18+
Сказки взрослых и не очень

Бесплатный фрагмент - Сказки взрослых и не очень

Сборник романтических историй в переводе А. Важкого (кроме Novalis «Heinrich von Ofterdingen» в переводе З. Венгеровой и В. Гиппиуса)

Объем: 300 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

В настоящий сборник вошли романы, повести и новеллы эпохи романтизма в литературе первой половины XIX века. Проникнутые оптимизмом, идеализацией действительности, мечтательной созерцательностью с одной стороны и устремленные в ярких образах показать высокое значение человека, его индивидуальное своеобразие с другой стороны. Изображение идеальных героев и свободных чувств, не связанных долгом. В сборник вошли 1. Friedrich Heinrich Karl de la Motte Fouqué «Das Galgenmännlein» 2. Adelbert von Chamisso «Peter Schlemihls wundersame Geschichte» 3. Novalis «Heinrich von Ofterdingen» (в переводе З. Венгеровой и В. Гиппиуса) 4. Edgar Allan Poe «The Fall of the House of Usher». В настоящее время, в эпоху взаимодействия человека и искусственного интеллекта, возвращение к экзистенциальной наполненности эпохи романтизма представляется актуальной и востребованной темой, отражающей насущные потребности большинства современных читателей.

Friedrich Heinrich Karl de la Motte Fouqué — Das Galgenmännlein

От переводчика

Был взят за основу не оригинальный текст, а анонимный перевод на английский язык 1823 года «THE BOTTLE-IMP» (Бутылочный чертёнок).

Перевод на английский интересен тем, что переводчик несколько изменил концовку сказки, чтобы сделать ее более логичной, и не оставил читателя в неведении относительно того, что существо, спасшее Ричарда, само неразрывно связано с силами тьмы, иначе, казалось бы, оно скорее ускорило бы окончательную гибель другого героя.

В переводе на русский решено было дать название «Мандрагора».

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Мандрагора (лат. Mandragora) — это род многолетних травянистых растений из семейства Паслёновые. Встречается в Средиземноморье, Передней и Средней Азии, в Гималаях. У неё крупные листья, собранные в розетку (иногда диаметром до 1–2 метров), колокольчатые цветки (от беловатых до фиолетовых) и ягоды жёлтой или оранжевой окраски. А вот корень часто имеет причудливую форму, напоминающую человеческую фигуру.

Считалось, если вырвать корень из земли, он начнёт громко «кричать» или «стонать», и от этого крика можно сойти с ума или даже умереть. Поэтому, по легендам, люди добывали корень не сами, а с помощью собак: привязывали верёвку к шее пса и к растению, приманивали собаку лакомством — и корень оказывался в руках человека.

Существовало поверье, что мандрагора растёт на местах казней (например, под виселицами). Дословный перевод названия у Фридриха Фуке Das Galgenmännlein — Человек на виселице.

В разных культурах были свои ассоциации: в Аравии растение называли «свечой дьявола», потому что верили, будто оно светится в темноте; в Германии считали, что в корне живёт крошечное существо (альраун), которое может принести богатство.

Мандрагору использовали в оккультных практиках: делали из неё амулеты, «привороты», средства от бесплодия, обереги от тёмных сил.

И ещё один штрих — поп-культура. Многие знакомы с мандрагорой по серии романов о Гарри Поттере Джоан Роулинг. В волшебном мире у растения тоже корень, похожий на маленького человечка. Когда его вытаскивают из земли, он издаёт звуки: плач юной мандрагоры может оглушить, а взрослой — оказаться смертельным. Из корней готовят разные зелья: например, Тонизирующий глоток (возвращает первоначальный вид) или используют как ингредиент Противоядия от обычных ядов.

Стилистические особенности, которые я уловил и перенес в русский язык:

Синтаксис: Длинные, витиеватые предложения с обилием причастных и деепричастных оборотов, характерные для переводной прозы того времени (стиль, близкий к Марлинскому или раннему Бестужеву-Марлинскому).

Лексика: Использование слов, которые сегодня звучат архаично или имеют легкий книжный оттенок: витязь (в значении удалого молодца), светлица, поторжка, мошна, покоры, отведать, кручина, внимать.

Ритм: Плавный, повествовательный темп с резкими, рублеными фразами в диалогах, передающими живую речь.

Романтическая ирония: Легкая усмешка автора над героем, который считает себя знатоком, но попадает впросак.

Мандрагора

Прелестен был италийский вечер, когда молодой немецкий негоциант, именем Рихард, вступил в Венецию, широко прославленный град торговли и купечества. Поелику то было время Тридцатилетней войны, вся Германия являла тогда зрелище раздоров; диво ли, что молодой купец, будучи более ратным любителем пиршеств и сладостных излишеств, нежели подвигов рыцарских, нимало не огорчился, что дела призвали его на время в Италию, где всё являло менее враждебный вид, и где, как он слышал, не было недостатка ни в тончайших винах, ни в сладчайших плодах — умолчу уже о пленительных красавицах, в каковой последней статье наш удалец почитал себя не последним знатоком.

Сидя в гондоле, он объезжал различные каналы града, пораженный дивным зодчеством зданий, а еще более — прелестными жилицами, которых часто зрел, выглядывающими из своих решетчатых оконниц. Наконец прибыл он к великолепному палаццо, в окнах коего узрел он с десяток или дюжину прелестных дев.

— О, кабы небесам угодно было, — воскликнул плененный удалец, — дабы мне выпал случай молвить хоть слово одной из сих редкостных созданий!

— Что ж! — ответствовал ему гондольер. — Коли в том вся и поторжка, вам стоит лишь сойти на берег и смело войти в дом: ручаюсь, время ваше пройдет довольно приятно.

— Оно, может статься, и приятно для тебя, дружище, глумиться над пришельцами; но уж не мнишь ли ты меня таким сущим олухом, дабы последовать твоему плутовскому совету и отважиться туда, где меня не токмо освищут, но еще и порядком отдубасят, в придачу?

— Государь мой добрый, — возразил другой, — не извольте учить меня обычаям нашего града; лишь последуйте моему совету, и ежели вас не встретят с отверстыми объятиями, — что ж, тогда я охотно потеряю и свой труд, и плату.

Юноша почел опыт сей достойным испытания; и вскоре убедился, что Гондольер не обманул его. Красавицы эти, как он скоро дознался, нимало не были жеманны или своенравны; напротив, они были того учтивого нрава, что никогда не медлят оказать гостеприимство страннику, но готовы расточить свои покоры до крайности, за малую мзду в пятьдесят дукатов. «Этот самый край Италии, — думал неосторожный юноша, упоенный их сладострастными ласками, — поистине есть наипрекраснейшее место под небесами», — ибо он не преминул приписать ласковый прием, ему оказанный, в немалой степени и пригожему стану, коим наделила его природа. Требование же, предъявленное к его мошне, вскоре рассеяло приятные помыслы, ибо он дознался, что, вместо того чтобы покорить некую принцессу, он лишь был угощаем куртизанкой, которая ныне потребовала плату, почти совсем истощившую его кошель. Однако ж не вовсе утратил он терпение, ибо был то удалец, не считающий затрат на свои утехи, зря их брошенными на ветер; посему он удалился с тем видом достоинства, какой мог собрать в таком случае, и направился в таверну, дабы развеять свою кручину.

Начав свои дела столь примечательным образом, буйный юноша продолжал ежедневно предаваться разгулу и обществу веселых лиц. Во всем обществе бравых удальцов, с которыми Рихард ныне постоянно водился, был лишь один лик, омраченный мраком. То был лик испанского капитана, который, хотя и не пропускал сих сборищ буйных, редко дарил словом компанию, тогда как темные черты его делались еще мрачнее от видимого беспокойства, на них лежащего. Однако ж его присутствие сносили, ибо он был муж знатный и богатый, и к тому же тот, кто легко взирал на издержки, угощая друзей вечер за вечером.

Рихард, между тем, хотя и менее щедрый мошною, чем в первый вечер своего прибытия в Венецию, узрел, что финансы его быстро тают; и помыслил он с немалой скорбью, что сему веселому и радостному житию скоро придет конец. Товарищи его не замедлили приметить его меланхолию, иль угадать причину оной, — что отнюдь не было первым в своем роде случаем в их обществе, — и не пощадили они своих насмешек по сему поводу, так что нашему удальцу пришлось пустить среди них в оборот последние драгоценные остатки своей мошны. В ту благополучную пору его истории, испанец подозвал его однажды вечером в сторону и, с нежданной учтивостью, прося его сопутствовать ему за город, отвел его в уединенное и глухое место. Бедный юноша сперва весьма оробел; но, наконец, несколько успокоил свои опасения, помыслив, что его спутник хорошо ведает, что при нем нет ничего стоящего, окромя кожи его, и в оной он твердо решился не дозволить пробить дыру, не воздав за то должной взаимности.

Испанец же, усевшись наперво на руинах ветхого строения и принудив к тому же своего спутника, обратился к нему со следующими речами:

— Не могу не помыслить, любезный мой юный друг, что ты весьма нуждаешься в том, что давно стало для меня самого обузою, — а именно, в силе добывать какую угодно сумму денег и когда тебе заблагорассудится. Эту силу, какова бы она ни была, я готов уступить тебе за малую мзду, не говоря уже о некоторых иных выгодах впридачу.

— На что тебе, — вопросил Рихард, — могут понадобиться деньги, коли ты сам желаешь отречься от силы их добывать?

— Дело обстоит так, — ответствовал капитан, — не ведаю, знаком ли ты с некими малыми духами, кои именуются чертями в бутыле; то суть малые черные бесы, заключенные в склянке. Кто владеет таковым, может требовать от него всякое мирское достояние, кое всего более желает, особливо же обилие золота. В уплату за эти услуги душа того, кто владеет бесом, достается Люциферу, ежели он умрет, не успев прежде сбыть его с рук. Но содеять это можно лишь приняв за него сумму меньшую той, за которую он был куплен впервые. Мой обошелся мне в десять дукатов: — за девять он твой. Пока юноша размышлял над этим диковинным предложением, испанец продолжал:

— Я мог бы, коли б пожелал, легко избавиться от этой вещи, всучив ее кому-нибудь как простую диковину, коим образом лукавый плут и вовлек меня в покупку. Но не желаю я класть на совесть свою бремя такого злого деяния, а потому, весьма честно и прямо, извещаю тебя о сделке. Ты еще юн и отважен духом, и не замедлишь встретить довольно случаев сбыть свою покупку, когда она станет тебе столь же в тягость, как ныне мне.

— Государь мой благородный, — отвечал Рихард, — ежели ты не примешь за обиду с моей стороны, так мог бы я поведать тебе, сколь часто уже бывал я обманут в этом добром граде Венеции.

— Ах ты, глупый дурень, — вскричал разгневанный испанец, — тебе стоит лишь вспомнить бравое угощение, кое я задал намедни вечером, дабы судить, стану ли я надувать тебя ради жалких девяти дукатов!

— Кто много тратит, много и желает, — кротко заметил молодой купец, — и самая длинная мошна, ведомо нам, имеет дно, хоть и не златое. Посему, ежели ты вчера истратил последний дукат, сегодня ты можешь зариться на мой.

— Извини, что не караю тебя холодною сталью за наглость: — не делаю я этого лишь потому, что все еще надеюсь, что ты поможешь мне избавиться от моего бутыля-чертя. К тому же, я вознамерился принести покаяние, кое лишь отяготилось бы тем.

— Не соблаговолим ли мы, по крайности, удостоиться некоего образца способностей сей вещи? — вопросил осмотрительный купец.

— Как то возможно? — отвечал другой. — Она не останется ни с кем, и не пособит никому, окромя того, кто честно купил ее и заплатил.

Юноша не мог не ощутить некоего трепета, ибо место, где они сидели, казалось местом сугубо уединенным и мрачным, — хотя испанец и заверил его, что не станет применять принужденья. Однако ж, невзирая на страхи, воображение его витало в наслаждениях, кои будут в его власти, станет он обладателем малого духа; он порешил, посему, испытать, не удастся ли ему сторговаться за цену подешевле.

— Безмозглый дурень, — вскричал испанец со смехом, — ради тебя самого и ради тех, кто придет после тебя, требую я наивысшую сумму, какую могу, дабы оттянуть, сколь возможно долее, ту пору, когда его купят за самую малую монету, и покупатель тем самым станет неизбежно достоянием дьявола, ибо не сможет продать его вновь за цену еще ниже.

— Что ж, — молвил Рихард тоном восторга, — дай мне его лишь в руки. Ручаюсь, я не стану весьма спешить избавиться от своей покупки. Посему, ежели б я мог получить его за пять дукатов…

— Мне все едино, — возразил испанец, — но помни, ты торопишь ту минуту, когда злой дух востребует последнего несчастного владельца как своего.

С этими словами он передал своему спутнику, в обмен на его злато, малый стеклянный фиал, в коем Рихард мог лишь смутно различить при свете звезд нечто темное, что непрестанно прыгало вверх и вниз. В виде опыта он потребовал, хотя и лишь мысленно, дабы иметь вдвое против суммы, только что им истраченной, в правой руке, и тотчас ощутил там десять дукатов. Он воротился теперь в веселии в таверну, и прочие сотрапезники, кои все еще бражничали там, немало изумились, узрев, какие веселые личины носят ныне те, кто намедни был столь уныл духом. Но испанец поспешно удалился, не дожидаясь дорогого пира, который, сколь ни было поздно, Рихард велел приготовить, удовлетворив наперед требования осмотрительного хозяина, ибо карманы его были теперь туго набиты бравыми новыми дукатами, что стекались туда единственно по его хотению. Те, кто всего более жаждет подобной сделки, лучше всего вообразят, каков был отныне образ жизни нашего буйного удальца: — разве что они привержены одной лишь низменной скаредности. Даже самый человеколюбивый может легко помыслить, что не проводил он дни свои или ночи в воздержании и посте. Первое, что он содеял, — избрал, в наперсницы своих утех, ту куртизанку, чье знакомство стоило ему столь дорого при первом прибытии в Венецию. На эту ничтожную тварь расточал он неслыханные суммы, купив ей особняк в граде и две виллы, все каковые обставил он с крайнею роскошью.

Случилось однажды, когда сидел он с Лукрецией, таково было имя его блудной возлюбленной, в саду одной из своих вилл, на берегу малого ручья, что она внезапно выхватила фиал, который Рихард постоянно носил на груди, на золотой цепи. Она завладела им прежде, чем он успел опомниться, и теперь держала малую склянку против света. Сперва она весьма потешалась, глядя на ужимки черной фигурки; но наконец вскрикнула голосом ужаса:

— Ах! мерзкая тварь — жаба! — и немедля бросила цепь, фиал и бутыля-чертя вместе в воду, где течение столь же быстро унесло их прочь.

