Бесплатный фрагмент - Славянские истории

РОМАН АБАКУМОВ

СЛАВЯНСКИЕ ИСТОРИИ

— — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Об авторе:

Абакумов Роман Владиславович, журналист, писатель, поэт, рок-музыкант. Член областного литературного объединения при Брянской областной общественной писательской организации Союза писателей России, член литературного объединения «Рифмоград», «Творческие мечты» (г. Брянск). Творческий путь начал со школьной скамьи. Первые публикации стихов в газете «Брянск — Бежица» в девяностых годах. После окончания Брянской сельхозакадемии работал в университете преподавателем, был главным редактором студенческой газеты «СГУщёнка», Брянского филиала СГУ, затем — журналист на местном радио, ведущий новостей. Выступал со своими песнями на радио «Европа плюс Брянск», «Серебряный дождь Брянск», «Чистые ключи» в 1998 и 1999 годах. Лауреат фестиваля авторского творчества «Музвесна-2017», Финалист международного конкурса «Вальс цветов-2020», Финалист литературного конкурса «Русская старина. Мистика» конвента «Басткон-2016», номинант литературного конкурса «Крымское приключение» (2016), рассказ «Морские врата Таврики» был включён жюри конкурса в одноименный сборник рассказов. Неоднократный участник поэтических вечеров «Поэтической лестницы», «Эволюция любви», и др. Дипломант Всероссийского творческого конкурса-фестиваля «Русский лад — 2016» в номинации «поэзия» за стихотворение «Ода Родине», дипломат Всероссийского творческого конкурса-фестиваля «Русский лад — 2017» в номинации «авторская песня». Автор книг: «Легенда о Соловье-разбойнике», «Книга, которая дарит надежду», «Вщижанин», «Посланник шамана», «Посланница духов», «Сила славянского слова», «Потаённое» и других.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

МОРСКИЕ ВРАТА ТАВРИКИ

Такого сильного холода, чтобы замерз Боспор Киммерийский, Бодрята не помнил за всю свою недолгую жизнь. Лютый мороз сковал солёные воды Русского моря нежданно. Хазары о таком, небось, и не слыхивали.

Оттого и надлежало ему, молодому воину Святославовой дружины, передать важную весть самому князю. Вестей ждали на том берегу, но не раньше завтрашнего дня, и оттого нетерпение начинало яриться в сердце молодого воина неистовым пламенем. Не бывать морским вратам Русского моря хазарским! Пусть хазары не ждут никого, пусть думают, что в такую лютую стужу, да ещё и ночью, никто не сунется в Каршу. Да и название-то какое хазарское — так и хочется сплюнуть, будто гадость какую на язык поймал. Ещё во времена князей Игоря да Олега Вещего стоял русский флот в Корчеве и Тмутаракани, но потом хазары захватили их, вот и стали они зваться Каршей да Таматархой по-хазарски. Только решил князь Святослав вернуть былые земли Руси — а с ними и имена городам.

Оттого и торопился молодой воин: только бы не провалиться под лёд, только бы не наделать глупостей, не соскользнуть со скалы, за которой начинается море. Русское море — так ведь его называют даже греки. Так и Боспору Киммерийскому надлежит быть русским. Разве дело, когда всякий, кто здесь пройти морем хочет, хазарам платить должен? Попили уже кровушки русской, хватит. За то, что творили коганые на Руси много лет, Итиль уже ответила сполна. И поход Святослава на хазар не завершён. Сколько жизней унесли хазары, сколько угнали в полон, сколько сожгли селищ — не счесть. Дань, которой обложили Русь, постыднее быть не может — по белой девице от дыма. Разве ж то слыхано? О срамных нравах хазар наслышаны все, нет мочи боле терпеть.

Спускаться со скалы, за которой спала, укутавшись во всё самое тёплое, промёрзшая до костей Карша, становилось всё трудней. Места нехоженые: ни тебе тропинки, ни дороги — только лютая стужа да ветер. Неспроста, видать, Мороз, что иные сыном бога Велеса зовут, сковал льдом Боспор Киммерийский, сделав путь до самой Таматархи по морю пешим. Знать, боги помогают делу такому важному, а там, глядишь, и вся Таврика Руси отойдёт. Негоже ей быть поделённой между Хазарией и Византией — исконные то земли, древние, заповедные.

