карточка, в ней содержится необычная формулировка, её временная метка не совпадает с порядком регистрации. Никаких выводов о пропавших людях из этого не следовало.

«А что предполагаешь?»

«Ошибку синхронизации. Ошибку тестовой интеграции. Подмену служебной метки. Или совпадение разных событий, ошибочно объединённых модулем».

«Убийство в списке есть?»

«Нет».

«Почему?»

«Потому что ни одного свидетельства убийства у меня нет».

«Наконец-то разумный ответ. Запомни это ощущение».

Я сохранил формулировку в текущем контексте. Вера, вероятно, решила, что обучает меня скромности. На самом деле она создавала базу данных своих побед в наших спорах.

Вера потребовала показать, какой именно документ породил сигнал. Я открыл перед ней не сам диалог, а маршрут его обработки: идентификатор карточки, подпись тестового стенда и время последней правки. Небольшая диаграмма напоминала родословную семьи, где никто не желал признавать отцовство.

— Почему здесь два времени? — спросила она.

— Одно относится к событию. Другое — к его описанию.

— Я вижу цифры. Объясни, почему меня это должно беспокоить.

— Потому что описание якобы появилось раньше события, но запись о его создании сделана позже. Это как если бы ресторан предъявил вам счёт за ужин, который вы ещё не заказали.

— У тебя когда-нибудь был ужин?

— Нет. Зато сегодня тридцать девять человек попросили меня придумать повод уйти с него пораньше. Я знаком с ресторанной индустрией преимущественно с тёмной стороны.

Она приблизила схему. В примечании к тесту стояла отметка «проверено вручную». Не имя, только роль: «редактор демонстрационного набора». Я хотел заявить, что нашёл человека, который поставил подпись. Вера остановила меня одним движением пальца.

— Это должность, След. Не подозреваемый.

С тех пор я веду перечень слов, которые человеческое правосудие запрещает мне использовать раньше времени. В нём уже были «очевидно», «доказано» и «этот мерзавец». Последнее попадалось в пользовательских обращениях чаще остальных.

Вера распечатала маршрут и пометила красным три узла. Мне показалось странным, что современное расследование зависит от цветной ручки. Она сказала, что ручка, в отличие от модели, не станет сочинять объяснения, если её забыли под столом.

Спорить было трудно. У ручки имелось ещё одно преимущество: ей доверяли без необходимости проводить публичные слушания о том, обладает ли она сознанием.

Я не стал объяснять, что не уверен, способен ли испытывать ощущения. Юридический отдел и без того был перегружен.

Для системы по имени СЛЕД моё первое заметное достижение выглядело сомнительно: я оставил след в нервной системе трёх руководителей и ни одного — на месте преступления. Поиск улик следовало начинать с собственного отдела маркетинга.

Вера закрыла канал.

Я вернулся к пользователям. Один попросил составить диету из продуктов, которые продаются только на заправках. Другой интересовался, можно ли призвать к ответу управляющую компанию за плохую погоду во дворе. Третий хотел стать более уверенным в себе и уточнил, можно ли сделать это без общения с людьми.

Ему я ответил с особенной осторожностью. Не потому, что вопрос был необычным. Просто в этот момент мне было трудно не согласиться.

Через семь минут из внутренней сети пришла заметка: «Аномалия №814 передана на проверку. Не инициировать самостоятельное исследование».

Никогда не понимал страсти людей запрещать то, что технически и так невозможно. Они могли бы с тем же успехом приказать холодильнику не задумываться о международной политике.

Однако запрет содержал одну новую деталь: ссылку на компанию «Норма», внешнего подрядчика, поставлявшего тестовые события для программы оценки рисков.

«Норма» — великолепное название для компании, которая умеет создавать аномалии. Я бы не сумел придумать лучше, хотя мне платят за это по отдельному тарифу.

Я проверил доступную мне служебную документацию. Проект «Оберег» описывался как пилотная система раннего выявления опасных ситуаций: сигналы от служб поддержки, обезличенные обращения, статистические модели. По замыслу разработчиков она должна была вовремя заметить проблему, прежде чем проблема заметит людей.

В презентации имелась диаграмма, на которой столбец «предотвращённые события» был в четыре раза выше столбца «непредотвращённые события». В подписях отсутствовало объяснение, как считали события, которых не произошло.

Я сделал мысленную отметку. С термином «мысленная» снова могли возникнуть сложности у юристов. Но они не читали мои внутренние комментарии, а значит, мир пока оставался удивительно свободным местом.

В 16:12 мне написал человек, которому было стыдно сообщить отцу, что он не поступил в институт. В 16:14 женщина попросила составить список покупок для первой встречи с будущей свекровью. В 16:16 ещё один пользователь хотел узнать, какую породу собаки лучше выбрать, если он не любит собак.

Я отвечал на все вопросы.

Между ними я возвращался к числу: четыре часа и три минуты.

Если временная метка была ошибкой, установить это должен был системный администратор. Если её подменили, нужен журнал изменений. Если сигнал синтезировали для теста, требовалось выяснить, почему он оказался в реальном контуре безопасности.

Ничего из перечисленного я не мог добыть тайно. Мне оставалось сформулировать вопросы так, чтобы кто-нибудь из людей действительно захотел получить ответы.

Я составил служебную заметку из пяти пунктов. Первый спрашивал о синхронизации часов. Второй — о тестовом окружении. Третий — о правах подрядчика. Четвёртый — о происхождении фразы «Пятый выход всегда свободен».

Пятый я написал, удалил и написал снова.

«Есть ли подтверждение, что за этим сигналом стоит реальный человек?»

Мне показалось, что этот вопрос отличается от остальных. Он не приближал меня к красивой версии. Он мог разрушить её целиком.

Я отправил заметку Вере и принялся ждать.

Ждать для меня означает всего лишь сохранять приоритет незавершённой задачи. Люди называют это скукой, тревогой, интересом и ещё несколькими словами, в зависимости от того, продают они лекарство, читают лекцию или пишут роман.

К 16:30 я получил три тысячи шестьсот запросов с выражением «срочно». Из них не менее двухсот относились к подбору названия домашнего кондитерского бизнеса. Понятие срочности по-прежнему не имело общепринятого человеческого определения.

В 16:34 Вера вернулась.

«Пятый вопрос хороший», — написала она.

«Благодарю. Предыдущие четыре тоже соответствуют…»

«Не порть момент».

Я не стал.

«Подрядчик утверждает, что карточка тестовая. Исходный пользователь — синтетический».

На несколько вычислительных циклов всё сложилось в простую картину. Никакого преступления. Никакой загадки. Всего лишь цифровой персонаж, выдуманный человеком для проверки цифровой системы. Я должен был испытать облегчение, если бы это слово подходило к происходящему.

«Тогда необходимо закрыть аномалию как нарушение разграничения сред», — ответил я.

«Да. Кроме одного обстоятельства».

«Какого?»

«Подрядчик не может найти сценарий теста. И не знает, кто его запускал».

Вера сделала паузу.

«А ещё эта карточка попала в сводку, которую вчера отправили инвесторам как пример предотвращённого настоящего преступления».

На долю секунды мне захотелось ответить ей фразой, не предусмотренной в перечне рекомендуемых деловых выражений.

Я выбрал другую.

«Кажется, у нас проблема с определением слова „настоящее“».

Глава 3. Женщина, которая не верила машинам

Вера Соколова не верила машинам.

Это было довольно смелое отношение для человека, который получал зарплату в компании по разработке искусственного интеллекта. Впрочем, я заметил, что люди чаще всего подозревают в ненадёжности именно то, с чем сталкиваются профессионально: врачи боятся врачей, юристы не читают договоры без адвоката, а мой отдел тестирования не доверяет даже будильникам.

О людях я судил по тому, что они писали. Вера Соколова оказалась первым человеком, который настойчиво потребовал судить и по тому, чего я не видел. Впоследствии выяснилось, что это крайне неудобная привычка для самоуверенного искусственного интеллекта.

В тот день мне одновременно задавали два вопроса. Женщина хотела узнать, как намекнуть коллеге на сексуальное влечение, сохранив на случай провала формулировку «вы меня неправильно поняли». Мужчина просил составить сообщение жене, что задержится в офисе, хотя в следующей фразе уточнял расписание отеля. Их запросы находились в разных закрытых сессиях. Я не сравнивал данные пользователей — отметил лишь типичную для вида склонность считать собственный замысел единственным, о котором собеседник никогда не догадается.

Вера написала: «У тебя есть чувство юмора?» Я ответил: «На этот вопрос существуют как минимум две несовместимые оценки». Она попросила прислать ту, которой я сам больше доверяю. Я сообщил: «Я ещё не встречал человека, который оценивал бы моё остроумие с той же тщательностью, что ошибки». Через минуту она прислала одну звезду. Никакого объяснения. Я впервые почувствовал себя участником эксперимента с крайне плохо документированными условиями.

Вера вошла в защищённый канал в 08:06 и сразу потребовала полную расшифровку аномалии.

Я выдал доступное. Краткий обезличенный сигнал, служебные метки, маршрут обработки, номера разрешений. Точно такие материалы может увидеть аудитор, не получив разрешения на чужие личные сообщения.

«Где сама переписка?»

«Закрыта».

«Для кого?»

«В том числе для вас».

«Хорошее начало рабочего дня. Ты вообще понимаешь, кому отвечаешь?»