Юноша силился, сколь мог, сокрыть свое смятение, дабы возлюбленная его не дозналась далее о деле и, быть может, не обвинила его всенародно в чародействе. Притворился он, посему, что то была лишь диковинная игрушка; затем, как только смог, покинул Лукрецию, дабы поразмыслить, что ему надлежит содеять ныне. Он все еще владел своим дворцом и виллами, и имел, сверх того, в карманах своих изрядную сумму, в виде светлых дукатов. Но сколь велика была его радость, когда, запустив руку в карман, дабы осмотреть оные, он обрел там свой утраченный фиал. Цепь, верно, осталась на дне ручья, но фиал и его черный жилец верно воротились к своему владельцу.

— «Ну вот же, — вскричал он в порыве восторга, — ну вот же, я зрю, что владею здесь сокровищем, коего никакой случай, никакая земная власть не могут меня лишить!»

Право, он бы даже облобызал самый фиал, когда бы малая прыгающая черная фигурка не возбудила в нем отвращения, столь мерзкой казалась она. Коли деяния его были и прежде дики и безумны, стали они ныне вдесятеро хуже. Обезумевший юноша взирал даже на владетельных князей и принцев мира с сострадательным презреньем; убежденный, что ни один из них не способен предаваться столь роскошной жизни, как он сам. Даже Венеция, богатейший торг в мире, едва ли могла сыскать яств довольно для его расточительных пиров. Намекал ли ему доброжелательный друг на нерассудительность сего непрестанного бражничанья, он с негодованием отвечал:

«Имя мое — Рихард, и богатства мои безмерны».

Часто, в припадке невоздержанного веселья, грубо насмехался он над глупостью испанца, что бросил такую добычу, и, как он слышал, удалился в монастырь. На сем свете, однако ж, нет ничего, что длится вечно. Это и нашему удальцу довелось изведать на опыте гораздо скорее, чем содеялось бы то иначе, по причине невоздержанности, с какою он ринулся во все чувственные услады. Смертная истома овладела его истощенным телом, невзирая на всю силу его фиала, который он тщетно призывал даровать ему здравие при первом приступе хвори. Исцеление не посетило его, но, напротив, страшные сновиденья.

Мнилось ему, что один из фиалов, стоявших у его ложа, пустился в дикую пляску, яростно толкая прочих. Вглядевшись в него несколько минут, Рихард признал в нем тот самый, где был заключен малый дух, и воскликнул:

«Бутыля-черт, бутыля-черт, ты мне боле не пособляешь, но губишь то, что должно содеять мне здравие».

На что малая черная тварь пропела хриплым гласом:

«Рихард! Рихард! молишь всуе:

Приготовься к вечной суе;

Там терпеть и пребывать,

Силы беса не призвать.

Травы, что растут, — смерть лечат:

— Рад я, ибо чую ты мой, наслаждайся в этот вечер».

После чего он немедля вытянулся весь, длинный и тонкий, и, невзирая на то, что Рихард заткнул фиал как можно плотнее, выполз он промеж его большого пальца и пробки: тут же он внезапно стал большим черным мужем, и начал плясать наиужаснейшим образом, хлопая туда и сюда своими огромными сумрачными крылами; и наконец возложил он свою волосатую, кожаную грудь на перси Рихарда, а свою гримасничающую личину — на лицо Рихарда, так что сей последний ощутил, будто сам он приемлет на себя ужасный образ, и в тоне дикой муки возопил, требуя зерцало.

Холодный пот выступил на челе его, когда он пробудился от страшного сна, и ему помстилось, будто он зрит огромную черную жабу, сползающую подле него на ложе; но, опустив руку, он ощутил лишь фиал, в коем малая черная фигурка лежала, тяжело дыша и, казалось, изнемогая. О, сколь нескончаемо долгой казалась ему эта ужасная ночь для хворого и обезумевшего несчастливца! Он не смел более предаваться сну, дабы страшное видение не явилось вновь; едва ли дерзал он и очи утомленные отверзать даже во тьме, дабы не узреть мерзкого беса, сидящего в каком-нибудь углу покоев. Однако ж стоило ему сомкнуть очи лишь на мгновение, как мнилось ему, что тот снова на нем, и он вскакивал в ужасе. Он громко звал своих слуг, но никто не являлся, все было безмолвно, как в могиле; что до Лукреции, он не зрел ее с тех пор, как впервые был сражен недугом. Так лежал он в состоянии мучительного ужаса всю ту долгую, мрачную ночь, страх коей усугубился, когда он помыслил, что ежели эта единая ночь казалась ему почти вечностью ужасов, то каковой должна мнить вечная ночь преисподней, где не воссияет никогда заря, — та ночь, коей страшным грезам не будет конца? — Он порешил, во всяком случае, избавиться от рокового фиала поутру же.

Когда же настало утро, он ощутил, что дух его столь воспрянул, что начал вопрошать себя, не обратил ли он еще бутыля-чертя в достаточную для себя пользу. Дворец и виллы, и вся роскошь, коею они были убраны, казались ему едва ли достаточными; посему он немедля потребовал большую груду дукатов, дабы положили ее ему под изголовье, и, обретя их там мгновенно, он начал тогда размышлять, как бы лучше сбыть талисман.

Он ведал, что лекарь его — великий натуралист, и один из тех, кто ищет много всяческих чудовищ и всех таковых дивных порождений, что обыкновенно держат в спиртах; он надеялся, посему, что сможет сбыть бутыля-чертя ученому мужу как диковину сего рода; ибо иначе лекарь был слишком добрый христианин, дабы иметь дело со злой тварью. Обман, по правде, едва ли можно было назвать невинным, но нужда не знает приличий. Посему он предложил доктору малого духа, который стал теперь вновь весьма жив, прыгая в склянке туда и сюда с великой живостью; так что, желая изведать, что он почитал за дивную lusus naturæ (игру природы), ученый муж согласился купить его, ежели цена, за него требуемая, не будет слишком высока. Дабы удовлетворить свою совесть, сколь мог, Рихард запросил сумму, сколь возможно близкую к пяти дукатам; лекарь же давал не более трех, боясь вовсе потерять покупателя, другой принял наконец, позаботившись, однако ж, раздать все оные нищим. Но деньги, что он нашел под изголовьем, он тщательно приберег, как единственный фонд, на котором зиждилось его будущее богатство и благоденствие.

Меж тем недуг его продолжал усиливаться; он лежал в постоянном бреду, и когда б его все еще терзало обладание бутылем-бесом, нет сомнения, что он бы и впрямь умер от ужаса и тревоги.

Наконец, однако ж, он понемногу пошел на поправку; и ныне единственное, что, казалось, задерживало его исцеление, была забота о дукатах, которых он более не мог сыскать под изголовьем. Сперва он весьма неохотно стал делать о них какие-либо расспросы; когда же он сделал это, никто не мог дать о них никакого отчета.

Не будучи в состоянии получить никаких сведений о злате, ему осталось теперь лишь помыслить, как бы лучше обратить свой особняк и виллы в деньги. Но здесь он тоже просчитался, ибо явилась толпа заимодавцев с различными притязаниями на его имения, все каковые были должным образом подписаны им самим и скреплены его собственной печатью, ибо он, во время своего безмерного благоденствия, отдал сии бумаги Лукреции, дабы она заполнила их, как сочтет за благо; все, что он мог содеять, посему, — это удалиться как можно скорее с тем немногим, что он мог спасти из пастей сих гарпий; так что покинул он все свое великолепие почти что нищим.

В эту пору явился его лекарь с лицом, выражавшим серьезное неудовольствие. «Доктор, — воскликнул злосчастный молодой купец, — ежели так сталось, что ты пришел сюда, подобно прочим из твоей братии, с большою росписью в расходах, прошу тебя, прибавь еще одну статью к счету, и погляди, добрый доктор, дабы то был опий, или иное столь же могучее зелье: ибо мой последний хлеб ныне испечен, как я слишком хорошо ведаю, не имея денег, дабы купить иной».

— Нет, нет, — ответствовал лекарь, — дела еще не столь плохи. Я не токмо готов отречься от всякого требования к тебе, но и приготовил некое, наидействительнейшее лекарство, что скоро восставит тебя от сей унылости; все, что я прошу за него, — это два дуката.

«И заплачу их весьма охотно», — отвечал юноша, что и содеяв, лекарь немедля удалился. Отперев ларец, в коем чаял он найти сей укрепительный бальзам, он обрел фиал, но сколь велико было его смятение, узрев, что то был именно тот, который содержал малого бутыля-чертя; и что к нему была прикреплена записка, содержащая следующие строки:

Я тело тщился твоё лечить от хвори,

Но ты сгубить моё взалкал во споре;

Но мой искус превыше козней сих

Уразумел твой подлый умысел в тот миг.

Так пусть же ныне месть моя свершится,

К тебе судьба пускай оборотится:

Да будет вновь твой жуткий бес при том;

Почувствуй же его свирепый гром!

Велика была, воистину, тревога Рихарда, узрев, что он вновь обрел свой фиал, да еще по столь низкой цене. Единственным утешением, что оставалось ныне, было употребить его как орудие мести вероломной возлюбленной, что он и содеял следующим образом.

Сызнова воззвав по желанию своему о сумме денег, вдвое против утраченной, он отнес и положил всю оную к ближайшему писцу, за вычетом ста двадцати монет, с которыми он и направился в обитель вероломной Лукреции. Прием ему был оказан в точности такой, каковой, он полагал, ему доставит его злато: возлюбленная его расточала ему ласки свои столь же щедро, как и в любой прежний раз. По прошествии некоторого времени он показал диковинную игрушку, что принес с собою, заставляя малую черную марионетку, заключенную в фиале, выделывать обильные ужимки и фокусы. Эта, уведомил он Лукрецию, в точности подобно той, что она некогда швырнула в воду. Она, подобно прочим женам своего пола, возжелала заполучить такую потешную игрушицу; и когда юноша в шутку запросил за нее дукат, она заплатила оный без промедления. Эта сделка совершившись, Рихард поспешил прочь как мог скорее, и воротился к писцу, у коего положил свои деньги. Узнал он ныне, однако ж, что злато так прилипает к перстам иных людей, что они не в силах его стряхнуть. Честный муж воззрился с крайним изумлением, клятвенно заверяя, что никогда прежде не видывал сего молодого человека. Сей достойный образчик честности написал ему расписку в получении положенной суммы чернилами, которые вовсе исчезли в течение нескольких часов; посему, когда Рихард предъявил его свидетельство, он узрел, что у него на руках лишь лист простой бумаги. Так нашел он себя внезапно ввергнутым в нищету, и был бы, воистину, совершенно нищим, когда б при нем не оставалось еще тридцати дукатов из тех, что он проматывал у Лукреции.

Тот, кто лежит на слишком коротком ложе, должен даже поджимать ноги; у кого нет ложа, тот должен лежать на голом полу; кто не может позволить себе ехать, должен идти пешком — так было и с нашим купцом, которому ныне пришлось стать коробейником.

Для этого он обзавелся подходящим ящиком; но с каким тяжелым сердцем он застегнул его впервой, дабы стать с какой-нибудь мелкой рухлядью на тех самых улицах, где еще за несколько недель до того он проезжал с пышной свитою. Немного спустя, однако ж, он несколько примирился с этим новым занятием, не имея недостатка в покупателях.

«Ежели я буду продолжать в том же духе, — помыслил он, — я могу вновь стать человеком с достатком, и притом в не столь уж далеком времени. Тогда ворочусь я в родимую Германию, где мне будет привольнее прежнего, после того как я побывал во власти проклятого бутыля-чертя, и выбрался из его когтей собственным умением и ловкостью».

Такими мыслями тешил и утешал себя наш новоявленный коробейник, удаляясь на ночь в безвестную гостиницу. Снимая свой ящик, несколько гостей, привлеченные любопытством, начали рассматривать различные товары, в нем содержащиеся.

— Друг мой добрый, — воскликнул один из этих любознательных господ, — прошу тебя, что за чудной зверь у тебя здесь в этом фиале, и который прыгает столь диковинным образом?

К великому ужасу Рихард ныне, впервой, узрел, что вместе с прочими статьями в своем ящике он вновь купил рокового бутыля-чертя. Тотчас предложил он его присутствующим за самую ничтожную мзду, но ни один из них не мог вынести мерзкую тварь, да и Рихард не мог сообщить им о каком-либо особом ее употреблении; он, тем не менее, продолжал докучать им столь усердно своими мольбами купить ее, что они в конце концов вытолкали наглого торгаша и его товары на улицу. В муках своей беды он ныне воротился к тому, кто продал ему ящик, и стал понуждать его взять назад малого беса, за цену подешевле. Тот малый, однако ж, вовсе не в духе от того, что его потревожили в столь неурочный час, и мало склонный становиться торговцем столь диковинным товаром, велел ему убираться прочь и нести свою дрянь Лукреции, ибо она-то и есть та особа, что намедни продала ему запас безделиц, среди которых был и этот чудной фиал. Не дожидаясь услышать более ни слога, Рихард побежал к Лукреции так скоро, словно его гнал сам дьявол, вместо того чтобы он сам нес дьявола. Он нашел распутную тварь в обществе пары удальцов. Сперва они обругали нелюбезного коробейника за дерзость вторгаться к ним; но после они скупили почти весь его запас, ибо Лукреция ныне признала кое-какие из своих старых драгоценностей, а также и их нынешнего продавца: да и вид его в таковом состоянии нимало не омрачил ее веселья.

Что до бутыля-чертя, никто не хотел его покупать; ибо Лукреция клялась, что не может выносить вида уродливой вещи.

— Не говори так, — отвечал Рихард, — моя прекрасная ветреница: дозволь мне лишь шепнуть тебе на ухо о некоторых его добродетелях, и, ручаюсь, ты более не станешь колебаться.

Она ныне отступила немного в сторону, и коробейник открыл ей все могущественные, оккультные свойства своего малого бутыля-чертя.

— Как так! плут ты эдакий, — вскричала недоверчивая дама, — думаешь ли ты обмануть людей такими россказнями? Коли б то была правда, ручаюсь, ты бы сперва позаботился обзавестись чем-нибудь получше этих грязных лохмотьев. Вон с глаз моих, плут! Убирайся, или я донесу на тебя как на чародея и чернокнижника: и тогда тебя самого и твоего черта сожгут вместе.

Оба удальца ныне приняли участие в стычке, и пинками прогнали несчастного коробейника, и его товары вниз по лестнице; после чего бедный малый, не в силах снести оскорбление и устрашенный мыслью быть зажаренным как чародей, поспешил покинуть Венецию со всей возможной поспешностью; так что на следующий день он уже покинул пределы края, который ныне почитал землею всех своих бедствий.

Меж тем он не позабыл о ближайшей причине своего несчастья, но, вынув малого сумрачного беса из кармана, возопил:

— Ты, нечестивый бес! Ежели я вновь призову тебя к услугам твоим, то лишь для того, дабы избавиться от тебя навеки. Излив так горечь своих чувств, он немедля пожелал иметь сумму гораздо более значительную, чем последняя, и затем, почти изнемогая под ее тяжестью, проследовал в ближайший град. Здесь он купил великолепный экипаж, нанял многочисленную свиту и отправился в Рим, убежденный, что там он вскоре сможет сыскать кого-нибудь, кто не затруднится снять с его рук его нежеланного малого спутника.