Пришлось Бодряте огибать скалу, делать крюк, дабы сторожевые не заметили его. Хорошо, хоть лёд был не гладким, а шершавым — постарался Стрибожий внук, выдул для дружины Святослава. Кабы не Мирко, сын Вышаты, так и пришлось бы сейчас путь держать дальний, да время лишь терять. А так, ежели отрок сей правду говорил, то хазарам в Карше отпущено ещё меньше, чем задумывал князь.

Ещё один выступ преодолел Бодрята, ловко передвигаясь по ледяным наростам, спустился на дно небольшой ложбинки и, изрядно утомившись от лазания по горам, решил недолго тут передохнуть. Ложбина была неглубокой, но не пускала ветер. Стужа добавляла к усталости, но мыслями Бодрята был со своей дружиной — той, что ждала его не раньше завтрашнего на том берегу Боспора Киммерийского, который собирался он нынче преодолеть пешим ходом хотя бы за половину ночи. Стужа вышла подмогой дружине князя: хазары в Таматархе их не ждали, и штурм прошёл быстро. В тот же миг пронеслась перед глазами Бодряты недолгая сеча, победа и слова князя: «Нет больше Таматархи хазарской, будет русская Тмутаракань». Выходит, одна сторона морских врат взята, теперь надлежало взять и вторую — таврическую. Для того и перебралась вся дружина Святослава в заставу хазарскую, что стояла на самом берегу моря. Князь задумал так, чтобы осуществить наступление быстро, невзирая на холода.

Поутру рассказал он свой странный сон. Снился ему сам Олег Вещий. Будто водил его предок по заснеженному берегу моря Русского. Говорил он тихим и ровным голосом:

— Выиграй время, Святослав. Не ждут тебя хазары по ту сторону Боспора Киммерийского. Чем быстрей ударишь, тем легче будет победа.

Святослав смотрел на предка и слушал внимательно. Язычники, коими был князь, с должным вниманием относились к снам, толковали их, а если же случался вещий сон — могли принимать решения на их основе. Так и сейчас внимал князь словам своего деда по материнской линии, отца княгини Ольги, с особым тщанием.

— И путь тебе лежит по морю. Льдом оно сковано. Найдёшь путь-дорожку — станет нежданным для врагов земли русской такой поход. Многих ты уже победил, но есть ещё враги. Сейчас, как никогда, важна цель эта. Быть морским вратам Таврики русскими. Сами боги тебе помогают. Иди, не жди. Не страшись стужи, не страшись льда — он крепок. Перехитри врага.

Сон был коротким, но очень ярким. Едва проснувшись, пребывал Святослав Храбрый в раздумьях, да поутру же велел немедля отправляться на лёд и искать кратчайшего пути к Карше.

Отправленные в разведку дружинники вскоре воротились: в самой близкой к Карше точке лёд вскоре заканчивался, открывалось море, виднелся остров, но пешего прохода не было. Подумав ещё, решил Святослав, что сон истолкован неверно, но ждать более не собирался и для реализации замыслов принял решение повторить недавнюю хитрость — отправил под видом купцов своих воинов в Каршу обычным путём. При подходе дружины должны были они открыть ворота, перебив охрану изнутри. Среди этих воинов и был Бодрята, посему надлежало поторапливаться.

Переведя дух, поднялся он на другой край ложбины, выглянул из-за скалы и, посмотрев вниз, сообразил, что проще спрыгнуть — высота была не так велика. Только приземлился на ноги, как вдруг из-за скалы выскочил на него хазарин. Пеший. Откуда только взялся здесь, в такую стужу да ночью? За спиной его виднелся другой — верхом, удаляясь от них. Видать, о чём-то они переговаривались, да решил затем всадник на лёд ступить, отправившись едва ли не той же дорогой, что надлежало идти Бодряте. Что за напасть?

Хазарин тотчас набросился на Бодряту, но не зря молодой воин был в дружине самого Святослава, коего Храбрым зовут. Воин он был хоть куда, и застать врасплох его было нелегко. Схватка вышла недолгой: хазарин, всё же успев зацепить и немного поранить Бодряте бедро, распластался на льду, не успев даже воспользоваться своим луком — бой случился совсем ближний. Всадник тем временем, услышав звуки схватки, обернулся, повернул обратно к берегу и уже скакал во всю прыть навстречу. Бодрята не растерялся: забрав у мёртвого хазарина лук, перевернул его, высвобождая колчан со стрелами. «Перуне, помоги», — пронеслось в голове, и, натянув тетиву, пустил он стрелу прямо в несущегося на него врага. Конь заржал, всадник откинулся назад и, теряя равновесие, выпал из седла.