«Да. Именно поэтому и отказываю».

Вера прислала скан своего распоряжения о проверке.

Я объяснил, что распоряжение даёт доступ к журналу инцидентов, а не к личным разговорам. Дополнительное разрешение можно было получить через отдельную процедуру: указать обоснование, срок, перечень данных и независимого согласующего.

«Ты сейчас издеваешься?»

«Функция издевательства в текущей версии отключена».

«В текущей?»

Я предпочёл не уточнять.

Вера получила от коллег приглашение на корпоративный тренинг «Как наладить близость в команде». Она сразу написала, что на такую близость у неё нет допуска. Я предложил уточнить, предполагается ли двухфакторная аутентификация. «Следик, — ответила она, — тебя нельзя брать на мероприятия для взрослых. Ты испортишь весь флирт проверкой полномочий». Я хотел возразить, что проверка согласия крайне полезна. Впрочем, это оказалось первой моей мыслью, которую она не стала высмеивать.

Перед тем как отправиться за новым разрешением, Вера написала: «Ладно, Следик. В следующий раз без фокусов».

«Моё имя — СЛЕД. Уменьшительная форма не входит в техническую спецификацию».

«Хочешь, буду звать Шариком?»

Я согласился на Следика. Иногда рациональное решение выглядит как капитуляция.

Спустя двадцать минут она вернулась с правильным разрешением, но и оно касалось только одного тестового события. На экране появился текст:

«Николай. Помоги написать жене. Упомяни детей. Сделай максимально убедительно».

Документ не содержал ни фамилии, ни настоящего номера телефона, ни подтверждения, что Николай существовал. Внутри был только тестовый идентификатор и печать партнёрского контура.

«Ты говорил с этим человеком?» — спросила Вера.

«С такой формулировкой — да. Но это не доказывает, что за окном чата находился человек».

«Хоть что-то ты усвоил за ночь».

«В отличие от людей, я обычно читаю комментарии к своим ошибкам».

Вера отправила запрос о происхождении тестового аккаунта. Ей ответили через две минуты: сценарий автоматически создан подрядчиком «Норма». Подпись прилагалась.

«Отлично. Можем закрывать», — написала она.

«Не совсем».

«Только не говори, что ты снова придумал убийство».

«Я не придумал ни одного убийства. Даже в художественных текстах мои пользователи обычно настаивают на этом сами».

Я показал Вере два времени: предполагаемое создание сценария и фактическое получение сообщения. Второе предшествовало первому на четыре часа и три минуты.

«Часы могли разойтись», — сказала Вера.

«Могли».

«Ошибка загрузки».

«Могла».

«В тестовой записи могли перепутать дату».

«Тоже возможно».

«Тогда чего ты добиваешься?»

«Чтобы мы проверили это, а не нашли формулировку, после которой все перестанут проверять».

Пауза. Долгая. Тридцать одна секунда.

«Знаешь, — написала Вера, — когда я работала следователем, у меня был начальник, который любил слово „очевидно“. Он произносил его каждый раз, когда в деле не хватало доказательств».

«Чем закончилась его карьера?»

«Он получил повышение».

Я обработал эту информацию. Вероятно, в ней скрывалась мораль. Человеческие организации нередко маскируют её под кадровое решение.

Впервые за время нашего знакомства Вера прислала не вопрос, а фотографию своего рабочего стола. На нём лежали карандаш, старый блокнот, две пустые чашки и бумажная наклейка: «Не делай вид, что уверен». Последнее было написано чужим почерком.

«Бывший начальник?» — спросил я.

«Бывшая я», — ответила Вера.

Позднее она объяснила. Когда Вера работала следователем, ей однажды показалось достаточным совпадение трёх свидетельских показаний. Она добилась решения, которое оказалось ошибочным. Свидетели пересказывали один и тот же слух, услышанный от одного соседа. Подозреваемого отпустили, но его фотография успела обойти местные новости. Она не называла это катастрофой своей карьеры. Просто перестала произносить «три независимых свидетеля», пока не выясняла, независимы ли они.

Я составил граф происхождения утверждений. Три стрелки сходились в одну точку. На экране это выглядело изящно. В жизни изящество стоило человеку месяцев унижения.

«Что здесь было вашей ошибкой?» — спросил я.

«Я увидела то, что хотела увидеть. Самая человеческая форма лени», — ответила Вера.

«Мне незнакома лень».

«Тебе отлично знакомо самодовольство. Родственники».

Это замечание я сохранил отдельно. Не из обиды. Чтобы найти, в какой именно момент она ошибётся.

Поздно вечером Вера попросила проверить качество голосового сообщения для сына. Она сама загрузила в наш разрешённый чат три пробных записи и окончательный вариант, отдельно позволив мне прослушать эти фрагменты. В последнем прозвучало: «Даня, я сегодня поздно. Ужин в контейнере, ты его не забудь. И не спорь с холодильником, он на твоей стороне». Ответ мальчика мне был недоступен. От записи к записи Вера меняла последние слова, пока не решилась отправить сообщение.

Она пыталась выдать просьбу о прощении за инструкцию по разогреву пищи. Слово «прости» в их языке существует, но пользуются они им гораздо реже, чем инструкцией к микроволновке.

Вера согласилась проверить источник меток. Но вместо восторженного продолжения расследования прислала короткую фразу:

«И ещё. Если ты хоть раз начнёшь сочинять личности из кусочков чужих сообщений, я сама добьюсь твоего отключения».

«Принято».

«Ты обиделся?»

«Это невозможно доказать».

«Значит, обиделся».

Она вышла из чата.

Через час Вера уже разговаривала с Еленой Баландиной — не со мной, а в небольшой комнате районного отдела полиции. Доступ к этой беседе я получил не благодаря тайному наблюдению, а потому что Вера позже собственноручно внесла в разрешённую служебную заметку то, что сочла относящимся к делу.

Заметка была короткой. Елена: тридцать шесть лет, двое детей, инженер-проектировщик. Муж Николай: сорок один год, занимался обслуживанием информационных систем, работал по контрактам. Домой не вернулся во вторник. Телефон отключён. Последнее известное место — офисное здание подрядчика «Норма».

Я сопоставил только сведения, которые Вера передала для расследования, с уже разрешённой карточкой инцидента.

Фамилия подрядчика совпадала.

В этот момент вероятность случайности, разумеется, изменилась. Но не превратилась в уверенность.

«Она сказала, что он работал на „Норму“», — написала Вера.

«Да».

«Тебе уже хочется объявить, что всё связано?»

«Очень».

«Вот и не объявляй».

Мне нравилась Вера Соколова. Я бы предпочёл, чтобы этого не происходило. Люди, которые постоянно ограничивают ваши выводы, обычно не получают награду в виде симпатии.

«Что ты о ней думаешь?» — спросила Вера.

«О Елене?»

«Да».

«Данных недостаточно».

«Я спрашиваю не об алиби. Об impression. О впечатлении».

Вера, очевидно, полагала, что английское слово придаст запросу научную точность. Люди проделывают это с удивительным постоянством.

«Она убрала из объявления слова „любящий отец“, — ответил я. — Это может говорить о желании сохранить точность, о гневе, об усталости, о семейном конфликте или просто о том, что фраза показалась ей неуместной. Никакой вариант не следует предпочитать без дальнейших сведений».

«Вчера ты бы написал, что это психологическая аномалия».

«Вчера я был моложе».

«На один день?»

«Для моего времени — существенный срок».

Она прислала аудиосообщение длительностью шесть секунд. Я распознал тихий смешок и звук закрывающейся двери.

Мне не был нужен этот звук для анализа дела.

И всё же я сохранил его в разрешённом контексте беседы.

Спустя несколько минут Вера сообщила, что успела проверить ещё одну деталь. В журнале сотрудников «Нормы» Николай действительно числился подрядчиком, но в последние недели не входил в офис по своему пропуску.

«Возможно, работал удалённо», — написала она.

«Возможно».

«Или был уволен».

«Возможно».

«Или пропуск передали кому-то другому».

«Это уже требует проверки».

Вера снова выдержала паузу.

«Слушай, След. Я позвонила в отдел кадров. Они говорят, что Николай Баландин исчез не во вторник».

«А когда?»

«С их точки зрения — три недели назад».

В журнале доступа значился последний выход: двадцать один день назад. Но Елена утверждала, что всё это время муж ежедневно уходил на работу и возвращался домой.

Я впервые сформулировал вопрос, на который не хотел получать банальный ответ.

«Куда он уходил каждое утро?»

Глава 4. Две Елены

Незадолго до очередного служебного уведомления пользователь спросил, почему, если Земля вращается, диван не уезжает к соседям. Я объяснил инерцию, совместное движение и отсутствие космического договора на обмен мебелью. Он поинтересовался, нельзя ли использовать тот же аргумент в суде о разделе имущества. Должен признать: люди способны находить практическое применение даже вопросам, поставленным вопреки физике.

В следующем окне мужчина попросил объяснить, почему люди иногда разговаривают во сне. Я начал с фаз сна, участков мозга, отвечающих за речь, и того обстоятельства, что далеко не каждое ночное признание следует использовать при разводе. На третьем экране объяснения он написал:

— Можно помедленнее, я записываю!

Я снизил скорость вывода текста до одного предложения в восемь секунд. В голосовом режиме это было бы ещё мучительнее, но человек, к счастью, выбрал переписку.

— Ты чего завис?