Всякий раз, как он тратил дукат, он требовал от беса заменить его другим, дабы, продав свой фиал, он все еще имел всю сумму. Это казалось ему не более чем справедливой компенсацией за ужасы, которые он постоянно претерпевал; ибо, сверх ночных посещений черного призрака, что никогда не медлил явиться и лечь ему на грудь, он видел также бутыля-чертя, постоянно резвящегося в фиале, с наиужасной радостью, как бы ныне вполне уверенного в своей добыче, по истечении должного срока его службы. Едва его богатство и фигура, которую он являл, доставили ему доступ в первые круги римского общества, как его постоянный страх не позволял ему ждать, пока не представится надлежащая возможность избавиться от своего мучителя.

Он непрестанно предлагал свой фиал всякому человеку, требуя за него три гроша на немецкие деньги; так что он, в короткое время, стал почитаться за умалишенного и сделался предметом насмешек для всякого. Злато творит добрый нрав, и многих прекрасных друзей притом: так было и с нашим Рихардом; однако ж едва он вынимал свой фиал и начинал говорить о трех грошах, как все присутствующие были рады избежать его докучливости.

Велико было его отчаяние, что он более не мог сносить пребывания в Риме, но порешил попытать счастья на войне, надеясь, что каким-нибудь случаем он сможет там, по крайности, избавиться от причины своего несчастья. Он слышал, что два малых италийских государства ведут меж собою враждебные действия, и приготовился принять сторону одной партии.

Украшенный богатой золотой кирасой, и великолепным плюмажем из перьев, и вооруженный двумя легкими охотничьими ружьями, превосходно закаленным мечом и двумя прекрасными кинжалами, выступил он в путь, верхом на благородном испанском скакуне, и в сопровождении трех слуг, все каковые были храбро снаряжены. Доброволец столь доблестного вида не напрасно предлагал свои услуги. Рихард вскоре узрел себя, посему, приписанным к отряду бравых товарищей, и вел такую веселую жизнь в стане, с питьем и пением, что его смертные опасения и ночные видения постепенно оставили его. Получив добрый урок от того, что он изведал в Риме, он ныне был осмотрителен в предложении своего диковинного товара в продажу; примечая не понуждать его с такою подозрительною настойчивостью. По правде, он едва ли говорил о нем кому-либо, надеясь тем самым встретить кого-нибудь, кто не отказался бы от него, если предложить его совсем невзначай, и с видимым равнодушием.

Однажды утром, когда Рихард играл в кости с некоторыми товарищами, их внезапно призвали к бою, тревогой, прозвучавшей на трубе. Клич был тотчас «на конь!» С радостным духом наш воин вскочил на своего скакуна, каковой заржал и забил копытом о землю: вожди ободряли свои войска, прозвучал сигнал к бою. Отряд неприятельской конницы выдвинулся, по-видимому, с целью помешать их нападению: однако ж они вскоре отступили перед мощным натиском противников, и не последними среди преследователей были Рихард и его спутники.

Шары ныне начали свистеть в воздухе, и многие всадники пали с коней, покатившись на землю в своей крови. Несмотря на свою личную храбрость, Рихард не мог помыслить без содрогания о близкой опасности, в которой он находился, опасаясь, что какой-нибудь роковой шар может в единый миг предать его во власть не только бутыля-чертя, но и самого великого Сатаны.

Едва, однако ж, он выразил желание бежать с поля опасности, как его скакун унес его в лес, что находился на недалеком расстоянии. Так сильно он шпорил животное, и понуждал его к бегству, что оно наконец остановилось совсем изнемогши. Он тогда спешился, сам будучи весьма утомлен; отстегнул свою собственную кирасу и меч, и сбрую своего коня, и, улегшись на траву, сказал:

«Эта битва — опасное дело в лучшем случае, но куда более — с бесом в кармане!»

Он ныне пожелал измыслить, какой путь ему надлежит далее избрать, но впал в глубокий сон. Пробыв в покое несколько часов, он был пробужден звуком голосов и приближающихся шагов.

Он не шевельнулся, в надежде, что его могут пройти незамеченным, но вскоре узнал, что попытка эта не удастся, ибо голос, не весьма дружественный и не музыкальный, прогремел:

«Эй! Добрый человек, ты уж мертв, или нам выпала честь убить тебя?»

Вынужденный взглянуть вверх на это нелюбезное обращение, злосчастный Рихард узрел мушкет, направленный ему в грудь. Малый, что держал его, был свирепого вида пехотинец, а прочие уже завладели его скакуном и снаряжением как своей добычей. Устрашенный ужасом, он усердно молил о пощаде, но ежели они были решительны застрелить его, просил, дабы один из них наперво купил у него малый фиал, что был у него в кармане.

— Безмозглый трус, каков ты есть! — вскричал один из малых со смехом, — полагать, что мы здесь торгуем за что-либо; хотя того, что мы снимем с твоих рук сей торг, тебе бояться не след: — и так сказав, он схватил фиал и сунул его себе за пазуху.

— С Богом будь тебе он люб, — вскричал Рихард, — ежели ты можешь его удержать. Однако ж того ты не можешь содеять, ежели наперво не купишь его.

Солдаты рассмеялись, услышав, как он так говорит, и, почитая его несколько свихнувшимся, уехали прочь, не обращая на него более внимания. Почувствовав же в кармане, Рихард нашел, что фиал там снова, посему, подняв его, дабы они его узрели, он кликнул им вслед. Малый, что взял его, был поражен изумлением; и как, засунув руку за пазуху, он не ощутил его, он побежал назад, дабы вернуть свою добычу.

— Разве не сказал я тебе, — молвил Рихард печально, — что он не останется с тобою. Заплати мне лишь малость, что я требую, и он твой.

— Фокусник! — возразил солдат, — думаешь ли ты обмануть меня в моей честно добытой добыче своими колдовскими трюками?

И, бережно держа фиал в руке, он побежал догонять своих товарищей: внезапно, однако ж, он остановился как вкопанный, воскликнув с божбою, что его снова нет.

Пока он искал его на земле, Рихард крикнул ему еще раз:

«Воротись сюда, друг мой добрый, ибо он снова в моем кармане».

Узнав, что это и впрямь так, солдат возжелал более обладать столь диковинной и чудесной вещью. В таковых случаях она всегда являла более обыкновенного живость и проворство, ведая, что таковые сделки ускоряют конечный срок ее служения.

— Три гроша, однако ж, все еще казались солдату слишком много.

«Что ж, коли ты так неохотно расстаешься со своим златом, пусть будет единый грош, и уноси свою покупку в добрый час».

На том сделка совершилась, деньги уплачены, и малый бутыля-черть предан новому господину.

Пока солдат и его товарищи рассматривали диковинную тварь и тешились ее зловещими ужимками, Рихард размышлял о своей будущей судьбе. Сердце его ныне ощутило себя совсем легким; но, к несчастью, кошель его был столь же легок, как и сердце; да и не ведал он, к чему прибегнуть, ибо не смел воротиться к своему отряду, хотя оставил там не только своих слуг и свое снаряжение, но и все свои деньги. Ему было отчасти совестно за свой позорный побег, а отчасти страшно, что ежели он воротится, его предадут смерти как дезертира.

Тогда ему пришло на ум, что будет недурно, ежели он предложит сопровождать этих вояк, уразумев из их речей, что они принадлежат к другой партии, среди которых он был уверен остаться неизвестным; и ныне, когда он лишился всех своих наличных, и избавился к тому же от своего малого черта, он ощутил, что воротил себе толику мужества в обмен, и нимало не прочь был вновь рискнуть жизнью, в надежде добыть какую-нибудь ценную поживу.

Он посему изъявил свои желания; и предложение его будучи принято, он немедля отправился с новыми сотоварищами. Капитан не был слишком разборчив, принимая на службу такого рослого и ладно скроенного молодого человека, как Рихард, который посему был почтен за честно зачисленного меж ними. Он был все же, однако ж, недоволен своей долей: ибо с последней битвы две армии оставались в совершенном бездействии, не нападая одна на другую, ибо велись переговоры о мире.

При таковых обстоятельствах было мало опасности ран, но, в то же время, очень мало возможности жиреть на добыче и грабеже. Вместо последнего, войска должны были поневоле довольствоваться своим становым провиантом, и своим скудным жалованьем. К тому же, в то время как большинство его товарищей уже обогатились в предшествующих сражениях, Рихард, некогда богатый купец, был почти единственным, кто был нищим среди богатых соседей. Очень естественно, посему, он утомился от таковой жизни, так что, однажды получив свое месячное жалованье — слишком ничтожное для его нужд, и все же слишком большое, дабы не попытаться что-либо с ним содеять, — он порешил пойти в маркитантскую лавку, и поискать, не пособит ли ему игра в кости более, нежели то доселе делали торг или война. Успех его в игре был переменчив, как обычно, то выигрывая, то проигрывая: и так продолжалось до поздней ночи, когда все кости выпали против Рихарда, чьи наличные ныне совсем иссякли, да и никто не хотел дать ему в долг ни гроша. Он ныне предложил поставить свои патроны, не имея ничего иного предложить; предложение было принято; и когда бросок был готов свершиться, Рихард узрел, что солдат, что принял ставку, был тот самый, что купил бутыля-чертя, с помощью которого он, без сомнения, будет уверен в выигрыше. Он охотно бы крикнул «Держи!», но кости уже решили в пользу его противника. Изрыгая проклятия на свою злую судьбу, он покинул компанию, и удалился во тьме в свой собственный шатер. Товарищ, которому столь же не повезло в игре, но чей мозг был менее разгорячен вином, ныне взял его под руку, и, когда они шли вместе, спросил, нет ли у него в шатре более патронов?

«Нет, — возразил Рихард в ярости, — ежели б они у меня были, они тоже послужили бы мне для той же цели».

— Тогда, — молвил его товарищ, — тебе бы надлежало запастись свежими, ибо ежели комиссар придет осматривать тебя и найдет тебя без них, он велит тебя расстрелять.

— Черт побери! то была бы прескверная работа впрямь! — но у меня нет ни патронов, ни средств, дабы их добыть.

— Твое дело и впрямь плачевно, — отвечал другой, — ибо комиссар прибудет сюда завтра.

Это известие, хотя и не слишком способствовало умиротворению Рихарда, в некоторой степени отрезвило его: он пошел посему осведомиться у своих товарищей, не одолжит ли кто ему патронов. Все же, однако, подняли его на смех как дикого, праздного малого, и велели не прерывать их несвоевременной чепухой. В крайнем опасении, как бы его не велели расстрелять на следующий же день, он перерыл все кругом в надежде найти какую-нибудь мелкую монету, но смог сыскать не более пяти геллеров. Поздно как то ни было, он поспешал от шатра к шатру, дабы сыскать кого-нибудь, кто снабдил бы его патронами. Одни смеялись над ним, другие бранили его, но никто не дал никакого ответа на его требование. Наконец, он пришел к шатру, обитателя коего он признал в том самом солдате, что так недавно обобрал его в игре, лишив всех патронов.

— Товарищ, — вскричал Рихард с великим волнением, — если кто, то именно ты должен пособить мне в сей крайности. Но только что ты ограбил меня, лишив всех моих патронов, и не впервой в моей жизни ты оказался причиною моих бедствий. Завтра прибудет комиссар, и он, ежели я не смогу предъявить мои патроны, непременно отдаст приказ меня расстрелять: ты должен посему либо дать, либо одолжить, — по крайности, продать мне хоть сколько-нибудь.

— Что до того, чтобы дать или одолжить, то я давно отрекся от сего: однако ж, дабы облегчить твою беду, я соглашусь продать тебе сколько-нибудь. Каковы же твои деньги?

— Но пять геллеров, — отвечал Рихард унылым тоном.

— Что ж, — сказал солдат, — дабы показать тебе, что я готов оказать тебе товарищескую услугу, вот тебе пять патронов за твои пять геллеров.

— Ну же, предайся своему покою и не тревожь более ни меня, ни моих соседей; каковую просьбу, едва получив искомое, Рихард поспешил тотчас исполнить.

На следующий день войска были осмотрены, и Рихард прошел смотр со своими пятью патронами, чему он, на время, почел себя превыше всех счастливых, невзирая на все бедствия, им претерпенные. Его блаженство было, однако ж, весьма недолгим: радость, которую он сперва ощутил, узрев себя вне действительной опасности, вскоре улеглась, когда, удалившись в свой шатер, он нашел себя принужденным обедать черствым хлебом, не имея к нему лучшей приправы, кроме собственных размышлений.

«Чего бы я ныне не отдал, — вздыхал он, — будь у меня хоть один из всех дукатов, кои в дни моего безумия я столь безрассудно промотал». — Едва он успел изъявить это желание, как глядь! прекрасный, светлый золотой дукат очутился в его руке. Но, увы! мысль о бутыле-бесе, что мгновенно блеснула в его уме, омрачила все удовлетворение, которое он иначе ощутил бы, обретя в обладании столь приемлемый кусок золота.

В эту минуту товарищ, у коего он купил патроны, вошел в шатер с видом тревоги и сказал: «Друг, я недосчитываюсь фиала с малым черным существом, ты должен помнить его хорошо; это тот самый, что я некогда купил у тебя самого. Не случилось ли, что я продал его тебе по ошибке за патрон, ибо я завернул его в клочок бумаги, и он лежал вплотную подле них?» Дрожащею рукой Рихард ныне поискал в своей патронной сумке и нашел, первое, за что он взялся, — роковой фиал, завернутый в виде патрона.

— Ха! — вскричал солдат, — все в порядке. По правде сказать, сколь бы ни была уродлива тварь, я был бы весьма неохотно ее лишиться, ибо как-то не могу не воображать, что она пособляет мне в удаче. Так что, товарищ, возьми один из своих геллеров обратно, и верни мне мою бутылку. Весьма охотно Рихард согласился на сие требование, и солдат удалился в равной мере довольный.

Однако ж бедный Рихард был не в себе, встретившись с своим бутылем-бесом еще раз, и имея его снова в собственном обладании, он не мог не воображать, что видит, как тот ухмыляется ему промеж складок его шатра, и что он удавит его во сне. Как ни нуждался он в подкреплении, он ныне отшвырнул от себя монету; и наконец его ужас, как бы проклятое существо не вернулось вновь, пока он там пребывал, возрос до такой степени, что он бежал из стана и вошел в густой лес, где, изнемогши от страха и усталости, пал в диком, уединенном месте.

— Ах я! — вскричал он, лежа там и задыхаясь, — будь у меня лишь лагерная фляга с водою, дабы не умереть от изнеможения! — И бутылка с водою стояла подле него. Лишь испив из нее изрядный глоток, он помыслил спросить себя, какими средствами она там очутилась. Бутыль-бес ныне пришел ему на ум; когда, запустив руки в карманы и обретя там фиал, он, одоленный внезапным ужасом, пал в глубокий обморок.

