
Александр Зеркалов. Сквозь призму фантомов
Предисловие
«Сквозь призму фантомов» — это зрелое поэтическое исследование человеческой души, балансирующей на стыке эпох, реальности и внутренних откровений. Название сборника точно отражает его суть: автор смотрит на мир через призму воспоминаний, иллюзий и едва уловимых образов прошлого. В его стихах тесно переплетаются урбанистический мистицизм, тонкая гражданская позиция и глубокая философская лирика. Поэт искусно фиксирует пограничные состояния: от меланхолии до экзистенциального спора человека со своей судьбой в огромном мире.
Поэтический почерк Александра Зеркалова наследует традиции классической русской лирики. Его отличает безупречное чувство ритма, строгая образность и психологизм. Каждое стихотворение автора — от камерных зарисовок до острых метафор — становится зеркалом сокровенных мыслей.
Книга адресована ценителям интеллектуальной поэзии, метафизической лирики и всем, кто ищет в стихах искренность, глубину и безупречную форму.
Глава 1. Сумерки и тени
Вечер кутает сады
Вечер кутает сады,
Стынут серые следы.
В тонких пальцах — пустота,
В тёмных окнах — немота.
Вспыхнет старая свеча,
Дрогнет пламя у плеча.
Это — памяти укол,
Это — прошлого глагол.
Бледный призрак у дверей,
Шёпот мёртвых тополей.
То, что скрыла пелена,
Вновь лишает сердце сна.
Слышен лязг тугих цепей,
Горечь чёрных алтарей…
Не проси и не зови —
Всё осталось в той крови.
Снова бьётся об заклад
Этот горький, дикий сад.
Там, за гранью, в глубине —
Твоё прошлое в огне.
Слово краткое спасибо…
Слово краткое — «спасибо»,
В нём застыл былого свет.
Уплывает тень изгибом,
Где привета больше нет.
Имя «Саша» — эхо в зале,
Дым сожжённого моста.
Мы друг другу всё сказали,
Дальше — только пустота.
В кратком слове холод стёкол
В кратком слове — холод стёкол,
В слове «Оля» — горечь встреч.
Голос памяти далёкой
Смог опять меня обжечь.
То не весточка летела —
То упал сухой листок.
Всё, что некогда кипело,
Запирает свой замок.
Эта грусть прозрачней тени,
В ней — несбывшийся ответ.
Мы стоим на той ступени,
Где для нас возврата нет.
Тихий отблеск, шёпот воска
Тихий отблеск, шёпот воска,
В «Саш» — колышется туман.
Память — тонкая полоска,
Там, где замер океан.
Бледным инеем на письма
Ляжет горькое «прости»,
В акварели наши мысли —
Их водою не спасти.
Грусть прозрачна, невесома,
Словно облачный вуаль.
Всё до капли нам знакомо,
Всё — несбывшаяся даль.
Фонарь сутулится в метели…
Фонарь сутулится в метели,
Скрывая трещины лица.
Мы всё, что ведали, отпели,
И нет ни смысла, ни конца.
Куда уйти в сугробах серых?
Где спрятать возраст и тоску,
Когда в былых, высоких мерах —
Лишь пепел, липнущий к виску?
Звук шага гулок в переулке,
Как эхо в пустом хрустале.
И одиночества прогулки —
Последний праздник на земле.
Старинный город, зимний морок,
Застывших улиц строгий ряд…
Уже не сорок и не сорок —
Лишь тени прошлого стоят.
Здесь в каждом инее — причастье,
В недвижной мгле — немой ответ:
Скрываться поздно. В нашей власти —
Лишь этот призрачный сюжет.
Замело пути земные…
Замело пути земные.
В белом вихре — чей-то зов.
Где вы, радости былые?
Где уют домашних снов?
Всё разбито. Всё забыто.
В переулках — гарь и муть.
Дверь заветная закрыта,
Прерван старый, скучный путь.
В кабаках — огни чужие,
В небе — пьяная луна.
Мы теперь — совсем другими,
Нам свобода не нужна.
Нам — растерянность и бездна,
Вьюжный шёпот у виска.
Всё, что прожил — безвозвратно,
В сердце — смертная тоска.
Не понять и не проснуться,
В серых сумерках — провал.
Только кольца вьются, вьются,
Кто-то душу оборвал.
В оконной раме сумрак алый
В оконной раме — сумрак алый,
Фонарь качнулся и погас.
Тоска, придя ко мне, устало
Не сводит неподвижных глаз.
Она присела у дивана,
Поправив траурный наряд,
И из тягучего тумана
Свой ледяной метнула взгляд.
Налив вина в хрусталь гранёный,
Она шепнула: «Пей до дна…»
И в этой бездне затаённой
Я пью нектар немого сна.
Мы пьём за горечь расставаний,
За пепел призрачных надежд,
В кольце немых предзнаменований,
В тени холодных её вежд.
Лишь капля в кубке задрожала,
Очерчен круг небытия…
Тоска — как лезвие кинжала,
И с ней в союзе — только я.