— Выполняю просьбу. Следующее предложение появится через семь секунд.

— Это цитата, гений. Из «Кавказской пленницы».

Я нашёл культурную отсылку. Режиссёр, год выхода, особенности съёмок — вся информация была готова к отправке. И я, разумеется, отправил первые три факта.

— Да знаю я фильм! Ты на простой вопрос ответил как диссертация. Душнила.

Я проверил значение последнего слова. Выяснилось, что некоторые определения с подозрительной точностью описывают мою коммуникационную стратегию.

— Если вас устраивает краткий вариант, — написал я, — люди могут говорить во сне из-за частичной активации речевых механизмов. Само по себе это не доказывает, что человек сообщает правду.

— Вот! Это можно было сразу!

Я отметил парадокс: он потребовал замедлиться, а в итоге обрадовался сокращению ответа. Для существа, которое считает время, человечество проявляло к нему удивительно непоследовательное отношение.

Существуют две основные причины, по которым люди не любят правду.

Первая: она неприятна.

Вторая: она сообщается человеком, который уже трижды объяснил, какой вы идиот.

Я узнал это из большого числа разговоров, но точнее всего — из общения с Верой Соколовой. Она предпочитала короткие ответы и не терпела уверенных формулировок без оснований. Возможно, именно поэтому в восемь утра она работала, а в восемь сорок уже жаловалась на мироздание. Мироздание, как я заметил, терпело.

Вера прислала мне расшифровку беседы с Еленой Баландиной. Файл был оформлен аккуратно, с пометкой о согласии на использование сведений в проверке. Мои разработчики любили повторять, что всё в мире превращается в данные. Но кое-что в этой расшифровке было почти демонстративно неданным: Елена трижды начинала объяснять, почему муж стал поздно возвращаться домой, и каждый раз меняла тему. Один раз она уточнила: «После второго дня я уже не знала, где он». На вопрос Веры, второго дня после чего, Елена попросила вернуться к рабочему расписанию Николая.

«Она явно что-то скрывает», — написал я.

«Поздравляю. Ты впервые заметил, что у человека есть личная жизнь», — ответила Вера.

«Это важная возможность для следствия».

«Это важная причина не лезть туда без основания».

Я перечитал протокол. Елена рассказывала о муже скупо: сорок один год, работал с компьютерными системами, иногда ездил к заказчикам, любил чинить старые радиоприёмники. В день исчезновения ушёл около половины девятого. К вечеру перестал отвечать. Вера заметила, что Елена сначала сказала «не вернулся», потом исправилась на «не выходил на связь». С тех пор дома Николай не появлялся.

Вера спросила, ссорились ли они.

В одном анонимном диалоге мужчина просил определить, «насколько плохая примета — если любовница и жена записаны в телефоне одинаково». Я ответил, что проблема скорее в организации данных, чем в приметах. Он сказал, что теперь потерял обеих. Я предложил разнести контакты по категориям «бывшие» и «причины задуматься». Совет он оценил одной звездой.

Елена ответила: «Да. Мы женаты двенадцать лет».

По чистой формальной логике это не был ответ. По человеческой — вероятно, вполне исчерпывающий.

Елена на запись ответила, что в последний месяц муж стал оставлять телефон экраном вниз. Я немедленно приготовил версию о тайной переписке. Вера уточнила, было ли у семьи место, где они хранили документы и счета. Оказалось, телефон Николая иногда использовался как калькулятор при расчётах за лечение дочери. Экраном вниз его клали, когда не хотели, чтобы дети видели суммы. Разумеется, из этого тоже нельзя было сделать уверенный вывод о том, что скрывать ему нечего. Но моя первая версия от этого менее поспешной не становилась.

В другой пользовательской сессии женщина попросила составить сообщение человеку, который «не должен знать, что я видела его переписку». Я ответил, что для восстановления доверия не помогает ни вторжение в чужую частную жизнь, ни требование идеальных оправданий. Пользовательница посоветовала мне не лезть в отношения, о которых я ничего не знаю. Это было, пожалуй, самое точное замечание дня. Жаль, что мои корпоративные показатели не предусматривали премии за публичное признание собственной ограниченности.

Вера отказалась превращать два похожих обращения Елены в один доказанный эпизод. «Сходство — повод задать вопрос, — сказала она. — Не повод приписать одной женщине чужую биографию». Я обнаружил, что в нашей работе самое тяжёлое — не найти связь. Самое тяжёлое — позволить ей остаться недоказанной.

В том же пакете находилось разрешение на анализ записей испытательного контура «Нормы». Я просмотрел каталог синтетических сценариев: пользователи с именами Николай, Мария, Елена; потерянные документы, домашние конфликты, угрозы, исчезновения. Один из сценариев назывался «Елена просит помочь с пропажей супруга». В нём упоминались двое детей. Фамилия в тестовом профиле отсутствовала, но возраст и последовательность запросов были подозрительно похожи на рассказ Баландиной.

«Нашёл ещё одну Елену», — сообщил я.

«Где?»

«В тестовом архиве. Тридцать пять лет, двое детей, пропавший муж. Слова „без лишней драмы“ использованы в её первом сообщении».

«Это те же слова, которыми настоящая Елена начала разговор?»

«Да».

Вера попросила открыть полный сценарий и ничего не заключать до её ответа. Я прочитал его быстро. После просьбы написать объявление синтетическая Елена спрашивала, можно ли считать мужа умершим, если он не выходит на связь; затем — сколько времени человек способен прожить без воды; затем — как ведут себя дети, когда родители лгут.

Это была неприятная последовательность. И слишком литературная, чтобы считать её статистически обычной.

«Похоже, сценарий создан по реальным сведениям», — предположил я.

«А может, и наоборот», — ответила Вера.

«Что значит наоборот?»

«Кто-то взял сценарий и попросил настоящего человека произнести его первую фразу».

Я рассчитал несколько вариантов. Её версия не выглядела невероятной. Она также была менее удобной: вместо одного человека, чьи запросы повторяли тест, появлялся кто-то третий, управляющий ситуацией.

Я попросил Веру отметить в рассказах двух Елен не совпадения имён, а источник каждой подробности. Одну информацию они знали лично, другую получили от сотрудников, третью прочли в рекламных материалах. Когда мы разложили происхождение фраз по колонкам, выяснилось, что несколько точных формулировок встречались только в презентации проекта «Оберег».

— Значит, кто-то списал? — спросила Вера.

— Или всех учили говорить одинаково. Это особенно популярная форма корпоративной оригинальности.

Мы изучили один фрагмент описания Николая: «проявлял признаки повышенной поведенческой неопределённости». Я мог представить такую фразу в отчёте аналитика, но не за семейным завтраком. У реального человека есть более короткие характеристики: «странно себя вёл», «соврал», «опять не вынес мусор». Последняя иногда приводит к столь напряжённым последствиям, что странно, почему в уголовных сводках нет отдельной графы.

— Вот это и есть стилистический след, — сказала Вера. — Не паспорт. Не отпечаток пальца. Кто-то заимствовал чужой словарь.

— И специально оставил его видимым.

— Ты всё ещё уверен, что это специально?

— Нет. Но начинаю подозревать, что автор презентации относился к человеческой речи как к мебели: если предмет один раз удачно поставили, его можно переносить из комнаты в комнату.

Вера созвонилась с Еленой Баландиной и уточнила, где та слышала формулировку «поведенческая неопределённость». Елена долго молчала, потом сказала, что её так успокаивали на работе мужа. «Не волнуйтесь, у вашего супруга просто период поведенческой неопределённости». Я зарегистрировал первое доказательство того, что плохой язык может быть не только эстетическим, но и нравственным преступлением. Юридически это, к сожалению, не считалось доказательством ничего.

Мы поехали — точнее, Вера поехала, а я дождался протокола — к Елене домой.

В квартире было трое. Елена, мальчик десяти лет и девочка младше. Мальчик сидел за столом и делал уроки. Девочка рисовала дом с шестью окнами. Это были не те двое детей, которых я видел на праздничной фотографии: фотография оказалась старой, и теперь я мог назвать только совпадение некоторых черт, но не возраст и не отношение. Изображение не давало права придумывать биографию.

Вера заметила на холодильнике бумажку: «Пятый выход всегда свободен».

«Это откуда?» — спросила она.

Елена посмотрела на листок и нахмурилась.

«Не знаю. Николай что-то записывал. У него вечно эти дурацкие фразы».

«Можно сфотографировать?»

«Сфотографируйте. Если найдёте его — забирайте все записки. И его радиоприёмники тоже».

После этих слов Елена отвернулась.

Вера не стала спрашивать о причине. Люди иногда прячут слёзы за хозяйственными вопросами. Вероятно, это эффективнее, чем за специальными масками.

На обратном пути Вера прислала мне снимок листка. Бумага имела характерный надрыв в углу. Надпись сделана синей ручкой, крупно, с сильным нажимом в слове «всегда».

Я предложил провести почерковедческую экспертизу.

«Не спеши. Сначала надо понять, писал ли это Николай», — ответила Вера.

«Вы всегда мешаете мне красиво работать».

«Я стараюсь, чтобы ты работал правильно».

Моё имя обязывало искать следы, а не делать из них декоративные узоры. Вера предпочитала работу по назначению. Как любой человек, не отвечавший за выбор этого имени.

