Бесплатный фрагмент - Скиф. Долина спящих

Глава 1. Пчелы

Солнце встало над хребтом Кузнецкого Алатау без особой помпы — просто расплылось по небу грязно-желтым пятном, обещая душный день. Ветра не было. Кедрач стоял плотной стеной, хранил ночную сырость и запах прелой хвои. Над пасекой висел ровный, низкий гул, от которого у непривычного человека начинает чесаться в носу и хочется пригнуться. Глеб Долин сидел на чурбаке перед дощатым столом, сколоченным лет пятнадцать назад, и неторопливо снаряжал дымарь. Руки работали сами: трут, сухая трава, пара кусков гнилушки. Клубы белого сладковатого дыма поплыли над разноцветными ульями. Пчелы на такое дело реагировали с пониманием — затихали, ныряли в летки. В апреле, после зимней спячки, они злые и голодные, лезть к ним без дыма — дурость. Долин не делал дуростей. Он вообще редко их делал. Во всяком случае, в последнее время.

На вид ему было лет сорок с хвостиком. Сухой, жилистый, с коротко стриженным седым ежиком и лицом, которое не портили даже три параллельных шрама через левую скулу. Шрамы старые, побелевшие от времени. Кто не знает, скажет — медведь подрал. Долин не спорил. Медведь — это понятно, по-таежному. Правда, таежный медведь редко оставляет такие ровные, как по линейке, борозды, но пасека стояла на отшибе, гости заглядывали сюда редко, а случайные туристы, забредавшие в распадок, и вовсе ничего не понимали в медвежьих повадках. Люди вообще редко понимают то, что выходит за пределы их опыта.

Долин закончил с дымарем и неторопливо прошелся вдоль рядов. Пасека была большая, ухоженная, на шестьдесят ульев. Больше чем нужно для одного человека. Меньше чем нужно, чтобы назвать это фермерским хозяйством. Просто пасека. Просто тайга. Просто жизнь, которая не лезет тебе в душу и не задает лишних вопросов. Он купил этот домик и эти ульи в девяносто восьмом, после всего. Купил за наличные и оформил на какого-то дальнего родственника из Красноярска, которого видел один раз в жизни. Документы были чистые, почти настоящие. Привычка. Такие привычки не исчезают, даже если ты уже пять лет как никто и звать тебя никак. Даже если ты сам в это почти поверил.

Глеб поднял крышку с крайнего улья, осмотрел рамки. Соты полные, мед темный, густой — горный, с диких трав. Пчелы ползали по рамкам лениво, но деловито. В улье пахло воском и прополисом. Он усмехнулся про себя: пчелы не задают вопросов. Пчелы работают. Это ему нравилось.

Он вернулся в дом, поставил чайник на старую газовую плиту и вытащил из холодильника кусок вяленой оленины. Дом был небольшой, сруб в две комнаты, но ладный. Стены из лиственницы, печка-голландка в углу, полка с книгами, которые он действительно читал. Больше всего Геродота. Старое, потрепанное издание пятьдесят четвертого года, которое он привез сюда в рюкзаке вместе с парой банок тушенки и разобранной снайперской винтовкой. Тушенку он съел. Винтовка лежала в тайнике под полом в сарае. Геродот стоял на полке.

Про Геродота многие думают, что он историк. Это не совсем так. Геродот был разведчиком. Он путешествовал по миру, собирал сведения о чужих землях, описывал их нравы, обычаи, количество войск и особенности местности. И все это — под видом любознательного грека, который просто интересуется историей. Глеб уважал этот подход. Легенда должна быть безупречной, даже если ты уже пять лет не получал приказов и не выходил на связь. Особенно если не получал и не выходил.

Чайник засвистел. Глеб заварил чай покрепче, добавил чабреца и сел к окну. Вид из окна был такой, что за него можно было платить деньги. Долина реки Белый Июс уходила на север, зажатая двумя лесистыми хребтами. Далеко внизу блестела вода. Тайга стояла зеленая, густая, почти черная в тени скал. Идиллия. Тишина. Покой. Идиотское слово «покой». Долин знал — покоя не бывает. Бывает только затишье. Он прожил в этом затишье пять лет, но каждое утро, выглядывая в окно, автоматом считывал обстановку. Сектор обстрела — четыреста метров. Мертвая зона за валуном справа — тридцать метров. Если бить из СВД с чердака, простреливается вся долина до поворота реки. Если накроют минометом — уходить в распадок через сарай. Привычка. Профессиональная деформация. Обостренное чувство паранойи, которое в их кругу называли просто «здравым смыслом».

Он отхлебнул чаю и посмотрел на дорогу.

Дорога была грунтовая, разбитая лесовозами, и вела она от федеральной трассы до поселка Усть-Кабырза, сорок верст по тайге. Машины здесь ходили редко. Пешком — того реже. Поэтому появление человека на этой дороге было событием. А появление человека, который идет не как грибник и не как заблудившийся турист, а как человек, точно знающий, куда и зачем он идет, — событием вдвойне.

Долин поставил кружку на стол и прищурился.

Человек появился из-за поворота. Он шел пешком, один. Одет в легкую штормовку, на плече — небольшой рюкзак. До дома от поворота — примерно полтора километра. Разглядеть лицо с такого расстояния было невозможно, но походка… походка была армейская. Не строевая, нет. Строевая — это плац, это другое. А вот такая — размашистая, размеренная, с автоматическим переносом веса тела с пятки на носок — ставилась годами марш-бросков. Так ходят те, кто привык месить грязь в полной выкладке, не сбавляя темпа.

Глеб посмотрел на часы. Девять сорок пять. Слишком рано для гостей. Слишком поздно для случайного грибника. Впрочем, какие грибники в конце апреля?

Он встал, не торопясь, снял с крючка старый бинокль и навел на фигуру. Резкость легла на лицо гостя, и Долин чуть не присвистнул.

Николай Кречетов собственной персоной. Генерал-майор Федеральной службы безопасности. Без охраны, без машины, пешком, по разбитой грунтовке, как простой смертный.

Долин опустил бинокль и задумался. Кречетов был его бывшим куратором из ГРУ, еще до того, как того перевели в ФСБ. Когда-то они вместе таскали каштаны из такого огня, что вспоминать не хочется. Афган, Ангола, Чечня — первая, самая грязная. Кречетов был из тех офицеров, которые не прятались за спины подчиненных, за что Долин его уважал. Но было в этом генерале и другое качество — он никогда, никогда не делал ничего просто так. Если Кречетов приехал в такую глушь, значит, случилось что-то действительно серьезное.

Или что-то очень выгодное для самого Кречетова. Что, впрочем, часто было одним и тем же.