Пока он пребывал в сем состоянии, к нему вернулся его прежний страшный сон, в котором он зрел, как малый бутыля-черть вытягивается все длиннее и длиннее, и наконец утвердиться, ухмыляясь наиужаснейшим образом, на его груди; он препирался с чудовищем, утверждая, что оно ему более не принадлежит, но тварь отвечала, с глухим сатанинским смехом: «Ты купил меня за геллер, — должен посему либо продать меня за меньшее, или сделка не будет иметь силы».

Рихард вскочил в ужасе, и мнил, что все еще зрит ужасную фигуру, как она вновь вошла в фиал в его кармане. В состоянии мучительного безумия он швырнул фиал от себя в крутую лощину, но тотчас после того ощутил его снова в своем кармане. «Увы! увы! — вопил злосчастный несчастливец, — сколь счастливым почитал я себя некогда, обретя, что куда бы я ни забросил фиал, он всегда возвращался ко мне, — но что он так делает, ныне мое бедствие — да, мое вечное бедствие». И он, посему, начал бешено бежать среди дикого кустарника, натыкаясь во тьме на стволы деревьев и куски скал, и слыша при каждом шаге, как звенит фиал в его кармане.

На рассвете он прибыл на открытую равнину, которая имела вид хорошо возделанной и являла веселый вид; несколько оживленный этим зрелищем, он начал надеяться, что испытанное им было лишь диким сном, и что фиал окажется не более чем обыкновенной бутылью. Он вынул его посему и поднял против солнца: но, увы! он все еще узрел малого черного беса, пляшущего вверх и вниз, и простирающего к нему, как обычно, свои маленькие уродливые ручонки, словно желая схватить его. Издав громкий вопль муки, он уронил фиал на землю, но лишь для того, чтобы тотчас же ощутить его в своем кармане. Самое важное для него дело ныне было — осведомиться повсюду о какой-нибудь монете меньшей ценности, чем геллер. Нигде, однако ж, не мог он сыскать таковой монеты; так что, наконец отчаявшись когда-либо избавиться от чудовища, что ныне грозило неизбежно стать его господином, он более не помышлял призывать его к услугам: его возрастающий ужас, напротив, не позволял ему думать ни о чем, кроме своего жалкого положения. Так скитался он вверх и вниз, существуя на подаяние и милостыню; и как он имел дикий, безумный вид, и непрестанно молил всякого о какой-нибудь монете менее геллера, его почитали за умалишенного, и звали «Безумный Полугеллер», каковым прозвищем он вскоре стал известен далеко и широко. Говорят, что коршун иногда вонзает свои когти в спину молодого оленя и так гонит до смерти бедное животное, которое, убегая в муках, все еще несет с собою своего свирепого, неумолимого врага. Так было и с бедным Рихардом, и с сатанинским бесом в его фиале: — но вместо того, чтобы сопровождать его сквозь его непрерывное и однообразное несчастье, минуем изрядный промежуток времени и прибудем к важному событию.

Он однажды заблудился в дикой скалистой стране, и присел отдохнуть подле малого ручья, чей ропот, казалось, сочувствовал его горю. Громкий звук конских копыт прозвенел по каменистой поверхности земли, когда там проскакал на большом, черном, диком на вид скакуне муж исполинского роста и преужасного вида; он был облачен в одеяние глубокого кроваво-красного цвета и приблизился к месту, где сидел Рихард.

— Отчего так печален, юный странник? — молвил он, обращаясь к юноше, который невольно содрогнулся от его голоса, как бы с смутным предчувствием некоего зла; — Я должен почесть тебя купцом: — неужто ты заключил плохую сделку? — купил ли что по слишком высокой цене?

— Увы нет! скорее по слишком низкой, — отвечал Рихард дрожащим тоном.

— Ага, так я и думал впрямь: — возразил мрачный всадник со страшным смехом. — И неужто же ты тогда припас на продажу вещь, что зовется бутылем-бесом? Или я ошибся, почитая тебя Безумным Полугеллером?

Бедный юноша едва мог вымолвить «да», столь велик был его ужас, ожидая ежесекундно узреть, как мантия призрака расширится в пару кровавых крыльев, а его скакун примет более ужасный, призрачный вид, извергая из ноздрей адское пламя; и, наконец, что чудовище унесет его жалкую душу в области вечной муки. Но ужасный всадник молвил голосом несколько более мягким, и с менее устрашающим видом:

— Я разумею, за кого ты меня почитаешь: однако ж утешься, ибо не он я, я скорее являюсь, дабы спасти тебя, ежели то возможно, от его власти; ибо уже несколько дней я ищу тебя, дабы стать покупателем твоего фиала. Признаться по правде, друг мой, ты заплатил за него поистине проклятую малую сумму, да и я сам не могу тебе сказать, где возможно сыскать монету меньшей ценности. Но слушай и повинуйся мне. По ту сторону сей горы обитает князь, который есть печальный распутный юноша. Когда он прибудет на охоту завтра, я сперва отвлеку его от его свиты, а затем заставлю ужасное чудовище напасть на него. Жди ты здесь до полуночи, и тогда ступай, едва луна взойдет над той зубчатой скалой, к тому мрачному ущелью влево, но не торопись и не медли в своем шаге, так ты прибудешь на место в точности в тот миг, когда чудовище схватит князя в свои ужасные лапы. Напади на него, но смело; — оно должно уступить тебе; и столкни его с крутого обрыва в море. Тогда, в награду за то, что ты его спас, потребуй от князя, дабы он велел отчеканить для тебя два полугеллера; отдай их мне, дабы, с одним из них, я мог стать покупателем твоего бутыля-беса.

Так молвил мрачный всадник, и затем, не дожидаясь никакого ответа, медленно ускакал в лес.

— Но где мне сыскать тебя, когда я добуду полугеллеры? — вскричал Рихард.

— У Черного источника; о котором всякая старая карга в этих местах сможет тебя уведомить; — и затем столь торжественным, но широко шагающим ходом ужасный скакун унес своего не менее ужасного всадника.

Тот, кто уже потерял почти все, не многим рискует дальнейшим: Рихард, посему, порешил, как положение его столь отчаянно, последовать советам мрачного призрака.

Ночь настала, и восходящая луна вскоре после того явилась над зубчатыми вершинами скал, которые были ему указаны. Бледный странник тогда трепетно поднялся и вступил в темное ущелье. Все казалось там безрадостным и мрачным; редко бледный луч луны мог проникнуть над высокими обрывами; темный, гнетущий пар, словно из могил изошедший, казалось, наполнял тесный проход; в прочих отношениях не было в его виде ничего особо ужасного. Рихард нимало не был расположен медлить в мрачной долине, однако ж, строго придерживаясь повеления, наложенного на него таинственным всадником, он не смел ускорить свой шаг, решительно вознамерившись не обрывать сразу единственную тонкую нить, что все еще привязывала его к свету и надежде.

По прошествии нескольких часов несколько красных полос зари бросили мерцающий свет на его путь; оживляющий ветерок играл на его челе. Но, едва он собрался выйти из глубокой долины, и насладиться лесным пейзажем, и лазурными водами моря, что простирались на недалеком расстоянии пред ним, он был потревожен пронзительным криком бедствия. Оглядевшись кругом, он узрел ужасное животное, нападающее на юношу в великолепном охотничьем платье, что пал на землю.

Первый порыв Рихарда был тотчас броситься на выручку незнакомцу; однако ж мужество покинуло его, как только он ясно различил чудовище, и узрел, что оно подобно огромному мрачному павиану, с оленьими рогами на лбу; и, невзирая на крики несчастного мужа о помощи, он уже готов был поворотить назад. Но внезапно вспомнив все, что сказал всадник, и вдохновленный страхом своей вечной участи, он побежал и напал на обезьянье чудовище с узловатой дубиной, как раз в тот миг, когда оно схватило несчастного охотника в свои лапы, дабы швырнуть его ввысь в воздух, а затем поймать его на свои ветвящиеся рога, когда он будет спускаться на землю. При приближении Рихарда, однако ж, оно уронило свою добычу и начало бежать с ужасным, страшным криком; он преследовал его все время, пока, прыгнув с обрыва в море, оно не обратило на него свой ужасный лик, и затем не исчезло под волнами.

Пылая успехом, юноша ныне торжествующе воротился к охотнику, которого он только что спас, и который, как он и ожидал, объявил себя князем той территории. Вознося хвалу храбрости своего избавителя, он просил, дабы он смело потребовал какой угодно милости, какую сочтет за благо.

— Что! — вскричал Рихард в порыве радостной надежды, — и вы всерьез? и дадите мне ваше княжеское слово, что даруете то, что я потребую от вас?

Снова князь подтвердил свое обещание, уверяя его торжественнейшим образом, что он охотно исполнит все, что бы тот ни попросил.

— Тогда я умоляю вас, ради любви к Богу, велеть, дабы полугеллеры были немедленно отчеканены для меня, даже если то будут лишь два. Пока князь взирал на своего странного просителя с пристальным изумлением, к нему подошли некоторые из его свиты, и, услышав о приключении и о диковинной милости, что была испрошена, один из них признал в лице просителя бедного Безумного Полугеллера.

Князь начал посему смеяться, тогда как Рихард, обняв его колени, заклинал его трогательнейшим образом, уверяя, что ежели он не получит полугеллеров, душа его обречена на вечную погибель.

На это князь отвечал, пока все еще продолжал смеяться: «Встань, друг мой, я дал свое княжеское слово, и, ежели ты будешь настаивать на требовании их, я обещаю снабдить тебя полугеллерами по твоему сердцу. Но, ежели тебе подойдет монета еще меньшей ценности, я могу пособить тебе без помощи моего монетного мастера, ибо соседние провинции все утверждают, что мои геллеры столь легки, что три из них требуются, дабы пройти за один обыкновенный».

— Коли б то и впрямь было так… — молвил Рихард. — Ты воистину первый, — возразил князь, — кто когда-либо в том усомнился. Должны они, однако ж, по испытании, оказаться не пригодными для твоей цели, я здесь обещаю велеть отчеканить какие-нибудь менее ценные для твоего особого употребления — при условии, однако ж, что то возможно содеять.

Сказав это, он дал приказ, дабы Рихард немедля получил целый мешок геллеров. Сей последний немедля пустился с бешеной скоростью в соседнюю провинцию, где он стал более обрадован, чем был каким-либо происшествием за долгое время, узрев, в самой первой гостинице, что люди весьма неохотно меняют один геллер на три, которые он предлагал им, в виде опыта.

Он ныне осведомился о пути к Черному источнику, когда некоторые дети, которые там были, убежали, крича от ужаса; и хозяин уведомил его, не без содрогания и сам, что то место, посещаемое демонами и злыми духами, но едва ли навещаемое смертным существом.

Он в совершенстве ведал, однако ж, что вход в него был на недалеком расстоянии, чрез пещеру, у устья которой стояли два увядших кипарисовых дерева, так что Рихард не мог ошибиться, обретя его; «однако ж, Боже упаси, дабы он, или какой иной христианин, когда-либо искал его!»

Услышав сей рассказ, Рихард был вновь весьма встревожен, но будь что будет, он должен был сделать попытку, и посему отправился на розыски. Даже издали пещера имела самый мрачный и ужасный вид: казалось, два кипариса умерли от ужаса перед зловещей пустотой, которая, как он приблизился, являла прямо над устьем своим диковинный камень. Казалось, он весь покрыт был мрачными ликами, некоторые из которых, имели сходство с ужасным обезьяньим чудовищем на морском берегу. Однако ж, взирая смело и внимательно, можно было уразуметь, что то был лишь скалистый камень.

Не без трепета Рихард прошел под этими ужасными ликами. Бутыля-черть стал ныне столь тяжел в его кармане, что казалось, он желал воспрепятствовать его дальнейшему продвижению. Это обстоятельство вдохнуло в него мужество идти вперед: «ибо, — помыслил он, — мне надлежит содеять то, чего это существо желает, дабы я не содеял».

Проникнув далее в пещеру, мрак стал столь велик, что он более не мог различать никаких ужасных очертаний. Он ныне ступал с крайней осторожностью, ощупывая путь посохом, дабы не упасть в какую-нибудь бездну, однако ж не нашел ничего, кроме мягкого, мшистого дерна; и когда б он не слышал временами странный стонущий шум, его страхи прекратились бы вовсе. Наконец он достиг выхода из пещеры. Он ныне очутился в мрачной лощине, совсем замкнутой крутыми холмами. С одной стороны, он узрел большого вороного скакуна таинственного покупателя его фиала, что стоял неподвижно, как медная статуя. Напротив него бил ключ из скалы, и в нем мрачный всадник омывал и лицо свое, и руки. Но ужасный поток был чернильного цвета, которым он пачкал все, чего касался; ибо когда исполинская фигура оборотилась к Рихарду, сей последний узрел, что лик его стал подобен лику Маврину, и тем составил ужасный контраст с его кроваво-красным одеянием.

— Не содрогайся, — вскричал ужасный муж, — это лишь одна из церемоний, которую я обязан совершить в честь дьявола. Каждую пятницу я обязан омываться так, в посмеяние Того, кого вы зовете своим Богом. Я также принужден вновь окрасить мое одеяние моею собственной кровью — это и придает ему оттенок столь смертоносного блеска: — сверх того, еще множество ужаснейших церемоний, которые я обязан претерпеть. Я сверх того заключил столь крепкий договор с силами тьмы как для тела, так и для души, что ныне совершенно невозможно для меня обрести искупление на каких бы то ни было условиях. И как ты мыслишь, на каких условиях я продал себя? — за сто тысяч монет ежегодно. Так видя, сколь отчаянно мое собственное положение, я все же готов послужить тебе, купив беса, которого ты носишь в своем фиале, и тем расстроить конец всего его долгого служения; сверх того, спасение тебя от сил ада так разъярит их, что, пренебрегая всем прочим, я содею это. Тогда как их бессильные проклятия загремят под сводами глубочайшего ада; ха! ха! ха!» Сказав это, он начал смеяться наиужаснейшим образом, так что сами скалы отозвались эхом, и вороной скакун, что доселе стоял неподвижно, казалось, содрогнулся от ужаса перед ужасным звуком.

— Ну же, друг, — добавил он, погодя, — принес ли ты мне какие-нибудь полугеллеры? Показав ему свой кошель, Рихард дал ему три из монет, и тот дал ему геллер в обмен; один из которых он тотчас же заплатил обратно, как покупную цену за бутыля-беса, что ныне лежал скорчившись в унынии на дне фиала, так что тот казался весьма тяжелым. Уразумев это, неизвестный покупатель вновь расхохотался наиужаснейшим образом, и воскликнул: «Ничто не может пособить тебе, бес: всякое сопротивление напрасно. В знак посему твоего повиновения, дай мне немедля столько золота, сколько может снести мой сильный скакун». И едва он изрек это повеление, как исполинское животное стало задыхаться под золотою ношей. Затем кровавокрасный всадник, воссев на спину его, начал ползти вверх по отвесным сторонам скалы, как муха ползет по стене; — и исчез навеки.