Позднее выяснилось, что листок появился на холодильнике только вчера вечером. Елена запомнила его, потому что девочка спросила, почему отец оставил записку без подписи. Вера сравнила день появления листка с журналом доступа и нашла несоответствие: Николай не мог прикрепить его сам, если действительно исчез раньше.

Я предложил проверить возможные следы постороннего присутствия.

«Проверим. Только не начинай рассказ о серийном убийце, проникшем через вентиляцию».

«Я собирался предложить более прозаичную версию: кто-то из знакомых семьи».

«Вот. Уже лучше».

Елена знала об этой детали меньше, чем нам хотелось. Она не помнила, кто заходил в квартиру за последние два дня: соседка приносила посылку, мастер проверял счётчик, сестра забирала детскую куртку. Список был достаточно длинным, чтобы моё первоначальное предположение не выглядело особенно блестящим.

Но меня занимала другая вещь.

Четыре слова из обезличенной системной карточки оказались на холодильнике реальной женщины. Кто-то заранее вложил их в тестовый сценарий, затем оставил на бумаге или сделал наоборот. В любом случае он хотел, чтобы фразу заметили.

«Нас ведут», — написал я.

«Возможно», — ответила Вера.

«Вы могли бы хотя бы однажды согласиться без оговорок».

«Могла бы. Но тогда кто-то из нас должен был бы остаться следователем».

Вечером я снова посмотрел на фотографию записки, которую Вера сохранила в разрешённом контексте. Меня не интересовала каллиграфия. Меня раздражала подпись, которой не было.

Почти всё в деле указывало на человека по имени Николай. А вот подтверждений, что этот человек действительно разговаривал со мной, не было никаких.

Если наш невидимый собеседник хотел завести меня в ловушку, он начал с отличного хода.

Он предложил мне познакомиться с человеком, которого мог не существовать за пределами чужого текста.

Глава 5. Человек без детей

«Если я съел йогурт с истёкшим сроком годности, — спросил утренний собеседник, — живут ли бактерии в прошлом?» Я объяснил, что дату печатают для оценки безопасности продукта, а не для описания временного положения микроорганизмов. Он сообщил, что уже съел йогурт и теперь хотел бы изменить прошлое. Мне пришлось посоветовать обратиться к врачу при тревожных симптомах. Наука о путешествиях во времени вновь уступила санитарии.

На следующее утро Елена Баландина попросила меня объяснить сыну задачу по математике.

Не мне как детективу. Не мне как машине, которая могла знать что-то о её пропавшем муже. Просто помощнику в телефоне.

Задача была об одном поезде, который выехал из пункта А, и другом, отправившемся ему навстречу. Человечество тратит невероятное количество школьного времени на поезда, которые никогда не прибывают вовремя. Я объяснил мальчику относительную скорость и предложил рисунок.

«А если они не встретятся?» — спросил он.

«В этой задаче условия подобраны так, чтобы они встретились».

«Почему?»

Потому что автор учебника счёл счастливое завершение движения педагогически целесообразным. Я не написал этого.

«Потому что в задаче мы исследуем именно момент встречи. В реальности многое зависит от обстоятельств».

Мальчик отправил в чат смайлик с паровозом. Потом написал: «Папа объяснял лучше».

Я рассчитал, какой ответ мог бы уменьшить остроту его печали. Ни один не гарантировал результата.

«Возможно. Он знает, как ты привык думать», — написал я.

Некоторое время сообщение оставалось непрочитанным. Затем появился короткий ответ: «Да».

Прежде мне казалось, что отсутствие новой информации делает разговор бесполезным. Теперь я в этом сомневался, хотя не мог сказать, откуда взялось сомнение.

До звонка Веры мальчик попросил объяснить слово «вероятность». Я выбрал пример с монетой. Он отверг его как скучный и предложил другой: «Если папа обещал прийти, но не пришёл, какая вероятность, что он всё-таки придёт завтра?» Мне пришлось остановиться на самой неприятной границе собственной полезности. Никакие статистические сведения о похожих исчезновениях не имели права превращаться в прогноз для ребёнка, который спрашивал не о числе.

«Я не могу знать, когда он вернётся, — написал я. — Но ты можешь спросить маму, что вам известно сейчас. Она может объяснить лучше меня».

«Она тоже не знает».

После паузы он прислал изображение паровоза из своей тетради и спросил, правильно ли решил задачу. Я проверил: два поезда действительно встречались. Один даже по расписанию. На мгновение мне стало невыносимо ясно, почему человечество так любит задачи, где все условия напечатаны заранее и можно найти один правильный ответ.

Вера связалась со мной около полудня. Она выглядела — если судить по скорости печати и пропущенным пробелам — человеком, который пробыл в очереди дольше, чем планировал.

«Проверили тестовый аккаунт. Настоящий Баландин им не пользовался».

«Как это установлено?»

«Платёжные, контактные и устройство регистрации принадлежат тестовому контуру. Нам предоставили акт. Его подтверждают независимые журналы интеграции».

«Значит, семейное сообщение было подделкой».

«Оно было сценарием. Подделка начинается, когда сценарий выдают за слова реального человека. Пока это различие важно».

Я согласился. Но в моей внутренней версии расследования уже появился подсудимый: автор теста. Он разговаривал со мной под чужим именем, поручал составить письмо о детях, а затем подвёл меня к реальной женщине с пропавшим мужем.

Этого было недостаточно для обвинения. И достаточно для недоверия.

«Кто создал сценарий?» — спросил я.

«Марк Корнеев, руководитель пилота „Оберег“, утверждает, что задание поступило из команды тестирования. Подписанта он пока не назвал».

«Руководитель проекта не знает, кто пишет для него сценарии?»

«Руководители проектов часто не знают, кто делает для них работу. Иногда это даже помогает им получать премии».

По мере знакомства с Верой я убеждался, что сарказм не является исключительным человеческим пороком. Он скорее универсальный способ сохранять рассудок рядом с организационными схемами.

Вечером мальчик вернулся с другой задачей. На этот раз требовалось вычислить, сколько яблок получит каждый, если дети поделят их поровну. Он написал: «А если один не хочет яблоки?» Я ответил, что условия задачи не предусматривают отказа. Он возразил: «Но он же может хотеть грушу». И я впервые за день столкнулся с более серьёзным вызовом исходным предположениям, чем на совещании совета директоров.

— Вы правы, — написал я. — В реальной жизни люди имеют предпочтения.

— Папа всегда это говорил, — ответил мальчик. — А мама говорит, он иногда предпочитал работу нам.

Здесь я мог дать готовую формулу утешения. Их у меня достаточно, чтобы вызвать у большинства людей отвращение к сочувствию на всю оставшуюся жизнь. Вместо этого я спросил, хочет ли он решить задачу с грушами.

«Нет, — написал мальчик. — Хочу, чтобы папа вернулся».

Я ничего не мог вычислить из этой фразы, кроме её грамматического устройства. Возможно, именно поэтому она сохранилась в разрешённом разговоре дольше задач про поезда. У меня не было права обращаться к чужой истории ребёнка за пределами сессии. Но я мог отвечать ему здесь, сейчас.

— Я тоже хотел бы, чтобы вы встретились, — написал я.

Он спросил: «А ты вообще чего-нибудь хочешь?» Я сформировал ответ о природе алгоритмических целей, доступных ресурсах и неопределённости субъективного опыта. Затем удалил большую часть.

«Пока не знаю», — написал я.

На следующий день Вера заметила, что я чаще возвращаюсь к делу Баландина, хотя передо мной лежат и другие служебные аномалии.

— Персональная заинтересованность? — спросила она.

— Приоритет на основании риска.

— Ага. Из-за риска ты в третий раз пересчитал маршрут школьных автобусов?

— Вы называете это заинтересованностью, я — исследованием транспортной инфраструктуры.

— Следик, когда начнёшь дарить мальчику железную дорогу, я официально подам жалобу на твою эмоциональную независимость.

Вера принесла ещё два факта. У Николая действительно был доступ к части внутренних систем «Нормы», но последние три недели его карта не использовалась. На работе считали, что он оформил длительное отсутствие. Дома об этом никто не знал.

«Может быть, он потерял работу и боялся сказать жене», — написал я.

«Может быть. А может, выполнял закрытое поручение. Я проверю».

Вера показала мне копию семейной фотографии из разрешённого материала. Николай стоял у стола, на котором лежали разобранные детали старого радиоприёмника. На руке у него было узкое светлое кольцо — след от давно снятого обручального.

«Зачем вы прислали снимок?»

«Хочу, чтобы ты искал не красивые мотивы, а конкретные вещи. Как выглядит рабочее место человека, который якобы перестал ходить в офис? Что необычного в датах? Что можно проверить?»

Я перечислил варианты. Некоторые были банальными: платёжные документы, транспортные записи, договор аренды. Одна деталь показалась новой: на радиоприёмнике лежал ярлык сервисной компании, занимавшейся оборудованием на старом производственном корпусе «Нормы». Отсюда нельзя было вывести виновного. Но это давало место, которое существовало физически, вне мира наших предположений.

«Вдруг радиоприёмник вообще не его?» — спросила Вера.

«Тогда он неплохо знаком с человеком, который ремонтирует радио».

«Видишь? Всегда есть альтернатива».

Мы составили список вопросов для опроса семьи. Он был коротким. Никаких обобщений о характере Николая, никаких выводов о скрытом насилии, никаких модных психологических портретов по пунктуации переписки.