Глеб допил чай, натянул сапоги и вышел на крыльцо. Ждать пришлось минут двадцать. Он не пошел навстречу и не стал разводить церемоний. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как фигура на дороге становится все ближе. Кречетов заметил его, махнул рукой — мол, вижу, не стреляй. Долин не махал в ответ.

Наконец генерал подошел. Остановился у калитки, снял кепку, вытер пот со лба.

— Ну и глушь у тебя, Глеб. Полтора часа пешком от того места, где этот козел-водитель меня высадил. Сказал — дальше не поеду, там дороги нет.

— Дорога есть, — ответил Долин. — Просто он местный, а местные сюда не суются. Слухи ходят.

— Какие слухи?

— Разные. Про медведя-шатуна. Про злого пасечника, который не любит гостей.

— Про злого пасечника — это ты сам запустил?

— Может, и сам, — усмехнулся Глеб. — Заходи, Николай Петрович.

Кречетов вошел во двор, огляделся. Ему было под шестьдесят, но выглядел он подтянуто, по-военному. Седая голова, острые черты лица, холодные серые глаза. Генеральская выправка чувствовалась даже в том, как он снимал с плеча рюкзак и ставил его на землю. Он был одет в цивильное, но цивильное — тоже своеобразное: дорогой костюм, туристические ботинки, на запястье — часы, которые стоили как половина пасеки Долина. Впрочем, Долина это не впечатляло. Он видывал этих часов побольше, чем хотелось бы.

— Медом угостишь? — спросил Кречетов.

— Угощу, — кивнул Долин. — Проходи в дом.

Они сели за тот самый дощатый стол, который стоял и на улице, и на веранде одновременно, потому что веранда была открытая, с видом на долину. Долин принес банку свежего меда, нарезал хлеба, снова заварил чай. Кречетов ел аккуратно, но видно было, что проголодался.

— Хороший мед, — сказал он. — Липовый?

— Горный. Разнотравье. Липа здесь не растет, высоко слишком.

— А, ну да. Я в ботанике не силен.

— Зато в других науках силен, — сказал Долин. — Ты зачем приехал, Николай Петрович? Пять лет молчал, и вдруг объявился. Пешком. Без звонка.

Кречетов отодвинул банку с медом и посмотрел на Долина долгим, изучающим взглядом. Так смотрят, когда взвешивают, сколько можно сказать, а сколько — пока нельзя.

— У меня к тебе разговор, Глеб, — произнес он наконец. — Неофициальный.

— У тебя все разговоры неофициальные. Должность не позволяет.

— Эта должность у меня уже год как… скажем так, не совсем моя. Я в отставке.

Долин удивленно поднял бровь. Кречетов и отставка — это понятия несовместимые. Такие, как он, умирают в седле, с телефонной трубкой в одной руке и секретной сводкой в другой.

— Шутишь?

— Какие шутки. Ушел по состоянию здоровья. Официально. А на самом деле — убрали. Конкуренты, сам понимаешь. Внутренние игры. Но дело не в этом.

Кречетов полез в рюкзак и вытащил папку. Обычную, картонную, на завязках. Положил на стол.

— Дело в этом.

Долин не притронулся к папке. Просто сидел и ждал. Он давно усвоил правило: чем меньше ты проявляешь любопытства, тем больше тебе расскажут.

— Это материалы по одному делу, — продолжил Кречетов, не дождавшись реакции. — Точнее, даже не делу, а ориентировке. Три недели назад в Хакасии пропала группа археологов. Из Томского университета. Молодые ребята, энтузиасты. Вели раскопки где-то в районе Салбыкской степи.

— Салбык — это курганы, — кивнул Долин. — Скифские.

— Именно. Они что-то нашли. Что-то, что очень заинтересовало одного нехорошего человека.

— Кого именно?

Кречетов помолчал, словно пробовал имя на вкус.

— Анджей Лисовский. Помнишь такого?

Долин не изменился в лице, но внутри у него что-то сжалось и поехало вниз, как лифт с оборванным тросом. Он помнил Лисовского. Еще как помнил. Ангола, восемьдесят девятый, операция «Степной орел». Тогда они работали по разные стороны фронта. Лисовский был наемником, работал на юаровцев, консультировал УНИТА. Умный, жестокий, абсолютно беспринципный. Поляк. Бывший спецназ «ГРОМ». Один из тех немногих, кто ушел от Долина живым. Ушел — потому что Долин тогда получил приказ отступить. Редкий случай, когда он об этом жалел.

— Помню, — сказал он ровно. — И что?

— Лисовский здесь. В России. Идет по следу этой экспедиции. У нас есть данные, что он собрал интернациональную группу. Серьезные люди. Явно не за глиняными черепками приехали.

— Откуда данные?

— Из Интерпола. И от наших. Свои источники, сам понимаешь.

Кречетов развязал папку и вытащил оттуда фотографию. На снимке был Анджей Лисовский. За прошедшие годы он почти не изменился — тот же высокий лоб, светлые волосы, тонкие губы и глаза, похожие на две льдинки. Долин запомнил эти глаза на всю жизнь. Он тогда, в Африке, пролежал восемь часов в засаде, глядя на Лисовского через оптику. Выстрел так и не сделал. Приказ.

— Что ему нужно? — спросил Глеб.

— Вот это, — Кречетов вытащил вторую фотографию. На ней был какой-то артефакт — диск, судя по всему, нефритовый, с вырезанными на поверхности рунами. Снимок был сделан, видимо, самой экспедицией, еще до исчезновения. Качество так себе, но надписи просматривались. Долин всмотрелся. Он не был лингвистом, но кое-что в рунах понимал — спасибо Геродоту и старому майору из особого отдела, который когда-то читал им курс по древним культурам.

— Скифские? — спросил он.

— Похоже на то. Археологи считают, что это так называемый «ключ» к «Великой Долине Царей». Легендарный скифский некрополь, который не нашли до сих пор. Считается, что там спрятано не просто золото, а…

Кречетов замолчал, подбирая слова.

— А? — поторопил Долин.

— А некий стратегический резерв древней империи. Звучит как бред, сам понимаю. Но есть нюанс. Мы перехватили переговоры Лисовского. Его интересует не золото. Его интересует кое-что другое. То, что лежит в главном кургане. И это «кое-что», Глеб, мы с тобой однажды уже видели.

Долин нахмурился.

— В Анголе.

— Именно. Тот самый диск. Их три. По легенде, если собрать все три, можно найти вход в «Долину Царей». Один диск мы оставили в Африке. Второй — нашли томские археологи. Третий… Третий, судя по всему, уже у Лисовского. Или скоро будет.

— И что ты хочешь от меня? — спросил Долин, хотя уже знал ответ.