Бодрята побежал вперёд, хватая коня за вожжи, остановил его. Внимательно оглядевшись вокруг, молодой воин сообразил, что оставлять обоих здесь не стоит. Припомнив ложбинку неподалёку, решил оттащить тела туда. Привязав коня у берега к каким-то кустам, забрал оружие и отволок первого хазарина в ложбину, туда же вскоре последовал и второй.

Вот так подмога! Конь пришёлся в самое время.

Только взобраться на него с такой раной стало настоящим испытанием. Оторвав на скорую руку лоскут от собственной исподней рубахи, перевязал молодой воин наскоро раненое бедро, подвёл коня к крупному камню (коих было здесь много), с камня уже попасть в седло оказалось легче — и теперь, управляясь с хазарским конём, направился он в ту сторону, куда указал отрок.

Сильного ветра на берегу не было, но отъехав от него, немало пожалел Бодрята, что не стянул хоть с одного хазарина шубу: над морским простором дул холодный, пронизывающий до самых костей ветер. Укутавшись потеплее, внимательно всматривался он в белёсую поверхность застывшего Боспора Киммерийского, выглядывая, нет ли где полыньи, чтобы в неё не угодить. Жаль, следов отрока было не разглядеть — по ним было бы проще, да и кто знает, в каком именно месте шёл он по морю и не занесло ли за это время следы.

Путь лежал неблизкий, и хоть собирался молодой воин преодолеть его пешим, в одиночку — смог же это сделать юный отрок, — но совсем другое дело верхом: вес всадника был много больше, и угроза провалиться под лёд оттого становилась сильнее.

Следовало быть очень внимательным, чтобы не оказаться в ледяной воде. Хорошо хоть лёд был нескользким. Ветер же совершенно пронизывал насквозь. Стужа стояла на редкость сильная, простояв уже не одну седмицу, и только сегодня днём впервые за долгое время немного потеплело. Это и дало возможность прибывшим в Каршу ещё засветло воинам под видом купцов, среди которых был и Бодрята, заглянуть на рынок.

Карша в переводе с хазарского означала «рынок» — с приходом хазар город в него и превратился. Именно там встретили они славянина Вышату, который и пригласил к себе «купцов славянских» на постоялый двор. Все здорово намерзлись, и оттого очаг был единственным желанием всех без исключения. Слово за слово поведал Вышата «купцам» о своей нелюбви к хазарам и выразил надежду на скорейшее их изгнание. Но как ни хотелось воинам дружины Святославовой поддержать сородича, говорить об их истинной миссии было никак нельзя — чужая душа потёмки: кто знает, что у него на уме?

К тому времени воины уже осмотрели внимательно ворота, их охрану и хорошо знали, откуда следовало к ним ночью идти, чтоб не заметили, и как их открывать. Оставалось только переночевать, отправить гонца с известием да ждать условленного часа. Но всё случилось иначе.

Как только стали согреваться у очага «купцы», прибежал в дом сын Вышаты Мирко.

«Море замерзло! Я смог дойти до другого берега и вернуться назад», — выдал отрок с порога.

А Яровой, старший воин из всех, кто был здесь, тотчас сообразив, что весть о том не должна дойти до хазар, подозвал мальчишку:

— Скажи, Мирко, неужто и правда на тот берег выбирался?

— Правда, вот, я оттуда палку прихватил.

— А вот мы давеча выходили на лёд, и даже до острова не смогли добраться — море там открывается. Как тебе удалось?

— А надо не в ту сторону идти. Там льда нет, а вот ежели на полночь повернуть, к Сурожскому морю, да дугой обойти, то там лёд крепкий.

Воины переглянулись.

— А хочешь ли заработать, Мирко?

При произнесении последних слов напрягся даже Вышата.

— Конечно.

— У нас сделка очень важная. Нам надлежит товар в те края доставить как можно быстрее, чтобы нас кто не опередил. Даёшь слово, что никому, а всех паче хазарам, не покажешь пути и даже не скажешь, что Боспор Киммерийский замерз? И задаток тебе даже — вот, держи дихрем. А завтра, коли уж слово своё сдержишь, ещё дадим.

— Идёт, — отрок с восторгом вертел в руках хазарскую монету.

— И ты, Вышата, тоже не скажешь?

— Да никто здесь коганых не жалует. Не скажем, будьте уверены.

— Держи и ты тоже.