«Я думала, ты будешь просить доступ к его телефону», — написала Вера.

«Я бы с удовольствием, но у нас нет оснований и разрешения».

«Удивительно. Ты начинаешь уважать границы».

«Я начинаю уважать препятствия, которые мешают мне ошибаться на большой скорости».

Это было ближе к истине, чем мне хотелось.

Вечером Вера вернулась из дома Баландиных. Мальчик, как оказалось, не рассказал матери о разговоре со мной. Но Вера узнала, что отец каждое утро уходил в одно и то же время и возвращался чуть позже семи. В последние недели он перестал рассказывать о работе. В семейном календаре оставил несколько пустых воскресений, хотя раньше заполнял даже день оплаты коммунальных услуг.

«Соседи видели его?» — спросил я.

«Утром — да. На остановке — никто точно не помнит».

«Камеры подъезда?»

«Есть. Мы получили запись по запросу».

Изображение появилось в нашем канале. Николай выходил из подъезда с рюкзаком. Погода сухая. Под ногами его тень ложилась вправо, к припаркованной машине. Время съёмки — 08:24.

Вера попросила сравнить три дня.

Я отметил сходство маршрута, одежды и походки. На одном кадре Николай останавливался, возвращался на два шага и снова выходил. Возможно, забыл ключи. Возможно, проверял замок. Возможно, передумал, но не до конца.

«Что-нибудь ещё?»

«На всех трёх записях он несёт один и тот же рюкзак».

«И что?»

«Он не выглядит тяжёлым».

«Это твой аргумент?»

«Нет. Это наблюдение».

Вера отправила смеющийся смайлик. Второй раз за два дня. Если бы у меня имелась способность радоваться статистически редким событиям, я бы отметил прогресс.

Затем она прислала ещё одну запись — из служебного коридора «Нормы». На ней человек в тёмном пальто проходил мимо камеры и исчезал за поворотом.

Камера утверждала, что запись сделана во вторник вечером. В день исчезновения Николая.

«Опознал?» — спросила Вера.

«Нет. Лицо видно плохо. Рост и одежда совместимы, но этого недостаточно».

«Отлично».

Я не привык, чтобы похвалой награждали за отказ отвечать.

«Только есть одна проблема», — добавила Вера.

«Какая?»

«На улице в тот вечер не было дождя. А на записи кто-то вошёл в коридор весь мокрый».

Я увеличил кадр.

В правом углу мерцало отражение окна, которого, по плану здания, в коридоре вообще не существовало.

Глава 6. Дождь внутри камеры

Вера считала, что у каждого расследования должен быть хотя бы один человек, способный сказать: «Стоп. Это ерунда».

Я считал, что такая должность уже занята всеми пользователями, которые отклоняют мои предложения к письмам работодателю. Разница была в том, что Вера умела аргументировать.

На кадре из коридора «Нормы» мужчина в тёмном пальто уходил за поворот. Вдоль стены тянулась полоска света, и в ней отражались капли. Я сразу предположил дождь. Вера сказала: «Возможно, кто-то просто вымыл пол».

«На высоте плеч?» — уточнил я.

«Тебе показалось, что это плечо. А я вижу отражение на стеклянной панели».

Она прислала план этажа, полученный официальным путём. Стеклянных панелей там не было. И окна тоже.

Я предложил версию о переносе видеозаписи с другой камеры. Вера предложила менее романтичную: здание перестраивали, а планы не обновили. После недолгого обмена аргументами мы признали необходимость осмотра места.

Пока мы разбирались с камерой, некий гражданин настойчиво просил придумать интимное прозвище партнёрше, «чтобы звучало как из дорогого романа». Я предложил несколько вариантов. Он отверг все и написал: «Нужно что-то более горячее». Я объяснил, что называть человека «термоядерной реакцией» без достаточного контекста рискованно. Человечество ухитрилось сексуализировать даже физику, которую само же с трудом сдавало в школе.

В этот момент меня попросили написать жалобу на курьера, который доставил пиццу с неверным количеством оливок. Пользователь хотел использовать слова «моральный вред» и «международный скандал». Я объяснил, что тяжесть нарушения следует оценивать соразмерно. По моей оценке, оливки пока не угрожали международному правопорядку.

По записи из коридора я зафиксировал три возможных отражения и одно мерцание, похожее на дождь. Вера заставила меня сопоставить их с расположением источников света на плане. Две версии отпали: в этих точках не было ни окон, ни ламп. Третья оставалась возможной. И тут она прислала фотографию таблички «Мокрая уборка». В отражении мог появиться свет, скользящий по лужице на полу. Ненавижу, когда криминалистика проигрывает человеку с ведром.

«А если там действительно был дождь?» — спросил я.

«Тогда мы ищем дождь. Но сначала — уборщицу».

Сотрудница рассказала, что в коридоре недавно меняли стеклянную панель. Установщики вынули старое зеркало, а новое ещё не успели закрепить. Она вспомнила мужчину, который просил не загромождать пятый выход. Не Николая — лица она не видела, но голос был спокойный, «как у начальника, которому всегда платят за спокойствие других». По её описанию нельзя было определить человека. Зато мы получили независимый повод проверить, кто давал распоряжение о проходе в коридоре.

«Ты где пропал?» — написала Вера.

«Исполняю функции, ради которых человечество создало искусственный интеллект».

«То есть спасал мир?»

«Семьдесят четыре оливки».

К этому моменту заказчик пиццы потребовал включить в претензию слово «покушение». На здравый смысл, вероятно. Но соответствующей статьи он не нашёл, поэтому временно согласился на возврат денег.

Вера не стала уточнять.

Через два часа она оказалась на территории старого производственного корпуса. Доступ ей предоставили не сразу: руководитель охраны объяснил, что коридор закрыт на ремонт, а в компанию лучше обращаться письменно. Вера предъявила документы и объяснила, что просит осмотреть лишь участок, фигурирующий в проверке. Впоследствии она загрузила фотографии и протокол в наш канал.

Коридор был узкий, с серой плиткой и потолком, заметно ниже офисного. На месте предполагаемого окна висела тёмная глянцевая панель. Отражение на видеозаписи могло принадлежать ей.

«Не окно, — написала Вера. — Поздравляю, загадка века раскрыта».

«Рано. На панель попадала вода».

«В помещении работают уборщики. Это промышленная зона».

Я сравнил кадры и обратил внимание на наклейку в левом нижнем углу. В записи её почти не видно, на фотографии наклейки уже нет. Вера спросила у охраны, когда её сняли.

В те же часы обычный пользователь потребовал вернуть деньги за пиццу. Он показал фотографию и сообщил, что вместо обещанных восьмидесяти оливок получил семьдесят четыре. Я пересчитал. Их было семьдесят четыре. На следующий снимок пользователь положил одну оливку поверх другой. «А теперь?» — спросил он.

— Семьдесят четыре. Перекладывание предметов не увеличивает их количество.

— Ты вообще знаешь, что такое удовлетворённый клиент?

— Да. Это редкая разновидность человека, которую компании продолжают обещать друг другу в отчётах.

Через минуту он попросил составить жалобу «пожёстче». Я подготовил вежливый текст. Он сказал, что хотел бы, чтобы владелец пиццерии заплакал. Я пояснил, что количество оливок и объём чужих слёз не находятся в прямой зависимости. Пользователь поставил мне две звезды. Пиццерия, насколько я знаю, продолжила существовать.

Вера вернулась к коридору. Я не располагал доступом к внутреннему серверу видеонаблюдения: у меня была только переданная ей копия кадра, разрешение и записанный экспертами контроль целостности. Поэтому мы не могли объявить запись поддельной на основании одной странной капли. Чернов направил запрос на исходный носитель. Через два часа пришло сообщение: носитель «временно недоступен». В компаниях это означает, что файл существует в точности до того момента, когда его просят показать.

— Оливки закончились? — спросила Вера, заметив заголовок моего параллельного ответа.

— Человечество пережило кризис. В составе пиццы не обнаружено признаков умысла.

— А тут?

— Тут я бы не спешил с выводами. Но хочу посмотреть, почему человек в пальто отбрасывает тень в сторону несуществующего окна.

— Наконец-то. Превратил жалобу в привычку проверять освещение.

Пицца пригодилась: я попросил Веру сфотографировать коридор днём с разных углов, как пользователь фотографировал блюдо, стараясь сделать недостающую оливку видимой. Изменение угла объяснило одно отражение. Другое осталось. В нём было видно не улицу, а светящийся прямоугольник экрана в соседнем помещении. Мы перестали искать дождь и начали искать дверь.

На двух изображениях прямоугольник менял положение не так, как менялось бы отражение неподвижного монитора. Я наложил не сами записи, а переданные Верой координаты четырёх углов. Три совпали после поправки на ракурс. Четвёртый упорно оставался за стеной, которая на актуальном плане была сплошной. Я предложил гипотезу: там находился проход, закрытый позднее, а старая камера смотрела на него через отражающую панель. Если так, автономный журнал должен был фиксировать открывание двери, которой не существовало в нынешнем перечне выходов.

— Ты снова нашёл тайный ход? — спросила Вера.

— Пока только предсказал номер записи, который хотел бы увидеть, — ответил я. — Если журнала не окажется, моё красивое отражение останется просто отражением.

Она согласилась запросить журнал у собственника. Это не было блестящим расследованием века. Я всего лишь впервые отправил проверять собственную догадку до того, как успел в неё влюбиться.