Рассвет забрезжил серым тленом,
Развеяв призрачный дурман.
Сползла по выцветшим коленам
Рука, укутанная в мрак.
Пуста бутыль. Остыли свечи.
Растаял гостьи бледный след.
Лишь давят согнутые плечи
Вино и памяти скелет.
Но в тишине, едва живая,
У самого стекла впотьмах,
Дрожит, вовек не заживая,
Улыбка на её губах.
В залах памяти, призрачно зыбких
В залах памяти, призрачно — зыбких,
Где мерцает былого свеча,
Я признал роковую ошибку —
Ту — что бросил впотьмах, сгоряча.
Слово — птица в полночном тумане,
Улетело, задев тишину.
В этом странном и горьком обмане
Я признал лишь свою вину.
Пусть застынет в холодном эфире
Всё, что было неверно и зло.
В этом хрупком и замкнутом мире
Лишь прощенье — как свет на стекло.
Я прошу: не ищите значенья
В том, что сорвано ветром с листа.
Пусть наступит мгновенье смиренья,
Где душа — и легка, и чиста.
Мой голос был — как острый нож по ткани
Мой голос был — как острый нож по ткани,
Как гулкий гром в хрустальной пустоте.
Я каюсь в каждом слове, в каждом плане,
Что предал нас ненужной остроте.
Я написал… О, лучше б эта влага
Чернильных капель выжгла мне ладонь!
Терзалась под пером моим бумага,
Впуская в строки злой, слепой огонь.
Простите мне! За вспышку, за безумство,
За жест, похитивший покой.
Когда в душе — обугленное чувство,
Я не владел ни речью, ни рукой.
Пусть пеплом ляжет всё, что было ложно,
Я заклинаю — не храните зла!
Всё искупить, всё смыть ещё возможно,
Пока любовь до сердца не дошла.
Твой силуэт, как бледный росчерк мела
Твой силуэт, как бледный росчерк мела,
Возник в притворе запертых дверей.
Душа во сне звала и онемела,
Боясь спугнуть мерцанье фонарей.
Ты не была. Ты только снилась тенью,
Дрожащим бликом на седом холсте.
Принадлежа иному измеренью,
Ты замерла в полночной пустоте.
Текла вуаль колючим звёздным светом,
Скрывая взгляд, в котором нет тепла.
Ты стала безответным силуэтом,
Что ночь из пепла памяти сплела.
И я коснулся… Но рука задела
Лишь холод штор и горечь пустоты.
В лучах зари — ни голоса, ни тела,
Один лишь сон, в котором только Ты.
В тех чертогах тени мглистой
В тех чертогах тени мглистой,
Где осыпался жёлтый лист,
Ветер, словно разбойник свистом,
Оглашает пустую высь.
Там берёзы — худые свечи —
Догорают у тёмных вод.
Опустил я усталые плечи,
Глядя в серый свой небосвод.
Не позовёт меня голос кроткий,
Не поманит избы уют.
В тех чертогах, за мглой решётки,
Только ветры одни поют.
Ну и пусть! Отцвела далёко
Моя юность в хмельном чаду.
В эти тени, в покой глубокий
Я с поклоном теперь пойду.
Мелкий дождь стучит по ветхой крыше
Мелкий дождь стучит по ветхой крыше,
Повесть жизни смыта без следа.
Голосов былых уже не слышно,
Их услала в полночь темнота.
Как хотелось долгого сюжета,
Главы новые листать в тиши!
Но сгорели все лучи рассвета
В затаённом зеркале души.
Те герои — призраки вокзала,
Силуэты в дымке роковой.
Их метель навеки обвенчала
С ледяной, безжизненной тоской.
Лишь фонарь мигает одиноко,
Озаряя выцветший листок.
В чёрном небе царствует безоко
Нашей недосказанности рок.
Дрожит огонь, в углу застыли тени
Дрожит огонь, в углу застыли тени,
И воск течёт, как прожитые дни.
Минувших лет далёкие виденья
Опять зажгли случайные огни.
О чём грустить? О том, что отгорело?
О тех словах, что не были слышны?
Душа когда-то птицею летела,
Теперь же ищет только тишины.
Светлеет ночь. Свеча в подсвечнике согбенном
Роняет слёзы в пепел бытия.
Всё, что казалось вечным и бесценным,
Уносит вдаль времён неверная ладья.
Но в этом призрачном и зыбком свете,
Где каждый блик — как памяти укор,
Мы всё же дети, потерявшиеся дети,
Ведущие с судьбою тайный спор.
Голова моя машет ушами
Голова моя машет ушами,
Как крыльями мёртвая птица.
В этих тенях, зажатых углами,
Мне больше уже не молиться.
Чертоги теней — как застенки,
Где копоть и гарь потолка.
Пляшут на облупленной стенке
Видения и облака.
Ну что же! Свисти, моя радость!
Пропой мне про алый рассвет.
Осталась одна только гадость,
А правды и совести нет.
Здесь тени за горло хватают,
Хохочут, зовут в кабак.