Кречетов посмотрел ему прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты вытащил оттуда девчонку. Она жива, я уверен. Ее зовут Ольга Кравец, она руководитель экспедиции. Умная баба, но гражданская. В тайге не выживет. А Лисовский ее не отпустит. Он вообще не любит оставлять свидетелей.

— Обратись в МВД. В СОБР. К своим фээсбэшникам, в конце концов.

— Не могу, — отрезал Кречетов. — Официально я на пенсии. А неофициально… Эта операция не должна существовать. Если информация о дисках всплывет, начнется такое, что мало не покажется. Ты же понимаешь, что это не просто археология. Это политика. Это наследие. Это миллиарды долларов и такой компромат, что кое-кто наверху очень не хочет его огласки.

— И ты предлагаешь мне пойти в тайгу, найти девчонку, вытащить ее из лап международных наемников, попутно нейтрализовать Лисовского и сделать вид, что ничего не было?

— Примерно так, — Кречетов слабо улыбнулся. — Ты же скучаешь, Глеб. Я же вижу. Пчелы — это, конечно, хорошо. Но не твое это.

Долин долго молчал. Чай остыл. Солнце поднялось выше, пчелы гудели за окном. Генерал ждал.

— Ты не все говоришь, — сказал наконец Долин. — Ты никогда не говоришь все.

— Не все, — согласился Кречетов. — Потому что не могу. Но я скажу тебе главное: Лисовский идет сюда, в Хакасию. Его отряд уже где-то в районе Абакана. У тебя есть фора в два-три дня. Если ты откажешься — девчонка умрет. И не только она. Лисовский не остановится.

— А ты?

— А я сделаю вид, что этого разговора не было. И буду жить дальше.

Долин усмехнулся. Взял со стола фотографию археолога. Ольга Кравец. Симпатичная. Светлые волосы, сосредоточенное лицо, на носу — очки. В глазах — азарт ученого, который нашел что-то важное. И ни тени понимания, что эта находка может стоить ей жизни.

— Пять лет я не брал в руки оружие, — сказал он. — Не искал людей. Не убивал. Ты понимаешь, что после такого перерыва я мог потерять форму?

— Ты?! — Кречетов расхохотался. — Глеб, я тебя умоляю. Ты «Скиф» или кто? Ты эту форму не теряешь, она у тебя в крови. Выходишь в лес — и ты как рыба в воде. Я тебя знаю двадцать лет. Ты уже просчитал маршрут, пока мы чай пили. И план действий у тебя в голове сложился. Просто тебе лень. Или ты боишься. Вот только чего?

— Ничего я не боюсь, — сказал Долин спокойно. — Просто я уже не тот. И мир не тот.

— А мир никогда и не был «тем». Ты просто научился прятаться. А Лисовский — нет. Лисовский идет сюда, Глеб. И он помнит, кто ты. И он будет рад тебя встретить.

Долин поднялся из-за стола, подошел к окну, долго смотрел на долину.

— Ты же специально, — сказал он, не оборачиваясь. — Подстроил так, чтобы я не мог отказаться. Чтобы именно я, именно сейчас.

Кречетов ничего не ответил.

Долин кивнул сам себе.

— Ладно. Я вытащу девчонку. Но не ради тебя и не ради твоих игр. Просто у меня с этим поляком старые счеты. С восьмидесяти девятого года. Будет повод их закрыть.

Кречетов улыбнулся.

— Я знал, что ты согласишься.

— Ты всегда знаешь, — хмыкнул Долин. — Поэтому ты и генерал, а я пасечник. Ладно, давай сюда все материалы, что у тебя есть. Маршруты, карты, данные по группе Лисовского. И координаты места, где пропала экспедиция. У меня мало времени.

Он взял папку, открыл ее и погрузился в изучение. А Кречетов сидел, допивал остывший чай и смотрел на старого друга, который снова превращался в Скифа. На глазах превращался, без всякой магии — просто менялся разворот плеч, взгляд становился острее, движения — точнее. Так бывает, когда человек сбрасывает с себя пять лет тишины и возвращается в стихию, которая является его истинной сущностью.

Где-то далеко в тайге закричала кедровка. Пчелы гудели, словно предупреждали о чем-то. Долин читал материалы, и пальцы его, пробегая по строчкам, уже вспоминали холод стали и тяжесть винтовки, лежащей в тайнике под полом сарая.

Охота на Лиса началась.

И Скиф был готов идти по следу.

Глава 2. Курган

Ольга Кравец никогда не верила в мистику. Она верила в стратиграфию, радиоуглеродный анализ и сравнительное языкознание. В ее мире каждая находка имела рациональное объяснение, каждый культурный слой ложился на свое место, как страница в учебнике истории. За десять лет полевой работы она привыкла к тому, что реальность — это всего лишь сумма фактов, а факты, если копнуть достаточно глубоко, всегда поддаются систематизации. Она защитила кандидатскую по тагарской культуре, написала две монографии, объездила с экспедициями пол-Сибири и считала себя человеком, который не удивляется ничему.

Три дня назад это убеждение дало трещину. А сегодня — рухнуло окончательно.

Лагерь стоял на пологом склоне, спускающемся к реке Белый Июс, в двадцати километрах от села Сарала. Место было глухое, но для Хакасии — обычное. Степь здесь перемежалась с горной тайгой, а древние курганы торчали из земли, как спины гигантских животных, уснувших тысячелетия назад. Экспедиция Томского университета работала здесь третью неделю: четыре палатки, полевая кухня, геодезическое оборудование и восемь человек персонала. Студенты-старшекурсники, лаборант, водитель и сама Ольга в роли бессменного руководителя. Работали много, спали мало, питались гречкой с тушенкой и были абсолютно счастливы.

Потому что курган, который они вскрыли, оказался не просто курганом.

Это было захоронение скифского царя. Не рядового вождя — судя по богатству инвентаря, именно царя, причем из тех, кого хоронили с особыми почестями. Золотые бляшки от парадного пояса, бронзовый акинак с рукоятью в виде грифона, серебряные чаши, костяные накладки на лук — все это уже отправили в Томск с первой партией находок. Ольга осталась, чтобы закончить вскрытие центральной погребальной камеры. Именно там, по ее расчетам, должно было находиться самое ценное — то, что скифы клали непосредственно с телом вождя: личное оружие, амулеты, ритуальные предметы.

Она оказалась права. Но то, что они нашли, не вписывалось ни в какие каталоги.