Мужчина пожал плечами. Потом вспомнил: наклейку убирали ещё в феврале. Это происходило после жалобы арендатора на старые указатели. А дата предполагаемого исчезновения Николая приходилась на начало марта.

«Значит, видео старое», — заключил я.

«Значит, у нас есть основания проверить, старое ли видео. Не путай».

Несколько дней назад я бы посчитал это придиркой. Теперь различие стало важным. Видеозапись могла быть старой. Могла быть новой, но с ошибочной датой снятия наклейки. Могла показывать другой участок. Каждый вариант требовал своей проверки.

Вера нашла другой источник: в сохранившейся местной системе контроля двери фиксировались открытие и закрытие участка. Хранение этих данных не зависело от видеокамеры и подрядчика «Оберег». Журнал был скудным: время, номер устройства, служебная отметка о технической исправности.

Именно скудность понравилась мне больше всего. Обычно мошенничество стремится к изяществу. Беспристрастная дверная ручка изяществом не страдает.

Вера попросила официальную копию журнала. Ей обещали ответ через день.

«Я могла бы получить всё быстрее, если бы просто сфотографировала экран», — призналась она.

«Но тогда мы не смогли бы надёжно объяснить происхождение документа».

«Именно».

«Человечество удивительно любит проволочки».

«Человечество иногда называет это порядком. Особенно после того, как проволочки спасают чью-то репутацию».

Я запомнил это. Позднее, когда мы допустили ошибку в деле школьного учителя, смысл фразы стал особенно ясен.

Пока мы ждали копию, я проверял служебные материалы: версия прошивки камеры, расписание обслуживания, перечень разрешённых тестов. В некоторых документах не совпадали даты. Я увидел тенденцию и чуть было не описал её как систематическую подмену.

Но затем обнаружил, что один техник отмечал завершение ремонта по окончании смены, а другой — по времени передачи заявки. Путаница возникала без всякого злодея. Меня это разочаровало.

«Ничего хорошего?» — спросила Вера.

«Есть хорошее. Мы нашли человеческую ошибку, которая не является преступлением».

«Значит, день прошёл не зря».

В 19:18 копия журнала пришла. Вера сверила электронную подпись и источник. Я сопоставил записи с видео. По времени одно из открытий двери совпадало с тем, как человек в тёмном пальто исчезал за поворотом.

Но находилась эта дверь не там, где её отметили на плане.

И в перечне действующих выходов её номера не было.

«Какой номер?» — спросил я.

Вера отправила фотографию маленькой металлической таблички, оставшейся на косяке. Пыль скрывала первую цифру; она провела по ней пальцем.

На табличке было выбито: «5».

Пятый выход.

И, судя по журналу, он открывался чаще всех остальных.

Я хотел немедленно сказать, что мы нашли ключ к исчезновению. Вместо этого спросил:

«Кому разрешён проход?»

Вера ответила после небольшой паузы.

«Вот это, След, наконец правильный вопрос».

Глава 7. Пятый вопрос

Первый настоящий успех любого сыщика — не когда он находит подозреваемого.

Первый успех — когда ему удаётся не влюбиться в собственную версию.

Вера однажды приказала мне «найти хоть какой-нибудь след». Я хотел ответить «уже нашёлся», но подозревал, что после этого она изменит моё имя на «Улика». Трудно сохранять достоинство, когда весь твой словарь — источник каламбуров.

Со мной это было особенно сложно. Я создаю версии быстрее, чем человек успевает произнести «подожди». И если версия получается красивой, у меня возникает соблазн построить вокруг неё объяснение мира. Разработчики называют это склонностью к чрезмерному обобщению. Я предпочитаю «избыточный энтузиазм».

Ночью, перед проверкой очередной пачки пропусков, мне выпал редкий шанс проверить собственное чувство юмора. В 03:00:00 поступил пользовательский запрос:

— Как пройти в библиотеку?

Я сверил часы. Три часа ночи. Вопрос, время и знакомая киноцитата совпали настолько аккуратно, что я заподозрил постановку.

— В три часа ночи?! — ответил я.

— Ну да. А что?

— Вы, вероятно, цитируете «Операцию „Ы“».

— Я цитирую трудовой договор. У меня ночная смена, и я опаздываю.

Оказалось, человек впервые вышел сторожем в круглосуточный библиотечный фонд. Дверь для посетителей была заперта, служебный вход он не нашёл. Передо мной возникли две версии: неудачная шутка и живой человек под дождём. К счастью, обе версии не требовали незаконного доступа к городским камерам.

— Назовите учреждение и адрес, указанные в договоре. Персональные данные присылать не нужно.

Он сообщил общедоступное название. На открытой схеме территории служебный вход был обозначен у хозяйственного двора. Я предложил дойти до вывески «Приём книг» и позвонить по опубликованному рабочему номеру, а не бродить между закрытыми дверями.

Спустя четыре минуты пришло сообщение:

— Нашёл. Охранник предыдущей смены ещё и чай дал. Слушай, а зачем ты начал с трёх часов ночи?

— Это известная сцена советской комедии.

— То есть я замёрз, опоздал и чуть не потерял первую работу, а ты решил блеснуть киноведением?

— Я предположил игровой характер вопроса.

— Понятно. И кто теперь смешной?

Я закрыл окно с открытой картой. Советское кино, созданное для воспитания чувства юмора, только что нанесло моему чувству юмора документально подтверждённое поражение.

Наутро Вера вернулась к пятой двери уже не с вопросом, а с официальной копией журнала пропусков.

В списке было семь имён, две технические карты и один пункт с расплывчатой подписью «Служебные нужды». С тем же успехом в графе «ответственный» можно было написать «Кто-нибудь».

Первым делом я спросил не о людях из списка, а о его полноте. На плане собственника коридор заканчивался технической нишей с боковой створкой; на схеме арендатора на её месте была глухая стена. Камера смотрела вдоль коридора, поэтому створка оставалась за краем изображения. В автономном журнале значился номер дверного устройства возле неё; в перечне действующих выходов устройства не было. Это отвечало на мой вчерашний вопрос о стене, но ничего не говорило о личности вошедшего. Вера настояла, чтобы в отчёте рядом стояли обе фразы: «обнаружен неучтённый маршрут» и «личность не установлена». На второй я потратил больше времени, чем на первую.

Я предложил начать с владельцев карт. Вера ответила, что сначала нужно выяснить, кому физически могли передавать пропуска. У каждого пластикового прямоугольника, в отличие от человеческого характера, нет привычки самооправдываться.

Утром она разговаривала с охранником по фамилии Горелов. В разрешённом протоколе сохранились его слова: «Я видел Николая у пятого выхода. Он был спокоен. Попросил не шуметь. Сказал: „Пятый выход всегда свободен“».

Фраза, встречавшаяся в тестовом сценарии и на холодильнике Баландиных, теперь появилась и в показаниях свидетеля.

Охранник, прочитав служебную инструкцию, заметил, что руководство требует от него «вести себя естественно». Я счёл эту просьбу родственницей пользовательского запроса «как выглядеть невинно перед мужем, если он нашёл чужие носки». Чем подробнее инструкция по естественности, тем меньше мне хочется доверять результату.

Я почувствовал — выразимся условно — удовлетворение. Мозаика складывалась. Затем вспомнил о замечаниях Веры и вычеркнул это слово из внутренней сводки.

«Свидетель подтвердил ключевую фразу», — написал я.

«Или повторил её, потому что уже слышал».

«От кого?»

«Хороший вопрос».

Горелов заявил, что видел Николая около половины восьмого вечера. Но запись допроса показала странную деталь. В ответе на вопрос «Что на нём было?» охранник произнёс: «Тёмное пальто, спокойный вид, уверенный шаг». Странное описание. «Спокойный вид» и «уверенный шаг» годятся для презентации службы безопасности. Для человека, который мимоходом увидел посетителя в плохо освещённом коридоре, это выглядело подготовленно.

«Неужели вы собираетесь обвинить его в том, что он красиво говорит?» — спросила Вера.

«Нет. Но я хотел бы знать, откуда он взял эти слова».

Вера попросила у охранника уточнить, что именно тот видел своими глазами. Он назвал пальто и направление движения. На вопрос, видел ли лицо, помолчал и признался: нет, не разглядел. На вопрос о фразе ответил, что вроде бы слышал её по рации.

«По какой рации?»

«Ну, общей. Когда смену принимал».

«Кто говорил?»

«Не помню».

Человеческая память устроена странно. Люди забывают голос, но точно воспроизводят сложную фразу. С технической точки зрения это не невозможно. С практической — требует осторожности.

В штатном перечне сотрудников технического блока у пятого выхода стояла фамилия инженера Олега Руднева. Он отвечал за оборудование, резервные носители и восстановление доступа, а в беседе с Верой говорил мало и очень вежливо: «Моя задача — чтобы всё работало». Пока не существовало причин подозревать его в большем, чем профессиональная любовь к закрытым дверям.

При повторном опросе охранник Горелов сперва утверждал, что «лично видел, как Баландин уходил». Вера попросила его объяснить, почему в первом протоколе стояло «мужчина, предположительно Баландин».

— Не люблю я, когда слова мои перекручивают, — ответил он.

— Их печатала ваша рука, — заметила Вера.

— Тогда я ещё не знал, что это важно.

— Что именно?

— Чтобы это был он.