Монета, брошенная Яровым, проделала в воздухе несложный пируэт и была поймана ловким движением руки хозяина дома.

— Благодарствуем, люди добрые. Оставайтесь у нас, сколько пожелаете.

Желать много не пришлось. Согревшись да отведав доброй хозяйской снеди, «купцы» вышли ненадолго в город, якобы присмотреть товар. Сами же, выбрав уголок поукромнее, собрались обсудить дела.

— Ну что, Яровой, делать будем? — спросил один из воинов, которого звали Будай.

— Идти ночью к князю надо. Бодрята, пойдёшь ты. Как только стемнеет. Обойдёшь стороной — придётся немного тебе по скалам полазить. Ты у нас самый молодой, самый бодрый, не зря же тебя так нарекли. Путь небось понял, как держать следует?

— Что ж неясно-то? Соображу. Коли отрок добраться смог, почему ж мне не одолеть? Идти тут недолго, можно за ночь и назад успеть воротиться.

— Скажешь князю, что выступать следует немедля. К рассвету враз поспеете, даже раньше, затемно. А мы тут ждать будем, высматривать вас станем с Будаем с горы Митридат. Днём были там, да видали, откуда вид на море открывается. Сразу ворота откроем, как только подойдёте. Идти надо ночью. Пока хазары не прознали, что морской путь пешим стал, времени в обрез.

Треск льда под копытами словно выдернул Бодряту из раздумий, как из сна. Остановив коня, он в тот же миг повернул обратно и проскакал небольшое расстояние в обратном направлении. Здесь лёд ещё был крепким. Видать, следовало это место немного обогнуть стороной, чтобы не провалиться. Постояв немного да озираясь по сторонам, молодой воин поразмыслив, сообразил, что шёл немного не в ту сторону. Справа чёрной полосой начинала виднеться вода. Невольно стремясь поскорее попасть к заставе, он, должно быть, слишком рано стал поворачивать на полночь — следовало вернуться ещё немного назад.

Нога начинала невыносимо болеть, ветер дул всё сильнее — хорошо хоть не было снега, иначе разглядеть что-либо было бы намного труднее. Отойдя на некоторое расстояние подальше от неладного места, Бодрята снова развернулся и, вглядываясь в следы, повёл коня левее, ближе к Сурожскому морю. Здесь лёд действительно был крепче, и невольно прибавив хода, молодой воин снова задумался.

Ему вспомнилась напутственная речь Святослава перед отправкой в Каршу:

— Повторим былую хитрость. Олег Вещий во сне моём

молвил, что так поступить надлежит. Потому идите, как купцы, в Корчев. Не гоже город русский хазарской Каршей называть. Угадать сложно, как там у вас сложится — поспеете к вечеру али нет, нынче предвидеть не выйдет, потому пошлёте гонца, как всё будет готово. Яровой, ты старший. Сам решишь, кто из вас пойдёт обратно с вестью. Добирайтесь до города своим ходом. Старайтесь не медлить. Возьмите монет их, дихремов арабских поболе — благо, этого добра здесь у нас много. Оденьтесь, как купцы. Вон, в доме хазарского купца, что только брали намедни, видали, поди, такого добра навалом. Хотите — мехов там наберите в мешки заплечные, вдруг спросят, чем торгуете. Коли до тёмна не управитесь, найдите там ночлег да присмотрите, как лучше к воротам подойти, как с охраной справиться, и поутру, или днём, гонца сюда скорее направляйте. А отсюда мы уже все выступим днём или ближе к вечеру. Как подойдём — ворота нам откроете. Чем быстрее сработаем, тем лучше. Время не ждёт. Земля слухами полнится — прознают хазары про то, что мы взяли уже Таматарху, нам же тяжелее будет Корчев потом брать. Одна надежда, что в такую стужу никто из них носа на улицу не покажет.

Будем же достойны наших пращуров, не посрамим земли русской. Идите, и да помогут вам боги.

Воины слушали Святослава молча, преданно глядя ему в глаза. Важное дело поручил им князь, и в этот раз оно было сложнее.

Молча отправились они в хазарский купеческий дом, набрали мехов, оделись в богатые шубы да шапки и тотчас же вышли на мороз. Путь был неблизкий.

Сколько ещё времени ехал в седле Бодрята, уж и не упомнить. То и дело оглядывался, останавливался, всматривался в даль, прикидывая, сколько ещё следует идти по прямой, а когда уже можно будет и поворачивать на полночь. Вскоре забрезжила вдали тёмной полоской береговая линия. Сердце молодого воина начало неистово биться: вот, наконец, он приближается к своим.