Диск лежал в изголовье скелета, завернутый в истлевшую шерстяную ткань. Диаметр — сантиметров двадцать пять, толщина — около двух. Материал — нефрит. Ровный, глубокого зеленого цвета, почти черного в прожилках. Но главное — по всей поверхности диска шла резьба: знаки, которые Ольга поначалу приняла за орнамент. Присмотрелась — и поняла, что это не орнамент. Это руны. Причем руны не скифские, не древнетюркские и не орхоно-енисейские. Они вообще не походили ни на одну известную ей систему письма.

Сейчас, на третий день после находки, диск лежал перед ней на складном походном столе. Ольга сидела на брезентовом стульчике, подперев кулаком подбородок, и смотрела на него, как смотрит сапер на неразорвавшийся снаряд. Она сфотографировала диск с трех ракурсов, зарисовала руны в блокнот и отправила цифровые копии в Томск, своему научному руководителю, профессору Беликову. Ответа пока не было — связь в этих местах ловилась через спутниковый телефон, и передача данных занимала часы.

— Ольга Сергеевна, вы опять на него медитируете?

Она обернулась. К столу подходил Илья Самохин, ее аспирант, двадцатипятилетний парень с вечно растрепанными волосами и энтузиазмом, которого хватило бы на десятерых. Он нес две кружки с дымящимся чаем.

— Не медитирую, а анализирую, — ответила Ольга, принимая кружку. — Спасибо. Что там с квадратом семь?

— Закончили зачистку. Пусто. Только конские кости и фрагменты керамики. Сергей говорит, что это был жертвенный слой, а не погребальный. В общем, ничего интересного. Все интересное — вот, — он кивнул на диск.

Ольга сделала глоток. Чай был горячий, сладкий, с дымком костра.

— Илья, посмотри еще раз на третью группу знаков. Вон там, у края. Что ты видишь?

Илья поставил кружку, склонился над диском.

— Похоже на пиктограмму. Вот это — вроде как гора или холм? А это — змея? Или река?

— Вот именно. Это река. И это не просто река, а очень конкретная — вот здесь, видишь изгиб? Один в один русло Белого Июса перед впадением в Чулым. Я сверила с картой.

— Думаете, это карта?

— Я думаю, это ключ, — сказала Ольга. — Не просто ритуальный предмет, а настоящий навигационный ключ к чему-то. К какому-то месту. К какому-то… другому кургану.

— К «Долине Царей»? — глаза у Ильи загорелись. Легенда о «Великой Долине Царей», скифском некрополе, где якобы похоронены правители всех племен скифского круга, была чем-то вроде святого Грааля для археологов, занимающихся Сибирью. Никто не знал, существует ли она на самом деле.

— Не знаю, — честно ответила Ольга. — Но этот диск явно указывает на что-то. И это «что-то» находится где-то здесь, в Хакасии. Я чувствую.

— Чувствуете? — Илья улыбнулся. — Ольга Сергеевна, вы ли это? Профессор Кравец, которая не верит в интуицию?

— Я не верю в мистику, — поправила она. — Но я верю в факты. А факты говорят, что этот диск — самый необычный артефакт из всех, что я когда-либо видела. И я хочу знать, куда он ведет.

Она допила чай, отставила кружку и взялась за блокнот. Вечерело. Солнце клонилось к хребту, длинные тени протянулись по лагерю. Где-то в тайге вскрикнула ночная птица. С реки потянуло прохладой и запахом воды.

— Ладно, — сказала Ольга, поднимаясь. — На сегодня хватит. Сворачиваемся, завтра продолжим. Я хочу закончить вскрытие восточного сектора. Там могут быть еще артефакты.

— Есть, шеф, — Илья отдал шутливое приветствие и пошел к палаткам.

Ольга осталась одна. Она убрала диск в контейнер, обернула мягкой тканью и поставила в сейф — тяжелый металлический ящик, который они привезли специально для ценных находок. Закрыла на ключ. Потом постояла минуту, глядя на темнеющее небо, на первые звезды, проступающие над хребтом. Было что-то странное в этой тишине — слишком глубокое, слишком плотное, как вата. Даже птицы замолкли. Или ей показалось?

— Ольга Сергеевна! — голос Ильи донесся от палаток. — Ужинать!

— Иду!

Она встряхнула головой, отгоняя непрошеное ощущение тревоги, и пошла к костру.

Ужин прошел как обычно — шумно, весело, с байками и планами на завтра. Сергей, водитель и по совместительству завхоз, сварил макароны с тушенкой. Ленка-лаборантка рассказывала анекдоты. Илья спорил с Володей, вторым аспирантом, о методике датировки керамики. Все как всегда.

И никто не слышал, как в двухстах метрах от лагеря, в кедраче, четыре пары глаз наблюдали за ними через приборы ночного видения.

Анджей Лисовский опустил бинокль и удовлетворенно хмыкнул.

— Восемь человек, — сказал он по-английски, обращаясь к группе. — Двое мужчин среднего возраста, одна женщина-руководитель, четверо молодых, еще одна девушка. Оружия нет. Охраны нет. Связь — спутниковый телефон, нужно будет забрать первым делом.

Рядом с ним, припав на одно колено, ждал приказа серб Ратко Божович — огромный, бородатый, с лицом, напоминающим горный обвал. Он был подрывником и специалистом по ближнему бою. Чуть дальше, устроившись с винтовкой на изготовку, лежал эстонец Рейн Каллас — бывший снайпер Сил обороны, тощий и бледный, с вечно прищуренным глазом. Замыкал группу немец Дитер Шульц, следопыт и специалист по выживанию, который сейчас тихо, как призрак, стоял за деревом, изучая тропу.

Все четверо были одеты в камуфляж без знаков различия. У всех — оружие с глушителями. У всех — опыт, который не купишь в тире.

Лисовский был спокоен. Операция шла по плану. Информация от его источника в Москве подтвердилась: археологи нашли то, что нужно. Диск. Один из трех. Он не знал, понимают ли они, что держат в руках. Впрочем, это не имело значения. Через час диск будет у него.

— Входим тихо, — продолжил он инструктаж. — Снимаем часового, если есть. Нет — идем сразу к палаткам. Гражданских не убивать, они нужны живыми. Особенно руководителя. Мне нужно, чтобы она ответила на вопросы. Остальных связать, обыскать лагерь, найти диск. Время — двадцать минут. Вопросы?

Вопросов не было.

— Отлично. Тогда — начали.

Ратко первым скользнул в темноту, за ним — Рейн с винтовкой. Дитер пошел левее, перекрывая возможный путь отхода к реке. Лисовский двинулся последним, держа перед собой пистолет с навинченным глушителем. Звук его шагов гасила мягкая лесная подстилка. Они шли быстро, но без спешки — так, как ходят профессионалы.

В лагере ничего не подозревали.