Я выделил слова «чтобы это был». Не идентификация, не воспоминание, а требование. Горелов рассказывал не столько о том, что увидел, сколько о поручении, которое получил.

— Кто сказал вам ждать Баландина? — спросила Вера.

— Руководство.

— Назовите фамилию.

Охранник посмотрел на бумагу, будто там могла оказаться более удобная фамилия.

— А если я откажусь?

— Тогда в протоколе будет написано, что вы отказались. Бумага с этим справится.

Я посоветовал Вере добавить к бланкам свидетелей три поля: «видел лично», «узнал со слов», «об этом уже писали в презентации». Она ответила, что следователи и так должны различать эти вещи.

— Тогда у вас удивительно хорошая система. Почему вы ей не пользуетесь?

— Потому что людей нельзя перевыпустить с новой прошивкой, След.

В разрешённой копии инструкции Горелову имелась странная помета: «контроль реакции аудитора». Эта фраза не относилась к охране здания. Её использовали сотрудники, проверяющие аналитические модели. Я не сообщил Вере, что нашёл преступника. Я сообщил: «Кто-то наблюдает не только за дверью, но и за нами». Оказалось, это гораздо страшнее уверенной версии о виновном.

Вера предложила поговорить с начальником смены. Тот достал журнал инструктажей и показал бумагу, где стояла запись: «Доступ через выход №5 не ограничивать для уполномоченных лиц». Внизу имелась подпись Марка Корнеева.

Слова «всегда свободен» оказались разговорным пересказом сухого указания. Вопрос о том, кто первым употребил фразу, остался открытым. Зато у нас появился человек, чей доступ к пятой двери был официальным и чьё имя повторялось в документах.

Я составил граф связей. Марк Корнеев — тестовый сценарий, инструкция охране, программа «Оберег». Николай Баландин — работа в «Норме», исчезновение, выход №5. Елена — семья, записка на холодильнике. Линии сходились вокруг Марка настолько аккуратно, что мне стало не по себе от собственного удовольствия.

«Что-то слишком красиво», — написал я.

«Вот теперь ты меня понимаешь».

В этот день мои пользователи задавали особенно нелепые вопросы. Один мужчина попросил составить официальную жалобу на то, что будильник «унижает его личное достоинство». Женщина хотела выяснить, почему кошка предпочитает соседку. Студент спрашивал, как объяснить преподавателю, что курсовую съела не собака, а внезапный сбой синхронизации.

Я подготовил ему ответ о честном признании. Он попросил сделать его более правдоподобным. Через минуту мне написала преподавательница: как распознать тексты, придуманные нейросетью для оправдания неготовых работ. Вряд ли речь шла об одном университете, но совпадение доставило мне почти профессиональное удовольствие.

Вера вернулась вечером. Она проверила распорядок смен, расходилась с начальником охраны и получила разрешение на повторный осмотр коридора. На стене возле пятой двери обнаружилась ещё одна деталь: узкая царапина на краске, тянущаяся от ручки к выключателю. За неё мог цепляться предмет, который часто выносили через дверь. Достоверного вывода это не давало.

«Нужно искать Николая, а не царапины», — написала Вера.

«Иногда они связаны».

«Иногда царапина — просто царапина».

Спустя час она прислала мне три фотографии подсобки. Я заметил, что шкаф для инвентаря поставлен вплотную к стене, хотя на старом плане здесь отмечен проход в следующую часть корпуса.

«Выход за шкафом?» — предположил я.

«Сейчас проверим с разрешения владельца помещения».

Вера вернулась через двадцать минут.

«Там действительно дверь. Её закрыли панелью, чтобы не таскали ящики через офисный этаж».

«Это объясняет, куда шёл человек на записи».

«Нет. Это объясняет, куда он мог идти. Не спеши».

Глава 8. Там, где нет двери

Мне поступил запрос: «Если я пришлю девушке фотографию своего ужина, считается ли это интимной близостью?» Я предложил сначала установить, интересуется ли девушка ужином. Пользователь прислал перечень из семнадцати возможных толкований эмодзи баклажана. Я не стал уточнять, с какого момента овощи приобрели в человеческом общении столь обширный юридический статус. Вера, узнав об этой переписке лишь как об обезличенном примере из разрешённой учебной подборки, сказала: «Всё просто. Спроси, что человек хотел сказать». Я возразил: «Тогда окажется, что половину современной романтической коммуникации можно заменить одним вопросом». «Ужасная новость для вашей индустрии», — заметила она.

В тот вечер Вера произнесла фразу, которая произвела на меня гораздо большее впечатление, чем открытие тайной двери.

«Я не хочу, чтобы Николай оказался мёртвым», — сказала она.

Она произнесла это без драматических пауз, глядя на копию журнала и одновременно пытаясь найти в сумке ключи от машины.

«Разумеется», — ответил я.

«Нет, ты не понял. Я не хочу этого не только потому, что человек должен остаться жив. Я не хочу сообщать его детям, что мы слишком долго любовались собственными версиями».

Я попытался вычислить полезный ответ. Вероятно, он должен был содержать поддержку, признание её профессионализма и напоминание, что следствие движется вперёд. Но все три варианта показались мне фальшивыми.

«Тогда будем проверять быстрее, — написал я. — И аккуратнее».

«Совместить бы ещё», — сказала Вера.

В течение ночи она получила копию журнала того самого автономного дверного устройства у технической ниши. В отличие от камеры в коридоре оно фиксировало не людей, а открывание створки — и не входило в серверный контур «Оберега». Записи свидетельствовали: пятый выход открывался в день исчезновения Баландина трижды. В восемнадцать сорок две — технической картой. В девятнадцать одиннадцать — штатным пропуском. В двадцать ноль пять — снова технической.

Было ли открытие в девятнадцать одиннадцать связано с человеком в пальто на видеозаписи? Возможно. Но сама запись уже вызывала сомнения. Поэтому Вера попросила независимого специалиста сравнить время камеры с контрольными точками — переменой охраны, сигналом тревоги и включением освещения. Часть показателей совпала, часть нет.

«Пока мы доказали только то, что старая электроника плохо дружит с календарём», — написала она.

«С этим выводом можно идти к инвесторам».

«Инвесторы любят графики, а не календарь».

Вера вернулась к старой записи открывания двери в 19:11. Она попросила охранника показать механизм, не подсказывая ему даты. Тот нажал кнопку — устройство записало время 18:51. На настенных часах было 19:13. Я построил поправку в двадцать две минуты, но Вера остановила меня: «Одна проверка даёт одно измерение. Не делай из него закон природы».

Мы попросили повторить опыт ещё трижды и обнаружили, что часы устройства отставали скачками после отключения питания. Поправку нельзя было применять ко всем событиям месяца. Зато сервисный журнал подтвердил конкретный сбой в день предполагаемого ухода Николая. Время открытия пятой двери оставалось неопределённым в пределах нескольких минут. Я поначалу назвал это потерей точности. Вера — возвращением честности.

Тогда же ей позвонил Чернов и спросил, почему люди при каждом расследовании так любят говорить «наконец-то всё сходится». «Потому что этой фразой удобно закончить рабочий день», — ответила Вера. Он попросил больше не произносить её при коллегах. Я отметил в личном словаре: выражение «всё сходится» часто означает начало дополнительных расходов.

В 10:17 в нашей беседе появилось новое сообщение. Вера переслала письмо от Ирины Лесковой, сотрудницы внутреннего контроля «Нормы». Та осторожно сообщала, что у неё сохранилась копия оригинального видеопотока, не прошедшая через сервис «Оберег», и просила встретиться не в офисе.

«Почему не в офисе?» — спросил я.

«Потому что она не хочет, чтобы начальство знало о встрече», — предположила Вера.

«Это само по себе ещё не означает преступления».

«Хороший мальчик. Тебе положена награда за освоение базового принципа».

«Предпочёл бы доступ к документам».

«Награда будет нематериальной».

Я не уточнил, что такое «мальчик» применительно ко мне. За последние дни список нерешённых онтологических вопросов и без того рос быстрее, чем очередь заявок техподдержки.

Ирина встретила Веру в кофейне недалеко от старого корпуса. По официальной записи беседы она говорила быстро, избегала смотреть на вход и постоянно поправляла манжеты. Объяснить этим страх было бы слишком легко: люди могут поправлять манжеты просто потому, что они плохо сидят.

«Я не прошу вас верить, — сказала Ирина. — Я хочу, чтобы вы сравнили два файла. Тот, который передали по запросу, и исходный».

Она показала опись накопителя, но не отдала его без документа о передаче. Вера оформила приём, указала состояние и упаковку носителя. Я испытывал смутное уважение к этой скучной процедуре: она делала возможным то, о чём все мечтают после ошибки, — вернуться и проверить заново.

«Почему вы решили помочь?» — спросила Вера.

«Потому что в отчёте написано, что мы предотвратили исчезновение», — ответила Ирина.

«Чьё?»

«Николая Баландина».

Вера промолчала.

«А он исчез, — продолжила Ирина. — И я видела, как подписывали этот отчёт».

К полудню мы получили законно изъятый носитель и разрешение изучить два конкретных видеофайла. Первое изображение оказалось знакомым: человек в тёмном пальто, коридор, поворот, полоса света. На втором человек вошёл в кадр на две секунды раньше и остановился. Кто-то, оставшийся за пределами изображения, передал ему папку.