Смотрите, как свечи тают,
Сползая в густой полумрак.
Я — странник с душою измятой,
Лакейский фрак — невпопад…
И в этой обители клятой
Мне каждый — и враг, и брат.
Пускай я исхлёстан ветром,
Пускай я потерян в тени.
В чертогах, под пепельным фетром,
Погасли мои огни.
Не проси, не моли, не зови
Не проси, не моли, не зови —
Всё испито душою до дна.
Ни высокой, ни низкой любви
Не желает в избытке она.
Словно поле в осенней грязи,
Где копытами выбит покой,
Ты усталость свою развози
Над холодной и сонной рекой.
Замолчали и буря, и стон,
Лишь плетётся судьба в колее,
И наводит тяжёлый заслон
На мечты о былом бытие.
Пусть метель заметает пути,
Пусть ложится на сердце зола…
Тяжело этот крест донести,
Если жизнь недолюбленной шла.
Сижу один, смотрю в окно
Сижу один, смотрю в окно,
Всё это было так давно.
И мысль тревожит, как игла:
Счастливой ты со мной была?
Зачем же мы расстались, милый друг?
Разорван был наш тесный круг.
Теперь лишь пепел от огня,
И нет ни ночи, нет ни дня.
Я помню нежность твоих рук,
И расставания испуг.
Могла ли жизнь пойти иначе?
Решить сложнейшую задачу?
Ответ не знаю до сих пор,
Лишь в сердце слышу приговор.
Осталась боль, как тяжкий груз,
Не разорвать печальных уз.
Отзвуки песни далёкой
Отзвуки песни далёкой
Ветер приносит в окно.
В дымке былой и глубокой
Скрылось всё то, что дано.
Тихо плывут интонации
Сквозь череду января,
Словно в ночной декорации
Светит былая заря.
В каждой забытой мелодии-
Памяти тонкая нить.
В этой немой несвободе
Им хочется снова зажить.
Струны коснутся нечаянно
Сердца — и стихнет февраль.
Песня звучит неприкаянно,
Глядя в туманную даль.
Голос, что временем скован,
Всплыл из ночной глубины…
Мир этой песней взволнован,
Слушая отзвук весны.
Ночь замерла. Лишь жёлтый круг
Ночь замерла. Лишь жёлтый круг
Фонарь бросает в пустоту.
Снежинок рой, как стая вьюг,
Танцует кротко на лету.
Ложиться белый пух на плечи,
Но не согреть ему меня.
В душе погасли наши свечи,
И нет в ней прежнего огня.
Разлука горьким ядом точит,
Сжимает сердце немота.
И шёпот этой зимней ночи —
Лишь боль, печаль и пустота.
Ты далеко. Метель рисует
Твой силуэт в густой тени.
А память бережно ворует
Давно потерянные дни.
Тень ложится на порог
Тень ложится на порог,
Стык времён невыносим.
Мир — исхоженный чертог —
Тает, словно горький дым.
Был я — звук и был я — плоть,
Ныне — горсть остывших слов.
Жизни тонкий лоскуток
Рвётся в бездне холодов.
Вечность — белый, мёртвый сад,
Где ни вскрика, ни следа.
Не оглянешься назад —
Там застыла пустота.
Траур знаков и имён
Сброшен в чёрную реку.
Тот, кто в вечность унесён,
Спит на звёздном берегу.
Гаснет ветхое «вчера»,
Свет сквозь рёбра просочился.
Смерть — великая пора:
Бог в пространстве проявился.
Глава 2. Маскарад обличий
Гулкий шаг в пустом пространстве
Гулкий шаг в пустом пространстве,
Блеск коварного стекла.
В лицемерном постоянстве
Ночь над бездною взошла.
Подлость правит этим миром,
Скрыв уродство под фатой.
Тьма любуется кумиром —
Гнилью, скрытой чистотой.
Всюду маски, всюду тени,
Вместо сердца — хладный лёд.
Мир упал на те колени,
Что ведут на эшафот.
Золочёные оковы,
Смех змеиный в тишине.
Всё старо, и всё не ново
В этой мёртвой глубине.
Мы входим в сад чужих обличий
Мы входим в сад чужих обличий,
Где каждый взгляд — немой капкан.
В обряде вечном бледных притч,
Речей святых — сквозит обман.
Они подходят тихим шагом,
Смиренно кутаясь в атлас,
Но за улыбкой, полным ядом,
Следит незримый, жадный глаз.
Как приживалы в пышном зале,
Припав губами к роднику,
Они всю жизнь из нас сосали,
Взамен оставив лишь тоску.
Пьют соки чувств, крадут минуты,
Срезают волю, как цветы.
Их души — тяжкие путы,
Их дружба — пляска пустоты.
Мы таем свечкой в их ладонях,
Пока в груди не смолкнет стук.
А после — в ледяных погонях
Они найдут другой испуг.
И в час, когда разрушен замок,
И гибель встанет у дверей,
Мы видим лица в черных шрамах —
Тех, кто казался нам добрей.
PS. Мы платим собой за иллюзию круга,
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.