Ольга уже лежала в спальнике, но заснуть не могла. Мысли крутились вокруг диска, рун, карты. Что-то не давало ей покоя. Что-то, что она упускала. Она села, зажгла фонарик и снова потянулась к блокноту. Вот эти знаки в центре диска — они явно указывают направление. Но какое? Она прикинула азимут, сопоставила с изгибом реки. Допустим, вот здесь — точка отсчета. Это сам курган. Тогда стрелка указывает на северо-восток, вдоль русла…

Она не успела додумать.

Снаружи послышался короткий, сдавленный звук. Будто кто-то уронил мешок с песком. Потом еще один. И тишина. Не та обычная, ночная тишина, а внезапная, как будто кто-то выключил все звуки разом.

Ольга почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Она не была спецназовцем и не умела вскрывать сейфы, но она была человеком, который десять лет провел в поле. Она знала, как звучит опасность.

Она выключила фонарик.

За палаткой мелькнула тень. Потом еще одна. Движения были быстрые, точные, чужие. Это были не студенты. И не Илья. И не Сергей.

Ольга замерла. В правой руке она все еще сжимала блокнот, левая потянулась к контейнеру с диском. Спрятать? Уже поздно. Полог палатки откинулся, и в проеме возникла фигура.

Человек вошел бесшумно, как будто не касаясь земли. Ольга успела разглядеть камуфляж, высокие ботинки, пистолет с длинным цилиндром глушителя. И лицо. Бледное, с резкими чертами. Глаза холодные, почти бесцветные. Он смотрел прямо на нее — и улыбался.

— Добрый вечер, пани археолог, — сказал он с легким акцентом. — Не делайте резких движений. И не кричите. Ваши студенты уже… в безопасности. Пока что.

Ольга открыла рот, но голос пропал. Вместо крика получился какой-то жалкий, сдавленный хрип. Она пыталась осмыслить происходящее — и не могла. Это было слишком быстро, слишком нереально, слишком… похоже на дурной сон.

— Вы — Ольга Кравец? — спросил человек. — Не нужно отвечать, я знаю, что вы. Я Анджей. И я очень рад с вами познакомиться. У меня к вам несколько вопросов. Например: где диск?

Ольга сглотнула.

— Я не понимаю…

— Вы все понимаете, — Лисовский присел на корточки, так что его лицо оказалось вровень с ее лицом. — Нефритовый диск, диаметр около двадцати пяти сантиметров, с рунической надписью. Вы нашли его три дня назад. Он должен быть здесь.

— Зачем он вам?

— Это уже мои вопросы, пани Кравец. А ваши вопросы закончились. Повторяю: где диск?

Ольга не ответила. Она смотрела в эти ледяные глаза и пыталась понять, что делать. Бежать? Куда? Их здесь четверо? Пятеро? Где студенты? Что значит «в безопасности»?

— Ладно, — Лисовский выпрямился. — Не хотите — не надо. Мы найдем его сами. А вы пока посидите здесь. Ратко!

В палатку заглянул громила с бородой.

— Отведи ее к остальным. И смотрите, чтобы без глупостей.

Серб кивнул, схватил Ольгу за плечо и рывком поднял на ноги. Она дернулась, но хватка была стальная. Ее вытащили из палатки на воздух.

То, что она увидела снаружи, заставило ее похолодеть.

Весь лагерь был уже под контролем. Студенты — Илья, Володя, еще двое ребят-третьекурсников и Ленка — сидели на земле, связанные пластиковыми стяжками, с кляпами во рту. Сергей-водитель лежал ничком у палатки-склада, и под ним расплывалось темное пятно. Рядом стоял человек с винтовкой — тощий, с безразличным лицом. Еще один, немец, методично перерывал вещи.

Лисовский вышел из палатки Ольги с контейнером в руках.

— Вот он, — произнес он почти нежно, открывая крышку. В лунном свете нефрит блеснул зеленым. — Красавец. Рейн! Ты не представляешь, что это такое.

— Мне плевать, — отозвался снайпер. — Мне платят не за это.

— А зря. Такие вещи стоят дороже денег.

Ольга смотрела на своих связанных студентов, на мертвого Сергея, на этот диск в руках бандита — и чувствовала, как внутри поднимается волна ярости, смешанной с ужасом.

— Вы — чудовище, — прошептала она.

— Нет, — Лисовский обернулся, и на мгновение она увидела в его глазах нечто похожее на одержимость. — Я — бизнесмен. И историк, в некотором роде. Правда, несколько другого профиля, чем вы. Не волнуйтесь. Вы все будете жить. При условии, что поможете мне. Я хочу знать, что означают эти знаки. И куда они ведут.

— Я ничего вам не скажу.

— Скажете. Все говорят. Просто кому-то требуется больше времени.

Он кивнул своим людям. Серб потащил Ольгу к остальным пленным, усадил на землю и затянул ей руки за спиной. Кляп не вставили — Лисовский, видимо, рассчитывал на разговор. Ольга оказалась рядом с Ильей. Тот смотрел на нее расширенными от страха глазами, но держался — не плакал, не бился в истерике. Ленка тихо всхлипывала. Володя разбил губу, и по подбородку текла кровь.

— Зачем им диск? — прошептал Илья, едва шевеля губами. — Что им нужно?

— Не знаю, — так же тихо ответила Ольга. — Но он явно знает о нем то, чего не знаем мы.

Лисовский тем временем расположился у костра, который еще догорал после ужина, и разложил на столе карту. Дитер принес ему ноутбук — судя по всему, спутниковый терминал. Они совещались — тихо, по-английски. Ольга напрягла слух, но разобрала только обрывки фраз: «…точка входа… долина Июса… два дня пути…». Потом Лисовский сказал что-то, чего она не расслышала, и все трое рассмеялись. Это был страшный смех — будто волки тявкали в ночи.

Рассвет они встретили в положении пленников. Наемники не спали — менялись на постах, дежурили по очереди. Ольга продремала час или два, привалившись к бревну, и проснулась от холода. Руки затекли, в голове мутилось. Но страх уже прошел — уступил место холодной, расчетливой злобе. Она выживет. Она вытащит ребят. И она сделает все, чтобы этот бледный гад с ледяными глазами ответил за Сергея.

Утром Лисовский подошел к ней с чашкой горячего кофе.

— Держите. Вам нужно подкрепиться. День предстоит тяжелый.

Она не взяла.

— Чего вы хотите?

— Я же сказал: чтобы вы прочитали эти руны. Это карта, я знаю. Она указывает путь к «Долине Царей». Вы лучший специалист по скифской эпиграфике в Сибири. Вы сможете расшифровать то, что не смог я.

— А если я не смогу?