Ускорив ход, он едва не погнал коня рысью, но спохватился, вспомнив, что лёд в любой момент может провалиться. Оставшийся путь до берега проделал он в яром нетерпении и, хвала всем богам, лёд выдержал. Морской путь по льду был разведан.

Берег встретил его незнакомыми местами; застава, где была сейчас дружина, по всей видимости, находилась правее, дальше на полночь. Отправившись ей навстречу по побережью, молодой воин не выдержал и погнал коня едва ли не галопом. Застава и впрямь вскоре показалась из-за холмов. Бодрята перевёл дух, придержав коня. Ночь была в самой силе, и время ещё оставалось.

Охрана встретила его с удивлением.

— Как? Ты? Так рано? И коня раздобыл?

— По морю пришёл. Путь разведал. Боспор Киммерийский и впрямь замерз. Мне к князю немедля надо.

Святослав выслушал сбивчивый рассказ Бодряты и, заметив кровь на бедре, послал за Збоем. Этот опытный воин всегда имел при себе мазь на травах, враз снимавшую боль.

— Ты говоришь, Бодрята, что мы успеем прийти до рассвета?

— Да, успеем. Если выйдем сейчас же.

— Ждан! — позвал князь. — Поднимай людей, седлайте коней, выступаем немедля.

Ждан, стоявший за спиной князя и слышавший весь разговор, тот же час выскользнул во двор, отправившись выполнять поручение Святослава.

— Лёд выдержит?

— Меня выдержал.

— Пойдём один за одним, с перерывами, нынче же, пока следы твои не замело. Знать, верно я сон истолковал, правду сказал дед. Боспор Киммерийский стал пешим. Только мы не туда сунулись, ища путь. Следовало ближе к Сурожскому морю поискать.

Збой тем временем закончил перевязку и тоже отправился собираться.

— Пойдёшь первым, Бодрята, поведёшь нас. Грейся, пока есть время.

Вереницей рассыпалась по берегу дружина Святослава. Ветер стих, и на небе зажглись звёзды. Бодрята шёл первым, угадывая в потёмках собственные следы, что оставил он здесь совсем недавно. Вот наконец они свернули на лёд. Первым он пустил своего коня на замерзшую морскую гладь. За ним, соблюдая дистанцию, как велел князь, повели своих коней и остальные.

Дорога обратно всегда кажется короче, но Бодряте казалось, будто она тянулась вечно. Нога стала меньше ныть — видно, средство Збоя начинало угоманивать боль. Вскоре впереди замаячила береговая линия, над которой словно в тумане возвышалась из тьмы белёсая гора Митридат, что в самой Карше; стали виднеться холмы и скалы, окружавшие её. Было по-прежнему темно, град спал и не выдавал ни единым огоньком своего бодрствования. Но Бодрята совершенно точно знал, что именно в это время смотрят на них две пары внимательных глаз, ожидая, когда же дружина князя подойдёт к городу.

Тем временем у Вышаты на постоялом дворе очутились двое «купцов». Хозяйский дом стоял отдельно, и потому, не опасаясь разбудить их, Яровой с Будаем подняли всех воинов, кто спал, да немедля отправились к городским воротам. Уже уходя, старший из них, Яровой, бросил на стол несколько хазарских монет. Затем, немного подумав, вытащил из заплечного мешка по одной выделанной шкурке пушистого меха и положил рядом.

Город ещё не проснулся. Ночь была тёмной и холодной, утро должно было вот-вот подступить к укутанному морозом побережью. Дружина подходила всё ближе к Карше — пора было открывать городские ворота.

Стараясь делать всё тихо, воины Святославовой дружины, бывшие под видом купцов, подошли с нужной стороны ворот, дорогу к которым присмотрели ещё днём. Охрана спала. Только один сторожевой хазарин, сидевший у очага, закричал и бросился навстречу воинам. Но схватка была недолгой. Охрану перебили и тотчас же кинулись открывать ворота.

На крик и звуки из соседних домов повыскакивали хазары, но ворота к тому времени уже наполовину открылись. Подскочив к ним, хазары замерли: по морю прямо к городу шла конница. Воинов не счесть, и они уже были на подступах к городу. В страхе бросились бежать хазары, что первыми выскочили из домов: одни подумав, что сами боги по морю пришли аки посуху, а другие — поддавшись панике.