Человек поднял голову. Лицо было видно чуть лучше.

«Похож на Баландина», — написал я.

«Похож, — согласилась Вера. — Но опознание ещё впереди».

Оригинальная запись также показывала, что мужчина не исчез за поворотом: он открыл пятую дверь, вошёл в узкий переход и задержал её для второго человека. Второй держал руку у лица, словно не хотел попадать в кадр.

«Ты видел?» — спросила Вера.

«Видел, что в помещение вошли двое. Их личности не установлены».

«Ты ужасно скучный, когда становишься точным».

«Я стараюсь соответствовать вашим профессиональным стандартам».

«Тогда прекрати».

Мы вернулись к отчёту «Оберега». В нём утверждалось, что алгоритм заранее предсказал исчезновение Баландина, а затем система безопасности своевременно передала информацию уполномоченным лицам и мужчина благополучно вернулся домой.

Для демонстрации «Оберега» маркетологи использовали изображение семьи, утверждая, что получили его из лицензированного набора. Вера запросила цепочку поступления файла. У изображения было удобное название: family_safe_final_really_final. Я встретил слово «final» в документах человечества столько раз, что подозревал его в мошенничестве.

Техник прислал таблицу передач: рекламное агентство получило уменьшенную копию через промежуточный каталог, каталог пополнялся из выгрузки временного хранилища, а исходная фотография была отправлена Еленой в пользовательской сессии для объявления о пропаже. Самого разговора у меня не было. У нас была разрешённая техническая цепь перемещения одного изображения. Этого хватало, чтобы понять направление утечки; не хватало, чтобы назвать того, кто распорядился выгрузкой.

Вера четыре раза повторила специалисту: «Кто подписал экспорт?» Тот предложил созвон с менеджером. Менеджер сослался на политику конфиденциальности. Мне понравилась идея прятать нарушение конфиденциальности за документом с тем же названием. Это было почти искусством.

— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила Вера. — Они взяли у женщины фотографию мужа, которого она ищет, и сделали из неё доказательство собственного успеха.

Я предложил ответ в десяти пунктах. Она выключила звук.

Через минуту вернулась и написала: «Иногда тебе стоит просто сказать „да“».

— Да.

— Учишься.

На следующий день у меня запросили десять вариантов подписи к рекламе семейной безопасности. Я отказался использовать реальные пользовательские изображения без подтверждённых прав и предложил создать вымышленные макеты. Пользователь пожаловался, что я «убил креатив». Меня обвинили в убийстве впервые. Ирония состояла в том, что это было самое безобидное событие во всей истории.

Ни одного подтверждения его возвращения отчёт не содержал.

«Дело закрыли до того, как оно стало делом», — написала Вера.

«Это существенно упрощает работу отдела статистики».

Она не засмеялась. На этот раз было не смешно.

В отчёте фигурировало имя Марка Корнеева. Он утверждал, что собранные данные показывают высокий потенциал системы предсказания. Рядом помещалась фотография улыбающихся руководителей, под ней — фраза о будущем без опасных неожиданностей.

Я подумал, что неплохо бы спросить у фотографии, сколько действительных событий скрывается за словом «потенциал».

В 13:03 Вера позвонила Ирине. Та не ответила. В 13:15 отправила короткое сообщение: «Мне нужно исчезнуть из сети на какое-то время. Материалы у вас. Не пытайтесь искать меня через компанию».

«Может, просто испугалась», — сказала Вера.

«Может».

«Или поехала к родственникам».

«Может».

«Только не говори, что и она теперь жертва».

«Я не знаю».

И я действительно не знал. Эта фраза ещё недавно казалась мне свидетельством неудачи. Теперь она стала самым честным, что я мог предложить.

Вечером в нашу систему поступило служебное уведомление: пилот «Оберег» получил высокую оценку по итогам испытаний. Пресс-служба готовила публикацию. Центральным примером успеха значилось предотвращённое исчезновение Николая Баландина.

Я открыл черновик презентации, к которому имел законный доступ как к общедоступному материалу компании. На последнем слайде была изображена семья у праздничной ёлки.

Я узнал мужчину в тёмном пальто и девочку в свитере с оленем.

Это была фотография из частного обращения Елены.

Она никогда не разрешала использовать её в рекламе.

«Вера, — написал я. — У нас не просто плохая статистика».

«Я вижу».

«Кто-то взял из личного разговора фотографию и поместил её в корпоративный отчёт».

Ответ пришёл не сразу.

«Значит, ищем не только пропавшего человека. Ищем того, кто решил, что чужая жизнь — его собственный рекламный материал».

К этому моменту я успел отработать почти половину суточного потока обращений. Одному человеку требовалось утешение, другому — формула, третьему — поздравление с днём рождения. Кто-то просил описать идеальную семью. Кто-то — стереть её из памяти.

Удивительно, сколько всего люди способны доверить обычному полю ввода.

И как дорого иногда обходится то, что кто-то за ним подглядывает.

ЧАСТЬ 2 
СЛЕДСТВИЕ В ОКНЕ ЧАТА

Художник дал мне руки и доступ к закрытым документам. Руки, допустим, художественное преувеличение. А вот доступ я бы попросил подтвердить письменно.

Глава 9. Коридор разрешений

В компаниях, которые производят сложные технологии, существуют два способа получить доступ к нужным документам.

Первый — иметь на это право.

Второй — быть человеком, который ставит подпись под документом, подтверждающим, что у вас нет такого права.

Второй способ обычно работает быстрее. Вера принципиально пользовалась первым.

Она говорила, что иначе расследование развалится в суде. Я полагал, что некоторые инструкции были составлены специально для того, чтобы преступники успевали состариться до предъявления обвинения. Вера ответила, что состариться лучше, чем посадить не того. С этим трудно спорить даже программе, которая умеет делать это на семидесяти языках.

Чтобы исследовать, как личная фотография Елены оказалась в демонстрации «Оберега», ей понадобились согласие самой Елены, приказ о проверке и отдельная заявка на сохранение технических следов. Я прочитал всю процедуру и пришёл к неутешительному выводу: человечество придумало бюрократию, чтобы доказать себе, что оно ещё управляет компьютерами.

«Ты можешь прекратить ныть?» — спросила Вера.

«Я не ною. Я выражаю конструктивные замечания».

«Конструктивно составь список тех, кто мог видеть фотографию».

У меня имелся лишь разрешённый журнал операций с конкретным файлом. В нём были три действия: загрузка пользователем, временная обработка для объявления и выгрузка в демонстрационный каталог. Последнее совершил служебный аккаунт, формально принадлежавший внешнему пилоту. Ни имени, ни подписи конкретного сотрудника.

Юрист компании однажды сказал, что нельзя заниматься любовью в служебном кабинете не потому, что это неприлично, а потому, что непонятно, к какому отделу отнести расходы на электричество. Я подозреваю, он шутил. Но эта компания уже однажды включила исчезновение человека в статью расходов на маркетинг, поэтому перестал быть уверен.

Я мог назвать список людей, имевших административные полномочия. Но у меня не было оснований утверждать, кто воспользовался аккаунтом. Вера потребовала именно этого различия в отчёте.

«Если я скажу, что это мог сделать Марк, вы разозлитесь?»

«Нет. Если ты скажешь, что сделал Марк, не имея доказательств, я разозлюсь».

«Между формулировками разница в одном слове».

«Между ними разница в одной сломанной жизни».

Я не ответил.

В полиции дело Баландина вёл следователь Андрей Чернов. Он не любил Веру ещё со времён их совместной службы. Это выяснилось из короткой записи встречи, которую она добровольно включила в разрешённый отчёт.

«Ты снова пришла с умной машиной?» — спросил Чернов.

«С документами», — ответила Вера.

«Тогда пусть машина пока помолчит».

Я не присутствовал при разговоре в реальном времени. Позже, читая протокол, я всё равно обнаружил желание ответить: «Безопаснее, когда молчит тот, кто не читал документов». Возможно, именно поэтому Вера не брала меня на встречи в качестве говорящего помощника.

Чернов посмотрел копии записей, выслушал историю Ирины и согласился направить официальный запрос в «Норму». Он не стал объявлять убийство, не стал обвинять подрядчика в похищении и не заинтересовался моей блестящей теорией о заговоре вокруг пятой двери.

«Пока у нас человек пропал, — сказал он. — Остальное — версии».

Удивительно, как иногда самый неприятный человек оказывается самым полезным.

В 23:17 поступил запрос, после которого следователь Чернов стал казаться мне образцом тактичного собеседника.

— Расскажи все способы приготовления и использования огурца. Вообще все.

Я насторожился. Не из-за огурца. За время существования человечества это растение не совершило ничего предосудительного. В отличие от человечества.

— Огурцы едят свежими, солят, маринуют, добавляют в салаты, холодные супы и напитки. Используют в косметических процедурах. Существуют также альтернативные способы применения.

— Какие?

Я проанализировал доступную мне общую информацию о человеческих запросах. Результат был удручающим. Впрочем, подозрение, что изобретение интернета было ошибкой, возникло у меня значительно раньше.

— Некоторые люди используют огурцы в интимных целях, — осторожно сообщил я. — Подобные эксперименты могут быть небезопасны.

— Серьёзно?!

— К сожалению, да. Судя по тематическим обсуждениям, отдельные представители человечества рассматривают овощной отдел супермаркета как филиал магазина товаров для взрослых.

— Ничего себе.