— Сможете. Вы же не хотите, чтобы ваши студенты пострадали? — он говорил это буднично, как о погоде. И от этой будничности становилось еще страшнее. — Послушайте, пани Ольга. Я не садист. Я не получаю удовольствия от насилия. Но я двадцать лет шел к этому. Двадцать лет искал эти диски. Два — у меня уже есть. Ваш — третий. И я дойду до цели. С вашей помощью или без нее. Но с вашей — быстрее.

Ольга молчала.

— Я даю вам время до полудня, — сказал Лисовский. — Потом я начну задавать вопросы вашим студентам. По одному. И поверьте, я умею спрашивать. Дитер, — он кивнул немцу, — большой специалист по убеждению.

Он ушел, оставив ее с чашкой кофе в руках. Ольга смотрела на кофе, на своих испуганных студентов, на мертвое тело Сергея, которое наемники оттащили в кусты, даже не прикрыв, — и понимала, что выбора нет.

Она взяла блокнот и начала работать.

К полудню она расшифровала первые четыре строки. Это действительно была карта. И она вела на северо-восток, вверх по Белому Июсу, к месту, которое на старых картах обозначалось как «Чертово Городище». Место, о котором среди местных ходили дурные слухи, а археологи избегали его по причинам, которых толком никто не мог объяснить.

Ольга показала результат Лисовскому. Тот просиял.

— Я знал. Я знал! — он почти ликовал. — «Чертово Городище». Это там. Собираемся. Выступаем через час.

— Мои студенты? — спросила Ольга.

— Их оставят здесь. Под охраной. Если вы будете хорошо себя вести — они останутся живы.

— Я требую, чтобы их отпустили.

— Вы не в том положении, чтобы требовать, — отрезал Лисовский. — Но я могу пообещать: как только мы найдем то, что ищем, — все вы свободны. Я не убиваю ради удовольствия. В отличие от некоторых.

И он бросил быстрый взгляд на серба, который при этих словах широко улыбнулся.

Через час отряд выступил. Лисовский взял с собой Ольгу, оставив в лагере эстонца Рейна — сторожить студентов. Остальные двинулись вверх по реке. Ольга шла, спотыкаясь о корни, подталкиваемая в спину стволом автомата, и думала только об одном: как предупредить своих, как дать знак, как выбраться из этой западни.

Но тайга молчала. И помощи было ждать неоткуда.

Или откуда?

Поздно вечером, когда они уже разбили временный лагерь под скальным навесом, Лисовский вдруг замер и долго вглядывался в темноту. Лицо его изменилось.

— Что? — спросил Ратко.

— Ничего, — Лисовский покачал головой. — Показалось. Продолжайте.

Но ему не показалось. Где-то там, в ночной тайге, за сотни метров, кто-то висел у них на хвосте. Кто-то, кто умел ходить по лесу бесшумно, как тень. И этот кто-то знал, что за отряд идет по долине.

Лисовский не мог этого видеть. Но он чувствовал.

И Глеб Долин, лежа на кедровой ветке с биноклем в руках, удовлетворенно отметил, что поляк все еще в форме. Чутье у старого Лиса не пропало.

— Ну давай, Анджей, веди нас к своей долине, — прошептал Скиф. — А я пойду следом. Как всегда.

Глава 3. Гости

Хакасия — земля, которая не прощает суеты. Она лежит на стыке миров: с севера подпирает ее угрюмая тайга, с юга — выжженные солнцем степи, а с запада наступает Кузнецкий Алатау, древний, как сама Земля, горный хребет, чьи вершины большую часть года покрыты снегом, а склоны заросли черневой тайгой — глухой, сырой, почти непроходимой. Здесь, на территории размером с приличное европейское государство, проживает меньше людей, чем в одном районе Москвы. Леса тут стоят такие, что в них можно неделями идти, не встретив ни души. Реки текут в скальных берегах, и вода в них холодна даже в июльскую жару — потому что пьют ее с ледников. А над всем этим, над сопками и долинами, над курганами, которым три тысячи лет, стоит особенное небо: низкое, тяжелое, с облаками, похожими на крепостные башни. Местные говорят — это духи предков смотрят. Долин поправлял: это циклоны с Атлантики. Но иногда, глядя на закат, окрашивающий скалы в цвет запекшейся крови, он готов был согласиться и с духами.

Река Белый Июс брала начало где-то в отрогах Алатау и текла на север, прорезая себе путь сквозь известняки и граниты. Местами она сужалась до десяти метров, и тогда вода в ней вскипала, билась о камни, пенилась, как бешеный зверь. Местами разливалась широкими плесами, тихими и глубокими, где хариус лениво подбирал упавших в воду мух. Берега поросли ивняком и черемухой, а выше, на склонах, начиналась тайга: пихта, кедр, ель, лиственница. Подлесок — смородина, малинник, папоротник в человеческий рост. Дорог здесь не было. Только тропы — звериные и те, что проложили поколения охотников и геологов.

По одной из таких троп и шла сейчас группа из четырех человек.

Анджей Лисовский возглавлял колонну. Он двигался легко, несмотря на возраст и груз за плечами. Шестидесятилитровый рюкзак сидел на нем как влитой, автомат висел на груди, карабин был готов к бою. Одежда — дорогой горный камуфляж, обувь — итальянские ботинки с мембраной. Все снаряжение было подобрано с умом и не имело опознавательных знаков. Лисовский вообще не любил опознавательные знаки. За двадцать пять лет работы в «серой зоне» он привык к тому, что его личность — это конструктор, который собирается и разбирается в зависимости от задачи. Сегодня он был канадским туристом-экстремалом. Завтра станет кем-то еще. Документы, легенда, даже манера говорить — все менялось, как раскраска у хамелеона. Неизменным оставалось только одно: цель. И сейчас он был ближе к ней, чем когда-либо.

Он оглянулся. Колонна растянулась метров на двадцать. Сразу за ним шел немец Дитер Шульц — сухой, жилистый, с лицом университетского профессора, которое совершенно не вязалось с тем, что этот человек умел делать. Дитер был потомственным следопытом. Его отец служил в ГДРовской «Штази», учил пограничников читать следы, и сына выучил так, что тот мог определить вес человека по глубине отпечатка и его настроение — по расстоянию между шагами. После объединения Германии Шульц-младший остался не у дел и подался в частный сектор. Работал на французский Иностранный легион, на американских военных советников, на британские ЧВК. Везде его ценили и везде побаивались. У него была неприятная манера смотреть на людей как на набор костей, мышц и потенциальных слабостей. Лисовский нанял его три года назад и не пожалел — Дитер стоил каждого евро из своего непомерного гонорара.