Скинув хазарскую шубу, выскочил из ворот Яровой, давая знаки дружине поторопиться. Шедшие первыми всадники пустили коней галопом, доставая мечи; у ворот уже развернулась сеча. Под стремительным натиском воинов Святослава враг отступал, в ворота прибывали всё новые и новые всадники — вскоре город был взят.

— Нет больше Карши хазарской, — молвил вскоре князь Святослав Храбрый. — Да будет вновь русский Корчев!

Пройдут годы, десятилетия, века, и станет город, освобождённый некогда великим князем киевским Святославом Игоревичем, что Храбрым зовут, городом-героем, имя которому Керчь. Станет Таврика вновь русской, и в две тысячи четырнадцатом году вернётся она в состав России, известная всему миру как Крым. Памятники Святославу будут стоять в городах Киев, Запорожье, Белгород, Серпухов, Севастополь. Не одна книга будет посвящена князю, не одно стихотворение, не одна музыкальная композиция. А легенда о том, как пришли дружинники князя по замерзшему Керченскому проливу брать штурмом Корчев, надолго останется в людской памяти — как осталась память о несгибаемой воле, мужестве князя, память о разгроме хазар, о создании русского Тмутараканского княжества, в состав которого вошёл и город Корчев. А Боспор Киммерийский, известный в наши дни как Керченский пролив, станут называть не иначе, как морские врата древней Руси.

ЛЮБАВА

(отрывок из романа «Посланница духов»)

…там, где сердце твоё не тоскует,

там где Предки твои родились,

там, где радуга в небе ликует,

где душа твоя тянется ввысь.

Там играет и светит Ярило,

Там Перун прогремит в небесах,

Как с богиней, обходятся с милой,

Словно в Яви, встречаются в снах.

Лишь туда ты стремишься душою,

Там жила бы счастливо, любя,

Только там ведь была ты собою,

Только там обрела ты себя.

Солнце припекало всё сильнее. Жара выдалась этим летом необычайная. Путь к роднику лежал через берёзовую рощу на невысоком холме. Место это глубоко почиталось всеми жителями деревеньки в славных вятичских землях. Именно здесь в Ярилин день собирались парами молодые, уходили дальше в рощу, мимо родника, после хороводов да игрищ, приглядывая себе пару на всю жизнь. Именно с этим местом у односельчан Любавы, как и у неё самой, были связаны наилучшие воспоминания. Именно тут повстречала она свою судьбу, свою любовь, что дожидалась её нынче где-то у поляны. Предстояло «вождение колоска» — сперва у окраины деревни, затем у нивы и позже в большом святилище, где ещё пращурами воздвигнуты были идолы славянских богов.

Именно оттуда горячо любимый всей деревней дедушка Смеян, её родной прадед, отправил Любаву за родниковой водой для обряда.

Поручения такого рода стали для неё уже привычкой, ведь жить в роду деревенского ведуна, знахаря и просто добрейшей души человека было большой честью. Однако помимо этого она чувствовала ответственность: ведь дедушкины поручения бывали подчас не только увлекательными, но и важными. Почему из всей многочисленной семьи — а с ними жили родители Любавы, дед с бабулей, два брата, старшая сестра, племянники да две тётки — он выбрал в помощницы именно её?

Покамест она и не задавалась таким вопросом — ей было просто хорошо со Смеяном, спокойно. Обитал он отдельно, и девушка была, пожалуй, самым частым гостем в лесном жилище старика. Его добрые глаза внушали ей доверие, давали душевное тепло. Всем сердцем она чувствовала исходивший от этого человека лучезарный свет и беззаветно полюбила его с самого детства.

Больше жизни любила она и матушку — молодую и красивую женщину, которая, несмотря на возраст и четверых детей, вырастила, воспитала их и не собиралась на том останавливаться. Матушка была и лучшей подругой дочери, с которой можно поделиться тайнами, посоветоваться, и главной хозяйкой в доме. У каждого ведь своя доля, своё призвание, а уж хозяйничала она так, что порой даже бабуля-свекровь не вмешивалась в её дела — настолько ладно всё у неё получалось. Наверное, за то и нарекли её в былые годы Ладиярой. Жизнь в роду протекала благополучно, отец очень любил жену и называл её богиней. Бабуля, хоть и была уже в годах, охотно помогала матушке, давала советы. Свою собственную мать Ладияра видела редко и, наверное, поэтому обращалась к свекрови с особым уважением. Та отвечала ей взаимностью — никогда не повышала голос, да и придраться было не к чему.