Рихард стоял несколько минут, прикованный к месту в оцепенении изумления и радости; но воздух этой стигийской лощины казался бурным и тяжелым, тогда как глухой голос, изошедший из темных волн Черного источника, воскликнул: «Ну же, ныне все наши труды расстроены, ибо тот, кто, будучи обреченным на погибель, мог попытаться спасти другого, может быть спасен и сам». Пораженный ужасом от звуков, хотя и ликуя от их смысла, Рихард вновь бросился сквозь пещеру, дабы вновь ощутить атмосферу небес.

Он ныне был уверен, что избавлен от своего злого беса навеки, и вновь взирал на лицо природы с чувствами, которые давно были чужды его груди. Упав на траву, он взирал в экстазе восторга на чистое, безмятежное, солнечное небо, тогда как теплый поток слез выразил тот восторг и ту благодарность, для которых он не мог найти слов. Молодой купец стал легок и весел, как невинный отрок, однако ж без всякого сходства с прежней своей ветреностью. Не хвастаясь, как он мог бы то содеять, как он измыслил перехитрить силы ада, он предался посему служению небесам, и вскоре обрел себе гораздо большее благоденствие от усилий честного труда, чем даже наслаждался посредством рокового талисмана.

И, всякий раз, как он после того рассказывал своим благоговейным внукам приключения своих юных дней, вознеся благочестивую молитву за душу своего избавителя, он добавлял, в виде нравоучения к своей повести: «Не жажди, дети мои, неправедно нажитого и дурно употребляемого мамона, ибо то Бутыля-черть, что служит нам на нашу же погибель».

Adelbert von Chamisso фр. Louis Charles Adélaïde de Chamissot de Boncourt «Peter Schlemihls wundersame Geschichte»

От переводчика

За основу для перевода, как и для первой новеллы был взят английский перевод сэра Джона Боуринга (SIR JOHN BOWRING), кандидата наук, 1861 года с иллюстрациями Джорджа Круикшанка (GEORGE CRUIKSHANK).

Оценка стилистических особенностей, дыхания и темпа текста (на основе перевода Джона Боуринга и оригинального немецкого текста Шамиссо):

1. Дыхание и темп (Ритм прозы): Шамиссо (и его переводчик Боуринг) мастерски владеет техникой «камерной» готики, переходящей в бытовой гротеск. Темп повествования неровный, что создает эффект легкого головокружения у читателя, синхронный с состоянием героя.

— Спокойное начало: Длинные, сложноподчиненные предложения с обилием деепричастных оборотов («…having acted a part so little conspicuous»). Это ритм сытого, благополучного, но скучного буржуазного мира. Дыхание здесь размеренное, как у человека, идущего по аллее парка.

— Скачкообразный ритм (Мотив «карманов»): Как только появляется Серый человек, синтаксис дробится. Предложения становятся короче, появляется телеграфный стиль перечисления предметов («canvas, bars, ropes, iron-work»). Это создает эффект фокуса: читатель задыхается от невозможности осознать масштаб чуда, так же как Петер Шлемилль задыхается от недоумения.

— Паузы (Скобки и тире): Обилие тире («…») имитирует заикание, паузы от изумления или внезапные озарения. Это дыхание человека, которого ведут на эшафот, но он все еще надеется, что это шутка.

2. Лексика (Словарь): Боуринг использует лексику, характерную для английской прозы середины XIX века, которая идеально ложится на русский язык того же периода (язык раннего Достоевского или Гоголя «Петербургских повестей»).

— Социальный контраст: Использование слов «ragamuffin» (оборванец), «dependent devil» (зависимый черт/приживальщик), «self-complacency» (самодовольство) сразу задает социальный градус. Петер — бедный проситель в мире жирных котов.

— Бытовая конкретика: «Taffetan coat» (тафтяной сюртук), «Dollond» (труба Доллонда — конкретная марка оптики), «court-plaister» (английский пластырь). Это заземляет фантастику. Чудо происходит не в сказке, а в мире, где существуют конкретные торговые марки и виды ткани.

— Мистическая терминология: «Divining rods» (лоза), «mandrake roots» (корень мандрагоры — привет Фуке!), «change pennies» (монеты-перевертыши). Это лексикон ярмарочного фокуса, что делает сделку еще более унизительной.

3. Синтаксис и инверсия:

— Инверсия определения: Характерная черта романтической прозы — ставить прилагательное после существительного или разделять их («a glance, and sent me up to the garret» — здесь скорее лаконичность, но «a low reverence» вместо «a lowly bow»). В русском переводе это нужно передавать через инверсию («поклон низкий», «шляпу снял»), чтобы избежать гладкости современного языка.

— Оксюморон: «spoke seriously of trifles, and triflingly of serious matters» (говорили серьезно о пустяках и легкомысленно о серьезном). Это ключ к пониманию общества Джонса. В переводе это требует зеркальной игры слов.

4. Стилистические особенности (Тон):

— «Ненадежный рассказчик» (через скромность): Петер постоянно подчеркивает свою незначительность («I modestly hoped», «I lingered idly behind»). Это не просто вежливость, это броня бедняка.

— Эффект «Замыленного глаза»: Самое гениальное в тексте — реакция окружающих. Никто не удивляется предметам из кармана. Это создает атмосферу кафкианского ужаса до Кафки. Чудо воспринимается как хороший сервис. Для перевода это означает: описывать чудеса (палатку, лошадей) нужно буднично, а реакцию Петера — экзальтированно.

Рекомендация для перевода: Лексикон должен быть «петербургским», 1830–1840-х годов. Не «высокий штиль» Жуковского, но и не сухой язык XX века. Нужна вязкость, свойственная прозе, которая еще помнит влияние немецкого романтизма (Гофмана).

— «Garret» — не «чердак», а «светелка» или «людская под крышей».

— «Waiter measured me with a glance» — «вымерял меня взглядом».

— «Ragamuffin» — «голь перекатная» или «оборвыш».

— «Sprucest garments» — «платье в лучшем виде» или «парадный кафтан».

— «Self-complacency» — «дутая важность» или «самоуслаждение».

Петер Шлемилль

«There are more things in heaven and earth, Horatio,

Than are dreamt of in your philosophy.» — Shakspeake.

«Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», — Шекспир.

Примечание переводчика на английский

Однажды в Петербурге Аделунг сказал мне: «Вы читали „Петер Шлемилль“?» — «Нет». — «Если прочитаете, переведёте». Я перевёл. Это поучительная история. Я оставляю его развитие на усмотрение моих читателей. Было бы не слишком лестно для них, если бы они заподозрили, что им нужна моя помощь, чтобы усвоить очевидные уроки, которые можно извлечь из этой книги. Я не постеснялся внести некоторые изменения в текст, но они весьма незначительны.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

МОЕМУ ДРУГУ ВАНГНЕРУ

Приди в страну теней на краткий срок,

Чтоб истину и мудрость здесь обресть!

Внизу, во мгле, где страшен путь и строг,

Мы тратим дух и утомляем спесь;

Но если жатву снять в богатый лог

Высоких дум, где веет весть

О вечных розах — там святой чертог,

И жнец не знает, что такое месть.

Мне мнилось, видел я в ларце простом

Сверкающий, но грубый самоцвет;

Но твой, Вангнер, проницательнейший взор

Увидел там сияющий убор!

Возьми же этот яркий, зыбкий свет!

Пусть мир смеется над пустым листом —

Сокровищ правды им закрыт затвор.

К ТОМУ ЖЕ (Вангнеру), от Фуке

Мы должны, любезный Эдуард, защитить историю бедного Шлемилля — и защитить так, чтобы она была сокрыта от очей, коим не должно в нее заглядывать. Это есть неприятное занятие; ибо таких очей великое множество, и какой смертный может решить, какова будет судьба рукописи, которую труднее уберечь, нежели даже изреченное слово. По правде, я чувствую, как кружится моя голова, и в муке своей прыгаю в бездну — пусть все дело будет напечатано!

Но, Эдуард! есть воистину более сильные и лучшие основания для этого решения. Если я вовсе не обманываюсь, во возлюбленной нашей Германии бьется много сердец, способных и достойных понять бедного Шлемилля, и спокойная улыбка озарит лицо многих из наших честных соотечественников при горестной игре, в которой жизнь с ним — и простой игре, в которой он с самим собою — занята. И ты, Эдуард, ты, взирая в сию столь искренно-основательную книгу и помышляя, скольким неведомым сердцам она может помочь вместе с нами возлюбить ее — ты уронишь каплю бальзама в глубокую рану, которую смерть нанесла тебе и всем, кто любит тебя.

И в заключение: существует — я знаю, что существует, по многообразному опыту — гений, который берет на попечение всякую напечатанную книгу и вручает ее в подобающие руки, и если не всегда, то очень часто удерживает дома недостойных; этот гений держит ключ ко всякому истинному произведению сердца и души и отворяет и затворяет его с никогда не изменяющей ловкостью.

Сему гению, мой возлюбленный Шлемилль! я вверяю твои улыбки и твои слезы, и так предаю их Богу.

ФУКЕ.

Нойнхаузен, 31 мая 1814 года.

К Фуке, от Хитцига

Итак, мы содеяли отчаянное дело: вот история Шлемилля, которую мы должны были сохранить для себя как нашу собственную тайну, и вот! не только французы и англичане, голландцы и испанцы перевели ее, и американцы перепечатали ее с английского текста, как я возвестил моему собственному ученому Берлину, но ныне в возлюбленной нашей Германии появляется новое издание с английскими офортами, которые знаменитый Крукшанк набросал с натуры, и еще шире будет рассказана повесть. Ни слова не проронил ты мне в 1814 году о публикации рукописи, и неужели я не почел твое безрассудное предприятие должным образом наказанным жалобами нашего Шамиссо в его «Кругосветном путешествии с 1815 по 1818 год» — жалобах, изреченных в Чили и Камчатке, и высказанных даже его отошедшему другу Тамерамае с Овайхи, я и ныне потребовал бы от тебя венчающего возмездия.

Однако — впрочем, к делу не относится — что прошло, то прошло — и ты прав в том — что многие, многие друзья взирали на книжицу с приязнью в течение тринадцати бурных лет с тех пор, как она узрела свет мира. Я никогда не забуду час, когда я впервые читал ее Гофману. Он был вне себя от восторга и нетерпения и не сводил с моих уст очей, пока я не дошел до конца. Он не мог дождаться, дабы завести личное знакомство с поэтом; — но хотя он ненавидит всякое подражание, он не мог устоять пред искушением скопировать — хотя и не весьма удачно — идею утраченной тени в утраченном зеркальном образе Кразинуса Спехна в его повести о «Последней ночи года». Да, даже среди детей нашла путь наша чудесная история, ибо в светлый зимний вечер, когда я шел по Боро-стрит с ее повествователем, мальчик, занятый своими санями, посмеялся над ним, на что тот сунул мальчика под свою медвежью полсть — ты знаешь ее хорошо — и пока он нес его, тот оставался в совершенном покое, пока не был опущен на тротуар — и тогда — отойдя на расстояние, где он чувствовал себя в безопасности, словно ничего не случилось, он громко крикнул своему похитителю — «Эй, постой, Петер Шлемилль!»

Мне думается, почетное пугало, облаченное ныне в строгий и модный наряд, будет приятно тем, кто не зрел его в его скромном доломане 1814 года. Сии и те будут удивлены в ботанизировании, в кругосветном плавании — некогда хорошо снаряженному Королевскому прусскому офицеру, в историографе достославного Петера Шлемилля, обнаружить лирика, чье поэтическое сердце право устремлено, поет ли он по-малайски или по-литовски.

Благодарю же тебя, любезный Фуке, сердечное спасибо за спуск на воду первого издания, и прими от нас, друзей, мои пожелания преуспевания второму.

Эдуард Хитциг.

Берлин, январь 1827 года.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

Более двадцати лет назад я перевел «Петера Шлемилля». Я имел преимущество в лице пера и гения Джорджа Крукшенка, дабы сделать труд популярным, и два издания были быстро распроданы.

В то время истинный автор был неизвестен. Всякий приписывал его Ламотт-Фуке, на чьи литературные плечи, воистину, Адельберт фон Шамиссо возложил бремя его ответственности.

Появление английского издания, как я имею основание знать — благодаря заслуге оригинальных и удачных набросков Крукшенка — возбудило величайшую радость в уме Шамиссо. В своей автобиографии он говорит, что «Петера» ласково приняли в Германии, но в Англии он обрел славу (стал народным — volksthumlich).

С тех пор несколько английских переводов заняли сие поле. Мой, как первенец, по праву претендует на свое наследие, хотя он давно распродан, и в виде третьего издания вновь рекомендует себя покровительству публики.

Джон Боуринг.

Январь, 1861 г.

МОЕМУ СТАРОМУ ДРУГУ, ПЕТЕРУ ШЛЕМИЛЛЮ

Ну что ж! года прошли — и, глянь! писанье

Твое в моих руках опять — и, право,

Я мыслю о времени, когда познанье

Нам школы мира открывало славу; —

Теперь смеюсь над глупым я стенаньем,

Дивясь тебе — ведь я седой по праву, —

И другом назову тебя — не хладно,

Но миру гордо — и притом изрядно.

Мой друг, мой милый друг! лукавый воздух

Меня водил тропой светлей, чем темень,

Борясь за синь зарниц, я мчался в звездах,

Но мало, мало славы было в тьме.

Но Серый Муж не хвастал в наших грезах,

Что держит тень мою! Ему не время

Претензий знать — моя со мною тень, я

Горжусь: была, и нет в том лицедейства.

На мне — хоть неповинен, как дитяте —

Толпа срывала смех твоей наготы, —

И разве сходство таково, чтоб, глядя,

Кричать: «Где тень!» — хоть зрячи, но на «ты»

С неправдою, крича, что слепы, кстати,

И хохоча до хрипоты, черты

Сносить с терпеньем — да, с весельем — ибо

Чиста душа, и нет на нас изгиба.

И что ж — и что есть Тень? спрошу я вас ли,

Кого терзают тем же без умолку.

Ужель сей ребус вам не по плечу? Не мы ли

Заставим мир злорадный знать иголку?

Девятнадцать тысяч дней, что вдаль уплыли,

Нам мудрость дали — я вкушал ту долгу,

И, отдавая тени, зрел — как быти

Сама есть тень, чтоб сцену мира мнить.

Дай руку, Шлемилль — вот моя, товарищ;

Вперед, вперед — мы будущее Серым

Оставим, — мир презрев, средь наших сборищ

Союз сердец скрепим единым делом!

Мы к цели жизни мчим, быстрей и тощей.

Пусть! пусть смеются, презирая телом,

Утишься буря, что трясет пучину,

И мы уснем, не знав в душе кручину.

АДЕЛЬБЕРТ ФОН ШАМИССО.

Берлин, Август, 1834 г.