Чуть дальше, метрах в десяти, шел Ратко Божович. Серб был огромен. Под два метра ростом, плечи — как шкаф, кулаки — как две кувалды. При этом двигался он с удивительной для такой массы грацией. Бывший спецназ Югославской народной армии, потом — доброволец в Республике Сербской, потом — наемник везде, где стреляли и платили. Ратко был мастером взрывного дела и ближнего боя. Он мог завалить человека голыми руками тремя разными способами, не создав при этом шума больше, чем падающий лист. Характер у него был веселый, даже добродушный — но ровно до тех пор, пока он не начинал работать. А когда он начинал работать, у окружающих возникало стойкое желание находиться где-нибудь в другом полушарии.

Замыкал колонну эстонец Рейн Каллас. Он остался в лагере с пленниками, но сейчас о нем стоит сказать отдельно, потому что таких снайперов, как Рейн, во всем мире наберется от силы два десятка. Он был худ, молчалив и аскетичен. Не пил, не курил, не разговаривал без необходимости. Его винтовка — «Сакo TRG-42» финского производства — была единственной вещью в мире, к которой он испытывал нечто похожее на нежность. Он мог попасть белке в глаз с восьмисот метров при боковом ветре. Мог пролежать в засаде сутки без движения. Мог обходиться без сна по сорок восемь часов, сохраняя ясность ума и твердость руки. Лисовский нашел его через эстонскую диаспору в Канаде и платил ему вдвое больше остальных. Оно того стоило.

Четверо. Четверо против одного. Так, во всяком случае, полагал Лисовский.

Он еще не знал, что за ними уже идут.

Тропа вилась вдоль Белого Июса, то прижимаясь к самой воде, то взбираясь на крутой берег. Идти было тяжело: весенняя распутица превратила тропу в месиво, а там, где снег уже сошел, земля раскисла так, что ноги уходили по щиколотку. Но Лисовский не сбавлял темпа. Он спешил, хотя старался этого не показывать.

— Шеф, — окликнул его Дитер, поравнявшись. — Привал. Люди устали.

— Я не устал, — буркнул Лисовский.

— Я не о вас. Ратко выдыхается. И девчонка. Посмотрите на нее.

Лисовский оглянулся. Ольга Кравец шла сразу за сербом, спотыкаясь на каждом шагу. Руки у нее были связаны спереди — так, чтобы могла держаться за ветки. Лицо бледное, под глазами темные круги. Но взгляд — Лисовский отметил это с уважением — взгляд был не сломленный. Она смотрела на него с тихой, упрямой ненавистью. Как плененный солдат, который знает, что его не убьют до допроса, и использует каждую секунду, чтобы запомнить лица врагов.

— Ладно, — согласился Лисовский. — Полчаса. Вон там, у скалы.

Они остановились на небольшой поляне, стиснутой между рекой и скальным выходом. Скала была известняковая, источенная временем и водой — вся в трещинах, нишах, маленьких гротах. У подножия бил родник, окруженный зарослями папоротника. Место было красивое, почти идиллическое. Лисовский даже подумал мельком: «Хорошее место для засады». Но отогнал эту мысль. Кто здесь может устроить засаду? Медведи? Они отстали от ближайшего жилья на сорок километров. Самолетов в небе нет, спутников над этим квадратом тоже — он проверил расписание пролетов заранее. Они были одни во всей этой огромной, равнодушной стране.

Ратко сбросил рюкзак и уселся на камень, вытянув ноги. Дитер деловито осматривал окрестности — по привычке, без приказа. Ольгу посадили под скалой, дали воды. Лисовский развернул карту.

— До «Чертова Городища» сорок километров, — сказал он. — Если пойдем этим темпом — будем через два дня. Если пойдем быстрее — завтра к вечеру.

— Быстрее — значит, бросить девчонку, — заметил Дитер. — Она не выдержит.

— Девчонка нужна, — отрезал Лисовский. — Она единственная, кто может прочитать руны на месте. Без нее мы можем пропустить вход. А я не для того двадцать лет искал, чтобы пропустить вход из-за того, что пожалел чьи-то ноги.

— Я не говорю «пожалеть». Я говорю — оценить ресурс. Если она сломает ногу или умрет от истощения — ресурс пропадет.

Лисовский помолчал, перевел взгляд на серба.

— Ратко! Сможешь ее нести, если что?

Серб осклабился.

— Она легкая. Как пушинка. Донесу.

— Вот и решили. Через десять минут выходим.

Ольга слушала этот разговор, прикрыв глаза. Она не подавала виду, но каждое слово откладывалось у нее в памяти. Она запоминала все: состав группы, вооружение, манеру общения, даже то, как они чистили оружие и какую еду доставали из рюкзаков. Если она выживет — эти детали будут стоить миллионы. Она знала, что Лисовский не планирует оставлять ее в живых. Он, может, и не садист, но и не дурак. Свидетелей не оставляют. Значит, рассчитывать можно только на себя. И на чудо.

Чуда пока не было. Тайга молчала. Солнце поднялось выше, растопило утренний туман, и теперь над долиной стоял ровный, жаркий день. Пахло хвоей, сырой землей и речной водой. Где-то вверху, в скалах, посвистывали пищухи. Над водой носились стрекозы — синие, с прозрачными крыльями, похожие на маленькие вертолеты. Река шумела ровно, убаюкивающе. Ольга смотрела на воду и думала о том, что где-то там, может быть, их уже ищут. Профессор Беликов должен был получить ее письмо. Он должен был забить тревогу. Должен. Но когда сюда придет помощь? И придет ли вообще?

Она не знала, что помощь уже здесь. Что человек, который называет себя Скифом, сейчас лежит на вершине скалы, вжимаясь в мох, и разглядывает их лагерь в цейссовский бинокль. И что этот человек считает не километры, а часы — до того момента, когда можно будет нанести удар.

Глеб Долин вышел из дома через два часа после ухода Кречетова. Он не торопился. Торопиться в тайге — значит, ошибаться. А ошибаться — значит, умирать. Эту истину ему вбили еще в учебке ГРУ, и с тех пор он ни разу не усомнился в ее справедливости.

Сборы заняли ровно сорок минут. Он достал из тайника под полом сарая продолговатый ящик, обернутый промасленной тканью. В ящике лежала снайперская винтовка СВД-С — складная, с укороченным стволом, заточенная под горные переходы. Рядом — четыре магазина, пачка патронов в герметичной упаковке, нож разведчика «Гюрза» и старая, но все еще надежная «АПС» — автоматический пистолет Стечкина. Долин не доверял новомодным «глокам» и «береттам». Пластик — это хорошо для гражданских. В полевых условиях пластик трескается, плавится и подводит в самый неподходящий момент. Старый добрый сталинский металл — другое дело. Стечкин весил почти килограмм, но работал безотказно и мог пробить бронежилет с пятидесяти метров.

Кроме оружия, он взял стандартный походный набор: спальник, котелок, сухой паек на неделю, аптечку, фонарь, запасные батареи, веревку, спички в гермомешке. Из одежды — горка, ботинки-берцы, легкая штормовка. На голову — старую кепку-афганку. Все. Ничего лишнего. Общий вес рюкзака — двадцать два килограмма. Он взвесил его на руке, хмыкнул и закинул за спину.

Перед выходом он постоял на пасеке, прощаясь. Пчелы гудели, занимались своими делами. Им было все равно, уходит хозяин или нет. У них своя жизнь. Долин поправил летки на крайних ульях, проверил, не протекает ли крыша, и оставил на столе записку для егеря из Усть-Кабырзы — старого приятеля, который иногда присматривал за хозяйством. В записке было всего два слова: «Ушел. Вернусь». Ни подписи, ни даты. Егерь поймет.

Путь до места, где пропала экспедиция, занял почти сутки. Долин шел не по тропе, а параллельно ей, продираясь сквозь бурелом и курумники — каменные осыпи, которыми изобиловали склоны Алатау. Идти по курумнику — удовольствие ниже среднего. Камни под ногами ходят ходуном, каждую секунду рискуешь подвернуть лодыжку или провалиться в щель, поросшую мхом. Зато такой маршрут гарантировал скрытность. Ни одна живая душа не могла его заметить — он сливался с местностью, как учили.

К вечеру первого дня он вышел к лагерю археологов. Вернее, к тому, что от него осталось. Долин залег на гребне и долго рассматривал открывшуюся картину. Палатки порваны. Вещи разбросаны. У палатки-склада — темное пятно на земле. Кровь. Старая, уже побуревшая. Тела нет — убрали. Долин насчитал следы как минимум четырех разных пар обуви, не считая археологической. Профессиональная армейская обувь. Судя по глубине отпечатков — люди шли с грузом. Ушли на северо-восток, вдоль реки. Двое суток назад, не больше.

Он нашел место, где держали пленников. Обрывки пластиковых стяжек. Следы женских ботинок — маленькие, аккуратные. Ольга Кравец. Значит, жива. Значит, Лисовский взял ее с собой. Долин мысленно поставил галочку: первый пункт плана — «найти девчонку» — пока выполняется.

Он переночевал в разоренном лагере, выбрав место поукромнее, и с рассветом двинулся по следу. Теперь он шел быстро — след был свежий, читался легко, как газетный заголовок. Четыре человека. Одна женщина — идет с трудом, спотыкается. Мужчины — идут ровно, профессионально, не теряя темпа. Лисовский впереди — это видно по длине шага и привычке наступать на внешнюю сторону стопы. Долин помнил эту походку. Он изучал ее через снайперский прицел в Анголе, в восемьдесят девятом.

Ангола. Жаркая, влажная, пропитанная запахом гниющей растительности и кордита. Долин не любил вспоминать ту операцию. Не потому что она была неудачной — как раз наоборот, задачу они выполнили. Но именно тогда он впервые столкнулся с Лисовским. И упустил его. Упустил по приказу. Тридцать секунд отделяли его от выстрела, когда в наушнике раздался голос Кречетова: «Отставить. Уходим. Приказ сверху». Что это был за приказ, от кого и почему — Долин так и не узнал. Лисовский ушел живым, а через неделю в лагере УНИТА нашли тела трех советских военных советников. Их пытали. Лисовский лично участвовал в допросах — это подтвердила агентура. С тех пор Долин считал тот несостоявшийся выстрел своим личным долгом. Долгом, который висел на нем, как камень на шее.

Теперь камень можно будет снять.

Он нагнал их к полудню второго дня, когда отряд Лисовского остановился на привал у той самой скалы с родником. Долин устроился на вершине скалы, замаскировался в расщелине и теперь наблюдал. Бинокль показывал все в мельчайших деталях. Вот Лисовский — постарел, но держится. Вот серб — этот, судя по габаритам, Ратко Божович, досье на которого Кречетов сунул в папку. Вот немец — Шульц, тоже старая гвардия. А четвертого, эстонца, нет. Оставил в лагере с пленниками. Значит, студенты еще живы. Это хорошо. Это значит, что у операции есть шанс обойтись без лишних трупов. Хотя, зная Лисовского, «лишние трупы» — понятие растяжимое.

Долин перевел бинокль на женщину. Ольга Кравец. Выглядит измученной, но держится. Глаза злые, умные, внимательные. Не истеричка — уже хорошо. Истеричка в тайге хуже балласта, она тянет на дно всех, кто рядом. А эта, похоже, тянет себя сама. Долин мысленно поставил ей плюс.

Он осторожно, стараясь не делать резких движений, развернул карту. Так, скала, родник, излучина реки. Вот они где. До «Чертова Городища» сорок верст. Лисовский пойдет прямым ходом, по тропе. Это займет дня два. У него, у Долина, есть фора. Он может обойти их по курумникам, срезать излучину и устроить сюрприз.

Какой именно — он еще не решил. Можно снять серба на переправе. Можно подстрелить немца на привале. Можно попробовать вытащить Ольгу ночью, когда охранение ослабнет. Но Лисовский — не дурак, и охрану он выставит грамотно. Нет, сначала нужно проредить группу. Заставить их нервничать. Ошибаться. Скифская тактика: заманить, измотать, ударить. Никакой лобовой атаки. Лобовая атака — для молодых и глупых.

Он опустил бинокль и слился со скалой. Внизу, на поляне, отряд Лисовского сворачивал лагерь. Серб поднял рюкзак, немец закинул автомат за спину. Женщину подняли, подтолкнули в спину. Колонна вытянулась и двинулась дальше, на северо-восток.

Долин подождал, пока они скроются за поворотом, и бесшумно спустился со скалы. Через полчаса он вышел к роднику, где они только что сидели. Примятая трава, окурок — Лисовский курил тонкие сигареты, это привычка еще с Африки. Долин поднял окурок, понюхал. Запах табака — сладковатый, с пряностью. Польские сигареты. Он усмехнулся. Лисовский оставлял следы, как зверь, метящий территорию. Или как человек, который уверен, что за ним никто не идет.

Зря уверен.

Долин двинулся следом. Но теперь он шел не по тропе, а в стороне, забирая правее, к курумникам. Если повезет, к вечеру он обгонит их на полкилометра и встретит у первой же переправы. А переправы на Белом Июсе — это отдельная история. Река в этих местах течет в скальных берегах, и перейти ее можно только вброд, в строго определенных местах, где русло расширяется и вода успокаивается. Одно из таких мест — впереди. Каменная коса, метров пятнадцать в ширину, вода по пояс, течение умеренное. Идеальная точка для засады.