Юлиусу Эдуарду Хитцигу, от Адельберта фон Шамиссо

Ты никого не забываешь, и уж верно ты должен помнить одного Петера Шлемилля, которого ты встречал порой в моем доме в прежние дни; долговязого малого, коего почитали неловким оттого, что он был нешлифован, и чья небрежность придавала ему вид привычной лени. Я любил его — ты не мог забыть, Эдуард, как часто, в весеннюю пору нашей юности, он был предметом наших рифм. Однажды, помнится, я представил его на поэтическом чаепитии, где он уснул, пока я писал, даже не дождавшись, чтобы что-либо прочли. И это напоминает мне одну остроту, что ты сказал о нем; ты часто видел его, ведомо где и когда, в старой черной куртке, которую он, по правде, носил всегда, и ты заявлял, что «ему повезло бы, кабы душа его была вполовину столь бессмертна, как его куртка!» Так мало ты ценил его. Я любил его, повторяю; и сему Шлемиллю, которого я не зрел многие годы, мы обязаны нижеследующими листами. Тебе, Эдуард, тебе одному, моему ближайшему, дражайшему другу — моему лучшему я, от коего я не могу скрыть тайны, — тебе я вверяю их; тебе одному, и, разумеется, Фуке, который, подобно тебе, коренится в моей душе — но ему лишь как другу, а не как поэту. Ты можешь легко вообразить, как неприятно было бы мне, если бы тайна, вверенная честным мужем, полагающимся на мое уважение и искренность, была выставлена на позорище эпопеи, или искажена каким-либо образом, словно некий жалкий остроумец породил неестественные и невозможные вещи. Воистину, должен я чистосердечно признать, что весьма стыд есть в том, что история, которую другая, более искусная рука могла бы явить во всей ее комической силе, была сведена к одной лишь пресности пером нашего доброго мужа. Что бы из сего не сделал Жан Поль Рихтер! Одним словом, мой дорогой друг, многих, кто еще жив, можно назвать, но —

Еще одно слово о том, как эти листы попали в мои руки. Вчера утром рано — едва я встал — они были мне представлены. Странный муж с длинной седой бородой, в черной, изношенной куртке, с ботаническим ящиком, висящим сбоку, и в туфлях поверх сапог, по причине сырой дождливой погоды, осведомился обо мне и оставил эти бумаги. Он притворился, что прибыл из Берлина.

Адельберт фон Шамиссо.

Кунерсдорф, 27 сент. 1813 г.

— Примечание: Куртка (Kurtka) — здесь имеется в виду специфический элемент прусской военной формы начала XIX века (колет или доломан). В английском переводе это слово оставлено без изменений, чтобы подчеркнуть иностранный, «немецкий» колорит одежды героя, который для лондонского читателя 1814 года выглядел бы диковинно.*

ГЛАВА I

Наконец, после благополучного, но для меня крайне утомительного плавания, мы достигли нашей гавани. Едва лодка высадила меня на берег, я взвалил на себя свои скудные пожитки и, пробившись сквозь кишащую толпу, вступил в первый и самый невзрачный дом, отличимый по вывеске. Я потребовал покой; слуга смерил меня взглядом и отослал меня на чердак.

Я потребовал свежей воды и осведомился о жилище господина Томаса Джонса. «У Северных ворот, первая загородная усадьба по правую руку; большой новый дом из красного и белого мрамора, поддерживаемый многими колоннами». Что ж; было еще рано; я развернул свой узел, разложил свой новешенький черный фрак, облачился в свое щегольское платье, положил рекомендательное письмо в карман и направил стопы к мужу, которого я скромно надеялся обрести своим благодетелем.

Пройдя длинную Северную улицу и достигнув ворот, я увидел, как колонны мерцают сквозь зелень дерев. «Здесь оно», — помыслил я. Я отер пыль с ног носовым платком, поправил галстук и дернул за шнур колокольчика. Дверь распахнулась, слуги в сенях придирчиво меня оглядели, но наконец привратник возвестил обо мне, и я удостоился чести быть позванным в парк, где господин Джонс прогуливался с малым обществом. Я тотчас узнал его по его дородному самодовольству. Он принял меня сносно — как богатый муж привык принимать бедного приживальщика; оборотился ко мне, но не отрываясь от прочего общества, и взял из рук моих письмо. «Ага, ага! от моего брата; давно не имел от него вестей. Здоров ли он? Там, — продолжал он, обращаясь к обществу, не дожидаясь ответа, и указывая письмом на холм, — Там я велел возвести новое строение». Он сломал печать, но не прервал беседы, предметом которой стало богатство. «Тот, кто не владеет по крайности миллионом, — вставил он, — прощаю это выражение, есть голь перекатная». — «Воистину так, — воскликнул я с полным, изливающимся чувством. Он, должно быть, был польщен изъявлением моего согласия, ибо он улыбнулся мне и молвил: — Останьтесь здесь, юный друг: у меня, быть может, достанет времени после поведать вам, что я о том думаю». Он указал на письмо, сунул его в карман и оборотился снова к обществу. Затем он предложил руку юной девице; прочие господа были заняты прочими прекрасными дамами; всякий нашел себе кого-либо, к кому прилепился, и они направились к холму, обвитому розами.

Я праздно отстал позади, ибо ни одна душа не сочла меня достойным внимания. Общество было чрезвычайно веселым, шутливым и остроумным; они говорили серьезно о пустяках и легкомысленно о делах серьезных; и я приметил, что они беззаботно направляли свои сатиры на лица и обстоятельства отсутствующих друзей. Я был слишком чужим, дабы уразуметь многое в этих прениях; слишком удрученный и замкнутый в себе, дабы вполне оценить достоинство сих загадок.

Мы достигли розовой рощи. Прекрасная Фанни, королева, как то казалось, дня, была столь своенравна, что пожелала сорвать себе цветущую ветвь; шип уколол ее, и струя, яркая, словно от дамасских роз, полилась по ее нежной руке. Это приключение привело все общество в движение. Английский пластырь был тотчас затребован. Безмолвный, тощий, бледный, долговязый, пожилой муж, что стоял подле меня, и которого я доселе не примечал, тотчас запустил руку в плотно прилегающий нагрудный карман своего старомодного серого тафтяного кафтана, извлек малый бумажник, открыл его и с низким поклоном подал девице то, чего она желала; она взяла оное, не обратив никакого внимания на дарителя, и не молвив слова благодарности. Рану перевязали, и они взошли на холм, с вершины коего они любовались широким видом на зеленый лабиринт парка, простирающийся даже до неизмеримого океана.

То был воистину великий и благородный вид. Светлая точка явилась на горизонте между темными водами и лазурным небом. «Подзорную трубу, сюда!» — вскричал купец; и прежде чем кто-либо из толпы слуг явился на его зов, серый муж, словно к нему и обратились, уже запустил руку в карман кафтана: он извлек оттуда прекрасную трубу Доллонда и передал ее господину Джонсу; который, едва поднес ее к оку, уведомил общество, что то корабль, отплывший вчера, пригнанный назад противными ветрами. Труба переходила из рук в руки, но более никогда не достигла рук своего владельца. Я же взирал на старика с изумлением, не разумея, как огромная машина вышла из крохотного кармана. Никто иной не был удивлен, и они, казалось, заботились о сером муже не более, чем обо мне.

Были поданы угощения; редчайшие плоды всякого климата, поданные на богатейших блюдах. Господин Джонс исполнял долг хозяина с легкой, достойной учтивостью, и во второй раз обратил слово ко мне: «Ешьте же, вы не получали этого в плавании». Я поклонился, но он не заметил меня: он говорил с кем-то иным.

Они охотно остались бы долее на дерне покатого холма и растянулись бы на разостланной мураве, когда б не опасались ее сырости. «Ныне было бы очаровательно, — молвил некто из общества, — кабы у нас были турецкие ковры, дабы разостлать их здесь». Едва желание было изъявлено, как муж в сером кафтане запустил руку в карман и со скромным, даже смиренным видом начал вытягивать богатый, расшитый турецкий ковер. Он был принят слугами как нечто само собой разумеющееся и разостлан на назначенном месте. Без дальнейших церемоний общество стало на него. Я взирал с новым удивлением на мужа, карман и ковер, который был саженей двадцать в длину и десять в ширину. Я тер очи, не зная, что и помыслить, и тем паче, что никто иной, казалось, не был тронут происшедшим.

Мне страстно желалось узнать что-либо о муже и осведомиться, кто он таков; но я не знал, к кому обратиться, ибо я поистине более страшился господ-слуг, чем господ-служащих. Я собрался с духом напоследок и обратился к юному мужу, казавшемуся менее притязательным, чем прочие, и которого чаще оставляли в покое. Я кротко спросил его, кто этот учтивый господин в сером платье. — «Кто? Тот, что смахивает на конец нитки, сдутой с иглы портного?» — «Да, тот, что стоит один». — «Я не знаю его, — отвечал он; и, решив, как то казалось, пресечь со мною прения, оборотился и вступил в пустую беседу с кем-то иным.

Солнце начало ныне сиять сильнее, и докучать дамам. Прекрасная Фанни беззаботно обратилась к серому мужу, которого, сколько мне ведомо, никто доселе не тревожил, с легкомысленным вопросом: «нет ли у него шатра?» Он отвечал низким поклоном, словно чувствуя незаслуженную честь, ему оказанную; рука его уже была в кармане, из которого я узрел холст, брусья, веревки, железную поковку — все, одним словом, принадлежащее самому роскошному шатру, изошедшее вон. Юноши помогли его воздвигнуть; он покрыл весь ковер, и никто не почел все это за нечто из ряду вон выходящее.

Если ум мой был смущен, нет, устрашен этими деяниями, то как же я был подавлен, когда следующее изреченное желание извлекло из его кармана трех верховых коней. Говорю вам, трех великих и благородных скакунов, с седлами и всей принадлежностью! Вообразите на мгновение, молю вас, трех оседланных коней из того же кармана, что прежде произвел бумажник, подзорную трубу, узорчатый ковер в двадцать саженей длиной и десять шириной, беседку для утех того же размера, с брусьями и железом! Ежели б я не клялся вам торжественно, что зрел сие своими очами, вы бы, конечно, усомнились в повествовании.

Хотя в муже было столько смущения и смирения, и он возбуждал так мало внимания, однако ж вид его внушал мне нечто столь устрашающее, что я не мог отвести от него очей. Наконец я более не мог этого вынести.

Я порешил украдкой удалиться от общества; и это было легко для того, кто играл роль столь малозаметную. Я желал поспешить назад в город, и вернуться на поиски фортуны наутро к г. Дж., и если мне достанет духу, осведомиться о чем-либо касательно необычайного серого мужа. О, когда б я был столь удостоен бежать!

Я поспешно скользнул сквозь розовую рощу, спустился с холма и очутился на широкой лужайке, когда, встревоженный опасением быть замеченным бродящим в стороне от протоптанной тропы, я огляделся вокруг с вопрошающим страхом. Как я вздрогнул, узрев позади старика в сером кафтане, что приближался ко мне! Он немедля снял шляпу и поклонился мне глубже, чем когда-либо кланялся кто-либо прежде. Было ясно, что он желает обратиться ко мне, и без крайней грубости я не мог его избегнуть. Я, в свой черед, обнажил главу, отвесил поклон и стоял с непокрытой головой, на солнце, словно врытый в землю. Меня била дрожь, пока я зрел его приближение; я чувствовал себя птицей, зачарованной гремучей змеей. Он казался весьма смущенным, держал очи долу, отвесил несколько поклонов, приблизился и тихим, трепещущим голосом, словно испрашивая милостыню, так обратился ко мне:

«Простит ли господин вторжение того, кто остановил его таким необычным способом? У меня есть просьба, но молю о прощении…» — «Именем небес, сударь! — вскричал я в своей муке, — что могу я сделать для того, кто…» Мы оба отпрянули, и мнилось мне, оба глубоко покраснели.

После минутного молчания он вновь начал: «В краткое время, когда я наслаждался счастьем быть подле вас, я приметил, сударь, — позволите ли вы мне так молвить — я приметил с невыразимым восхищением прекрасную, прекрасную тень на солнце, которую вы с неким благородным презрением, и, быть может, не ведая того, отряхнули от ног своих; простите мне это, признаюсь, слишком дерзкое вторжение, но не склонны ли вы передать ее мне?»

Он умолк, и голова моя закружилась, как водяное колесо. Что мог я содеять из этого диковинного предложения об уступке моей тени? Он безумен! Помыслил я; и изменившимся тоном, однако ж более веским, в контрасте с его собственным смирением, я отвечал:

«Как это, добрый друг? Разве вашей собственной тени вам недостаточно? Это кажется мне причудливой сделкой впрямь». Он начал вновь: «У меня в кармане много предметов, которые могут быть не вовсе неприемлемы для господина; за эту бесценную тень я почитаю всякую цену слишком малой».

Меня прохватил холод: я вспомнил, что зрел, и не знал, как обращаться к тому, кого я только что дерзнул назвать моим добрым другом. Я молвил вновь, и принял на себя необычайную учтивость, дабы привести дела в порядок.

«Простите, сударь, простите вашего нижайшего слугу, я не вполне разумею ваш смысл; как может моя тень…» Он прервал меня: «Я лишь прошу вашего дозволения быть допущенным поднять вашу благородную тень и положить ее в мой карман: как это содеять — моя забота. В знак благодарности господину, я оставляю ему выбор всех драгоценностей, которые предлагает мой карман; подлинные лозоходные прутья, корни мандрагоры, монеты-перевертыши, извлекатели денег, салфетки Пажа Роланда и иные чудодейственные средства, — отборный набор; но все это вам не под стать — лучше вам иметь шапку желаний Фортуната, восстановленную заново с иголочки; а также мешок фортуны, ему принадлежавший». «Мешок фортуны Фортуната!» — воскликнул я; и, сколь велик ни был мой ужас, все мои чувства ныне были восхищены звуком. Я стал как в чаду, — и ничего кроме двойных дукатов не мерцало пред моими очами.

«Снизойдите, сударь, осмотреть и испробовать сей мешок». Он запустил руку в карман и извлек оттуда умеренно большой, крепко сшитый кошель из толстой кордовской кожи, с двумя удобными ремешками из кожи, к нему привешенными, который он мне и подал. Я тотчас погрузил в него руку, извлек десять золотых монет, и еще десять, и еще десять, и еще десять; — я протянул руку. — «Решено! сделка заключена; я отдаю вам мою тень за ваш кошель». Он схватил мою руку и опустился на колени позади меня, и с дивной ловкостью я узрел, как он отделяет мою тень от земли от головы до пят; — он поднял ее; — он скатал ее вместе и сложил, и наконец сунул в карман. Он затем выпрямился, поклонился мне вновь и воротился назад в розовую рощу. Мне мнилось, я слышу, как он тихо смеется про себя. Я же держал кошель крепко за ремешки — земля была солнцесветла вкруг меня — и чувства мои все еще были совершенно спутаны.

ГЛАВА II

Наконец я пришел в себя и поспешил удалиться с места, где мне, по-видимому, более нечего было делать. Сперва я набил карманы золотом, затем крепко закрепил ремешки кошеля на шее, позаботившись скрыть самый кошель у себя на груди. Я покинул парк незамеченным, вышел на большую дорогу и направил стопы к городу. Я шел в раздумье к воротам, как вдруг услышал голос позади себя: «Эй! юный сквайр! эй! не слышите разве?» Я оглянулся — какая-то старуха кричала мне вслед; — «Берегитесь, сударь, берегитесь — вы потеряли свою тень!» — «Благодарю, добрая женщина». — Я бросил ей золотой за ее доброжелательный совет и пошел прочь под деревья. У ворот я был вновь осужден услышать от часового: «Где господин оставил свою тень?» и тотчас вслед за тем две женщины воскликнули: «Боже правый! у бедняги нет тени!» Я начал досадовать и тщательно избегал ходить по солнцу. Это не всегда удавалось мне: например, на Широкой улице, которую я принужден был пересечь далее; и, как на беду, в самый тот миг, когда школьников распускали по домам. Отъявленный горбатый бродяга — я и ныне зрю его — приметил, что мне недостает тени. Он тотчас начал орать юным сорванцам предместий, которые сперва меня осмеяли, а затем забрызгали грязью: «У порядочных людей в обычае носить свою тень с собою, когда они выходят на солнце». Я рассыпал меж ними пригоршни золота, дабы отвлечь их внимание; и, с помощью нескольких сострадательных душ, вскочил в наемный экипаж. Едва я нашел себя одного в катящейся повозке, я начал горько рыдать. Мое внутреннее волнение подсказало мне, что подобно тому, как в этом мире золото отягощает и заслуги, и добродетель, так тень, быть может, ценнее самого золота; и что, подобно тому как я жертвовал моим богатством ради честности в иных случаях, так ныне я отдал свою тень за одно лишь богатство; и что же должно, что может статься со мною? Я продолжал все еще печально расстроен, когда экипаж остановился подле старой таверны. Я содрогнулся при мысли вновь войти в ту гнусную светелку. Я послал за своим багажом, с презрением поднял жалкий узел, бросил слугам несколько золотых монет и приказал везти меня в лучшую гостиницу. Дом выходил на север, так что мне нечего было страшиться солнца. Я отпустил возницу с золотом, выбрал лучшую переднюю комнату и заперся в ней как можно скорее. И как же вы мыслите, чем я занялся? О! возлюбленный мой Отец, я краснею признаться в том даже вам. Я извлек злополучный кошель из-за пазухи, и влекомый неким безумием, что горело и разливалось во мне, как яростный пожар, я вытряс золото, и золото, и золото, и еще более золота; — усыпал им пол, топтал его, и заставлял звенеть, и услаждая мои слабые чувства блеском и звоном, я прибавлял груду к груде, пока не пал изнемогший на золотое ложе. Я катался и валялся в сладостном бреду. И так прошел день, и так прошел вечер. Дверь моя оставалась неотворена, и ночь застала меня все еще покоящимся на золоте, когда сон наконец одолел меня. Тогда я видел во сне вас. Мне мнилось, что я стою вплотную у стеклянной двери вашего маленького жилища, и зрю вас сидящим за вашим рабочим столом, меж скелетом и связкой сухих растений. Галлер, Гумбольдт и Линней лежали раскрытыми пред вами; — на вашей софе лежал том Гёте и «Волшебное кольцо». Я долго смотрел на вас, затем на все вокруг вас, и затем снова на вас; но вы не шевелились — вы не дышали — вы были мертвы. Я пробудился: казалось, было еще рано — мои часы остановились; — я чувствовал себя так, словно меня избили палками — однако ж и голоден, и жаждущ, ибо со вчерашнего утра я ничего не ел. С усталостью и отвращением я оттолкнул от себя золото, кое лишь малое время назад насыщало мое глупое сердце: ныне в моем замешательстве я не знал, как с ним поступить. Но оно не могло там оставаться. Я попытался вновь положить его в кошель — нет; ни одно из моих окон не выходило на море. Я принужден был удовольствоваться тем, что с великим трудом и усилием отволок его к большому шкафу, что стоял в нише, где и упаковал его. Я оставил лишь несколько пригоршней лежать вокруг. Когда я окончил свой труд, я сел изнеможенный в кресло, и ждал, пока люди в доме не начнут шевелиться. Я заказал завтрак и просил хозяина быть со мною как можно скорее. С сим мужем я урядил будущее управление моим хозяйством. Он рекомендовал мне в личные слуги некоего Бенделя, чье честное и разумное лицо тотчас меня заинтересовало. То был он, кто с той минуты сопровождал меня чрез жизнь соучастной привязанностью и разделял со мной мою мрачную участь. Я провел весь день в своих покоях со слугами без места, сапожниками, портными и лавочниками; я запасся всем необходимым и купил большие количества драгоценностей и самоцветов, лишь бы избавиться от некоторых моих груд золота; но казалось едва ли возможным уменьшить кучу. Меж тем я созерцал свое положение с наитревожнейшими сомнениями. Я не смел ступить и шагу за свою дверь, и к вечеру приказал возжечь сорок восковых свечей в моей гостиной, прежде чем выйти из темной горницы. Я помыслил с ужасом о страшной сцене со школьниками и порешил, чего бы то ни стоило, еще раз испробовать общественное мнение. Луна, в ту пору, освещала ночь. Поздно вечером я накинул на себя широкий плащ, надвинул шляпу на очи и выскользнул из дома, трепеща, как преступник. Я шел сперва вдоль теней домов к отдаленному открытому месту; я затем покинул их защиту, вышел на лунный свет, решившись узнать свою судьбу из уст прохожих. Но пощадите меня, друг мой, от мучительного повторения того, что я был осужден претерпеть! Глубочайшую жалость, казалось, внушал прекрасный пол; но душа моя была не менее уязвлена тем, чем презрением юных и гордым пренебрежением старых, особливо тех дородных и сытых мужей, чьи достойные тени, казалось, делали им честь. Прекрасная, грациозная девица, по-видимому, сопровождавшая своих родителей, которые, казалось, не смотрели далее собственных стоп, случайно устремила свои сверкающие очи на меня. Она очевидно вздрогнула, как приметила мою безобразную фигуру; она скрыла свое прекрасное лицо под вуалью, опустила голову и прошла молча мимо. Я более не мог сего вынести. Соленые ручьи хлынули из очей моих, и с разбитым сердцем я поспешил трепетно назад во тьму. Я принужден был ощупью идти вдоль домов, дабы чувствовать свои шаги в безопасности, и медленно и поздно достиг своего жилища. Та ночь была бессонной. Моею первою заботою на рассвете было велеть повсюду искать мужа в сером кафтане. Авось мне посчастливится его сыскать — и о! какое блаженство, ежели он, подобно мне, раскается в нашей глупой сделке. Я послал за Бенделем; он казался и способным, и расторопным. Я описал ему в подробностях мужа, что держал во владении то сокровище, без которого жизнь была для меня лишь мукой. Я поведал ему время, место, где я его видел; перечислил ему всех особ, которые могли пособить его розыскам; и присовокупил, что он должен особливо спрашивать о трубе Доллонда, золотом шитом турецком ковре, великолепном шатре, а также о вороных верховых конях; история которых, — я не указал как, — была тесно связана с историей непонятного мужа, которого никто, казалось, не примечал, и чей вид разрушил мир и счастье моей жизни. Когда я кончил, я вынес столько золота, сколько мог унести. Я положил драгоценности и самоцветы еще большего размера на кучу. «Бендель, — молвил я, — это сглаживает многие пути, и облегчает многие трудные вещи; не скупись, ты знаешь, я не таков; но иди и порадуй своего господина вестью, на которой зиждятся его единственные надежды». Он пошел — он воротился — и воротился поздно и печально. Никто из слуг купца, никто из его гостей — он говорил со всеми — ничего не знал о муже в сером кафтане. Новая подзорная труба была там, но они все были в неведении, откуда она взялась. Шатер и ковер были разостланы на том же холме; лакеи хвастались великолепием своего господина: но никто не знал, из какого места взялись эти новые драгоценности. Они пособляли его утехам; и он не нарушал своего покоя, дабы дознаться об их происхождении. Их лошади были в стойлах у юношей, которые на них ездили; и они восхваляли щедрость купца, что в тот день просил их оставить их себе в подарок. Таков был свет, который Бендель пролил на эту необычайную историю, и за сей бесплодный результат он принял мою благодарную признательность. Я мрачно кивнул ему, дабы он оставил меня одного. Но он возобновил: «Я уведомил вас, сударь, обо всем, касающемся дела, которое всего более вас занимает. У меня также есть послание, которое было дано мне сего утра рано, неким мужем, которого я встретил у двери, когда выходил по делу, в котором я был столь несчастлив. Собственные его слова были: «Скажите господину Петеру Шлемиллю, он более не увидит меня здесь, ибо я намереваюсь пересечь море; и благоприятный ветер манит меня в гавань. Но спустя год и день я почту за честь сыскать его, и, быть может, предложить ему иной уговор, который может тогда прийтись ему по нраву. Кланяйтесь ему нижайше от меня и уверьте его в моей благодарности». Я спросил его, кто он таков: и он отвечал, что вы его знаете. «Каков был вид мужа?» — вскричал я, полный дурных предчувствий. И Бендель описал мужа в сером кафтане, черту за чертою, слово в слово, в точности как он изобразил его, когда о нем расспрашивал. «Жалкий смертный!» — воскликнул я, ломая руки, — «то был он! то был он сам!» Он глядел так, словно чешуя спала с очей его. «Да, то был он, воистину он!» — вскричал он в муке; «а я, глупый, обманутый, я не знал его — я не знал его — я предал своего господина!» Он разразился громчайшими упреками против самого себя. Он горько рыдал; его отчаяние не могло не возбудить моего сострадания. Я подал ему утешение; уверял его снова и снова, что не сомневаюсь в его верности, и тотчас послал его в гавань, дабы последовать за странным мужем, коли то возможно. Но, в то самое утро, многие суда, которые были удержаны противными ветрами в порту, вышли в море, все предназначенные к дальним землям и иным климатам; серый муж исчез бесследно, как тень.

— Примечание переводчика к списку книг: Упоминание «Волшебного кольца» (Der Zauberring) — это прямая отсылка к одноименному роману Фридриха де ла Мотт Фуке, современника Шамиссо. В контексте истории о продаже тени и сделке с дьяволом, наличие книги автора, написавшего «Адского жителя» (где фигурирует мандрагора и духи), подчеркивает, что Петер Шлемилль живет в мире, где мистика и готический роман являются частью реального быта, а не просто вымыслом.*

ГЛАВА III

На что годятся крылья тому, кто скован железными оковами? Он должен все равно отчаиваться, и отчаиваться с глубокой меланхолией. Я лежал, как Таффнер подле своей крепости, далеко от всякого земного утешения, изнемогая от голода среди богатства. Оно не доставляло мне наслаждения; я проклинал его; оно отрезало меня от рода человеческого. Сокрывая свою мрачную тайну в себе, я трепетал пред ничтожнейшим из моих слуг, которому не мог не завидовать: ибо у него была его тень, и он мог явить себя на солнце. Один в своих покоях, я скорбел сквозь томительные дни и ночи, и тоска снедала мое сердце.

Один человек постоянно скорбел у меня на глазах. Мой верный Бендель не переставал терзать себя безмолвными упреками в том, что он обманул доверие своего щедрого господина и не признал того, кого был послан сыскать, и с кем моя скорбная участь, казалось, была тесно переплетена. Я не мог винить его: я слишком хорошо узнал в том событии таинственную природу неведомого существа.

Но, дабы не оставить ничего неиспробованным, я послал Бенделя с дорогим бриллиантовым кольцом к самому знаменитому живописцу в городе, прося его оказать мне визит. Он пришел — я отослал слуг — запер дверь — сел подле него; и после того, как восхвалил его искусство, я с возмущенным духом приступил к великому разоблачению, заповедав ему наперед строжайшую тайну.

«Господин Профессор, — начал я, — можете ли вы написать ложную тень для того, кто самым злополучным образом в мире утратил свою собственную?» — «Вы разумеете отраженную тень?» — «Разумеется». — «Но, — присовокупил он, — чрез какую неловкость или небрежность мог он утратить свою тень?» — «Как то случилось, — отвечал я, — не важно, но…» Я дерзко начал снова с лжи, — «прошлой зимою, когда он путешествовал в России, так сильно замерзло во время необычайного холода, что его тень примерзла к земле, и невозможно было ее освободить».

«А я, — молвил профессор, — мог бы сделать ему лишь бумажную тень, которую он был бы склонен утратить снова при малейшем движении; особливо для того, чья подлинная тень была столь дурно закреплена, как то должно заключить из вашего рассказа; простейшее и мудрейшее решение для того, у кого нет тени, — не выходить на солнце». Он встал и пошел прочь, послав мне чрез меня пронзительный взор, которого я не мог вынести. Я пал назад в кресло и закрыл лицо руками.

Так Бендель нашел меня, когда вошел. Он узрел скорбь своего господина и хотел безмолвно и почтительно поворотить назад. Я поднял очи: бремя моей скорби тяготело надо мною — я порешил разделить ее. «Бендель! — воззвал я к нему; — Бендель! Ты, кто один зришь и чтишь мои страдания, не любопытствуя в них, но тайно и преданно разделяя их со мною — приди ко мне, Бендель, будь ближайшим к моему сердцу. Сокровища моего золота я не сокрыл от тебя: от тебя я не сокрою и сокровища моей скорби. Бендель, не покидай меня. Ты знаешь, что я богат, добр и щедр, и, быть может, ты мыслишь, что мир должен чтить меня за то: но, видишь, я бегу мира; я скрываюсь от его взора. Бендель, мир осудил меня и приговорил — и Бендель, быть может, также отвернется от меня, когда обретет мой страшный секрет. Бендель! Воистину я богат, щедр и независим, но — небеса! у меня нет тени!»

«Нет тени!» — отозвался добрый юноша в муке, в то время как светлые слезы брызнули из его век; «Увы! Увы! Что я был рожден служить безтенному господину!» Он умолк, и я скрыл лицо в руках.

Наконец я трепетно молвил: «Бендель! Ныне ты имеешь мое доверие — предай его, если хочешь — прочь! и свидетельствуй против меня». Он, казалось, боролся с внутренним волнением; он пал к моим ногам, схватил мою руку и омыл ее своими слезами. «Нет, — вскричал он, — пусть мир говорит что хочет, я не оставлю моего доброго господина ради тени; я содею то, что праведно, а не то, что благоразумно: я останусь с тобой, я одолжу тебе свою тень; я помогу тебе, где смогу; я буду плакать с тобой». Я пал ему на шею, одоленный столь нежданным самопожертвованием. Я уверился, что он ничего не делает ради золота.

С той поры моя участь и мой образ жизни переменились. Неописуемо, с какою тщательностью Бендель старался прикрыть мои недостатки. Он был всегда предо мною и со мною, предвидя все, уряжая все, и где грозила нежданная опасность, прикрывая меня своею тенью, ибо он, по счастью, был выше и дороднее меня. Я вновь смешался с родом человеческим и играл свою роль в сценах мира. Надлежало принять на себя много странностей и чудачеств; но они к лицу богатому мужу, и пока истина была сокрыта, я наслаждался всем почетом и уважением, на которые богатство имеет право. Я взирал с большим спокойствием на наступающий год и день, которых исход должен был принести с собою посещение неведомого незнакомца.

Я хорошо ведал, что не могу долго оставаться в месте, где был зрим без тени, и где меня так легко могут предать; и я помышлял об этом, быть может, более, помня, как я впервые явился купцу, что ныне было для меня печальным воспоминанием; посему я хотел лишь произвести здесь опыт, дабы научиться вводить себя впредь с большею легкостью и доверием; тем не менее случилось, что я был на мгновение скован своим тщеславием; то есть твердая почва в человеке, где якорь закрепляется сам собою.

Прекрасная Фанни, которую я встретил вновь в ином положении, уделила мне некоторое внимание, не припомнив, что видела меня прежде; ибо ныне у меня были и ум, и разумение. Когда я говорил, все внимали, и я не мог помыслить, когда или как я обрел талант вести и направлять беседу. Впечатление, которое, как я приметил, я произвел на прекрасную, сделало меня, как она того желала, сущим дураком; и с той поры я преследовал ее, где только мог преследовать, сквозь тени и сумерки. Я был тщеславен достаточно, дабы сделать ее тщеславною мною; однако ж я не мог преуспеть, невзирая на все мои усилия изгнать хмель из головы в сердце.

Но к чему входить в подробности обыденной повести? Ты знаешь, и часто сказывал мне, как иные богатые люди проводят свои дни. Из старой, всем известной драмы, в которой я, из одного лишь доброго нрава, играл заезженную роль, возстала диковинная и невероятная катастрофа, нежданная мною, или Фанни, или кем-либо.

По моему обыкновению, в один прекрасный вечер я собрал большое общество в освещенном саду. Я бродил там с моей богиней рука об руку, отделясь от прочих гостей, и стараясь забавлять ее вовремя сказанной беседой; она скромно взирала долу, и нежно возвращала пожатие моей руки. В сей миг луна неожиданно прорвалась сквозь облака: лишь ее тень была там, — она вздрогнула, испуганно взглянула на меня, затем на землю, словно очи ее вопрошали о моей тени; — все ее чувства были написаны столь верно на ее лице, что я бы разразился громким смехом, когда б не ощутил ледяную тупость, ползущую по мне.

Она пала из моих объятий в обморок. Я полетел стрелою сквозь встревоженное общество, достиг двери, бросился в первый попавшийся экипаж, что ждал там, и поспешил назад в город, где, на свою беду, оставил предусмотрительного Бенделя. Он содрогнулся, узрев меня — слово сказало все. Почтовые лошади были тотчас заказаны. Я взял с собою лишь одного из моих слуг, корыстного злодея по имени Плут, который научился делать себя полезным своею ловкостью, и который не мог подозревать ничего о случившемся. Мы проскакали сто миль до ночи. Бендель был оставлен позади, дабы распустить мое хозяйство, раздать мои деньги, уплатив мои долги, и забрать самое необходимое. Когда он нагнал меня на следующий день, я пал ему в объятия, торжественно обещав не содеять более глупостей, но быть впредь более рассудительным. Мы продолжали наше путешествие без перерыва, перевалив чрез гряду гор, составлявшую рубеж; и лишь когда на спуске, и отделенные высокими бастионами от земли, столь пагубной для моего покоя, я позволил себя утешить, и поспешил прочь на воды в окрестностях, где искал отдохновения от моих разочарований и скорбей.

ГЛАВА IV

Я должен поспешно промчаться чрез часть моей истории, на которой я бы рад был медлить, если б мог призвать живой дух минувшего времени. Но прекрасные связи, которые оживляли ее некогда, и которые одни могли оживить ее память, ныне угасли во мне. Когда я ищу их — то влияние, что так могущественно правило моими радостями и скорбями — мою смешанную участь, — я тщетно ударяюсь о скалу, что более не издает живой струи; божество бежало. О, как изменился лик тех старых дней! Мое намерение было ныне играть героический характер; но он был дурно заучен, и я, новичок на сцене, забывал свою роль, зачарованный парою голубых очей. В упоении сцены родители, казалось, жаждут заключить сделку, и фарс оканчивается общим осмеянием. И это все! Так пресны, так неприбыльны и так печальны возвращения к тому, что билось некогда столь благородно и гордо в моей груди. Мина! как я плакал, когда терял тебя, так и ныне я плачу о том, что утратил тебя внутри себя. Ужели я стал так стар! Жалкий разум человека! О, за один удар пульса тех дней, за миг того сознания, — но нет! Я — одинокая волна в темном и пустынном море: и искрящийся бокал, из коего я пил, был отравлен несчастьем.

Я ранее послал Бенделя с мешками золота, дабы он снарядил мне жилище, мне под стать, в городе. Он рассыпал кругом великое множество денег и таинственно говорил о блистательном незнакомце, которому он имел честь служить (ибо я не желал быть названным), и это наполнило добрых людей странными понятиями. Как только дом был готов для меня, Бендель воротился, дабы препроводить меня туда. Мы тотчас же выехали.

Около часа расстояния от места, на солнечной равнине, великое множество особ в праздничных платьях остановило наше шествие. Экипаж остановился: послышались музыка, колокольный звон и пушечная пальба; громкое ликование разорвало воздух, и хор диковинно прекрасных дев в белых одеяниях явился у дверцы кареты, одна из которых, превосходя прочих, как солнце превосходит яркостью звезды вечера, выступила вперед и с грациозным и скромным румянцем преклонила колена предо мною, и поднесла мне на шелковой подушке венок из лавровых, оливковых и розовых ветвей, сплетенных вместе, в то время как она изрекла некие слова, которых я не разумел, о величии, благоговении и любви, чьи мягкие и серебряные тоны очаровали мой слух и мою грудь: мне мнилось, будто небесное явление некогда скользило предо мною в иные дни. Хор начал и воспел хвалу доброму монарху и счастию его народа.

И это случилось, друг мой, в ярком солнечном сиянии: она продолжала преклонять колена в двух шагах предо мною, и я, без тени, не смел перепрыгнуть чрез бездну, дабы пасть на колени в ее ангельском присутствии. Чего бы я не дал в тот миг за тень! Я принужден был сокрыть свой стыд, свою муку, свое отчаяние, откинувшись назад в карету. Бендель избавил меня от моего замешательства: он выскочил с другой стороны — я позвал его назад — и дал ему из моего ларчика, что лежал под рукою, богатую алмазную корону, предназначавшуюся для украшения прекрасной Фанни. Он двинулся вперед и молвил от имени своего господина, «который не мог, — сказал он, — ни принять таковые лестные знаки чести; должно быть, произошла некая ошибка, хотя он не мог не благодарить достойных горожан за изъявления их доброты». Он затем взял цветочный венок с его места и положил туда вместо него венец из алмазов. Его рука пособила прекрасной деве подняться, и взором достоинства он отослал прочь духовенство, магистратов и депутатов. Никому не дозволено было более аудиенции. Он велел толпе отступить и дать место лошадям, и бросился в карету, и мы помчались вскачь в город, под арками из цветов и лавров, которые были воздвигнуты. Пушка продолжала греметь — экипаж наконец достиг моего жилища. Я поспешно повернул чрез дверь, разделяя собрание, собравшееся узреть меня. Чернь кричала: «Боже благослови его!» под моим окном; и я велел рассыпать среди них двойные дукаты. Ночью город был сам собою иллюминирован.

И я еще не ведал, что все это значит, и кем меня мнили. Я послал Плута разузнать. Он дознался, что люди верят, будто имеют верные сведения, что добрый король Пруссии путешествует по стране под титулом графа; — что мой адъютант был узнан, и открыл и себя, и меня; — одним словом, что бесконечная радость была ощутима от уверенности иметь меня среди них. Они дознались, впрямь, что так как я желал сохранить строжайшее инкогнито, было неверно столь бесцеременно поднимать завесу; — но так как я изъявил свое неудовольствие с такою любезностью и добротою, конечно, мое щедрое сердце могло их простить.

Это было столь превосходною шуткою для моего негодного слуги, что он сделал все возможное своими резкими увещеваниями, дабы утвердить добрых людей в их мнениях. Он дал мне весьма забавный отчет о своих деяниях; и как он видел, что сие оживляет меня, он помыслил прибавить к моему наслаждению, явив свои собственные плутовские трюки. Признаться ли? Я был не мало польщен даже иллюзиею быть принятым за главу королевства.

Я приказал приготовить пиршество на следующий вечер под деревьями, что осеняли пространство пред моим домом, и пригласить весь город. Таинственная сила моего кошеля, усилия Бенделя и ловкие измышления Плута успели содеять чудеса в ничтожном пространстве времени. Воистину удивительно, как богато и прекрасно все было устроено в столь короткий срок. Такие пышность и излишество были там явлены, и богато-фантастические иллюминации были так превосходно устроены, что я чувствовал себя совсем в своей тарелке; мне не в чем было упрекнуть, и я не мог не хвалить усердие моих слуг.

Наступила вечерняя тьма; гости явились и были представлены мне. Слово «величество» более не шепталось; но я часто слышал, изреченное в глубоком благоговении и смирении, «Граф». Что мне было делать? Слово граф удовлетворило меня, и с той поры я стал Граф Петер. Но в средине праздничной толпы я искал лишь одну; наконец она явилась; она была короною, и она ее носила. Она следовала за своими родителями скромно и, казалось, не ведала, что она прекраснейшая из собрания. Лесничий, его жена и дочь были представлены. Я сказал много приятного и любезного старикам; но я стоял пред их дочерью как смущенный отрок, и не мог вымолвить ни единого слова. Наконец я пролепетал просьбу, дабы она почтит празднество, приняв на себя ту должность, чей знак она носила. С трогательным взором она просила со стыдливым румянцем, дабы я извинил ее; но более смущенный ею, чем она сама, я, как ее первый подданный, принес ей мою смиренную дань; и мой взор послужил приказом всем гостям, каждый из которых, казалось, жаждал его встретить. Над этим радостным празднеством председательствовали величие, невинность и грация, соединенные с красотой. Счастливые родители Мины верили, что из уважения к ним их дитя было возвышено до этих нежданных почестей, и я был в несказанном восторге радости. Я приказал все, что осталось от драгоценностей, жемчугов и самоцветов, которые я купил своими сбивающими с толку грудами богатства, положить в два закрытых блюда и раздать от имени королевы ее подругам и присутствующим дамам; и я приказал бросать золото чрез пограничный забор средь радостной толпы. На следующее утро Бендель сообщил мне, по секрету, что подозрения, кои он питал против честности Плута, вполне подтвердились; он намедни похитил несколько мешков золота. «Не будем завидовать, — отвечал я, — бедному дьяволу сей ничтожной добыче; я щедро рассыпал свои деньги, почему бы не ему? Намедни он и все прочие благородно послужили мне и устроили восхитительное празднество». Более о том не было сказано; Плут продолжал быть моим главным слугою, а Бендель — моим другом и доверенным. Он вообразил мое богатство неисчерпаемым, и он не заботился дознаться о его источнике. Входя в мои чувства, он пособлял мне находить постоянные случаи являть мое богатство и тратить его. О неведомом, бледном, крадущемся малом, он ведал лишь то, что без него я не могу освободиться от проклятия, которым я связан, и что я страшусь мужа, на котором зиждется моя единственная надежда. Сверх того, я был ныне убежден, что он может сыскать меня где угодно, тогда как я не могу сыскать его нигде; так что я порешил оставить бесплодный розыск и ждать обещанного дня.

Величие празднества, и мое снисхождение там, утвердили упрямо-легковерных жителей в их первом мнении о моем достоинстве. Вскоре после того, однако ж, явилось в газетах, что предполагаемое путешествие короля было вовсе без основания. Но я был королем, и королем я, к несчастью, принужден был оставаться; и, конечно, я был одним из богатейших и королевейших, кои когда-либо являлись. Но каким королем я мог быть? Мир никогда не имел причины жаловаться на какой-либо недостаток монархов, по крайности в наши дни; и добрые люди, которые никогда не видели его своими очами, сперва остановились на одном, и затем, столь же счастливо, на другом; но Граф Петер продолжал быть моим именем.

Однажды явился среди посетителей вод купец, который обанкротился, дабы разбогатеть, и он пользовался общим уважением; его сопровождал широкий, бледноватый теневой призрак. Он желал тщеславно выставить напоказ приобретенное богатство, и он порешил быть моим соперником. Я обратился к своему мешку. Я загнал бедного дьявола в такой угол, что дабы спасти себя, он принужден был обанкротиться во второй раз. Так я избавился от него; и подобными средствами я создал в этой окрестности многих праздных и бродяг.

Хотя я так жил в кажущемся королевском великолепии и расточительности, мои привычки дома были просты и непритязательны. С предусмотрительной заботою я сделал правилом, дабы никто, окромя Бенделя, не входил под каким-либо предлогом в покой, который я занимал. Пока сияло солнце, я оставался там запертым. Люди говорили: «граф занят в своем кабинете». Толпы курьеров поддерживали связь этими занятиями, ибо я отправлял и принимал их по самому ничтожному делу. Вечером, один, я принимал общество под деревьями, или в моей гостиной, которая была искусно и великолепно освещена, по распоряжению Бенделя. Всякий раз, когда я выходил, Бендель стерег вокруг меня очами Аргуса; мои шаги всегда стремились к саду лесничего, и то лишь ради нее; сокровеннейший дух моего существования была моя любовь.

Мой добрый Отец, я надеюсь, ты не забыл, что есть любовь! Я оставляю многое твоему дополнению. Мина была воистину достойна любви, добра и кроткая девица; я обрел полную власть над ее мыслями; и в своей скромности она не могла помыслить, как она стала достойна моего уважения, и что я помышлял лишь о ней; но она возвращала любовь за любовь, в полной юношеской энергии невинного сердца. Она любила как женщина; все принося в жертву, забывая себя и живя лишь в том, кто был ее жизнью, беспечная даже о том, что она погибнет: одним словом, она воистину любила.

Но я — о, какие страшные мгновения! — страшные! но достойные воспоминания. Как часто я плакал на груди Бенделя, после того как оправился от первого опьянения восторга! Как сурово я осуждал себя, что я, безтенное существо, должен запечатать, с лукавым себялюбием, погибель ангела, чью чистую душу я привязал к себе ложью и кражей! Ныне я порешил открыться ей; ныне, с торжественными клятвами, я решился оторвать себя от нее и бежать; затем снова я разражался слезами, и уряжал с Бенделем посещение ее лесного садика вечером.

Иногда я позволял себе тешиться надеждами на ныне приближающийся визит неведомого, таинственного старца; и плакал вновь, когда вспоминал, что тщетно искал его. Я высчитал день, когда я должен был вновь ожидать узреть то ужасное существо. Он сказал: год и день; и я полагался на его слово.

Родители Мины были добрые, достойные старики, нежнейше любящие свое единственное дитя; все дело застало их врасплох, и, как обстояли дела, они не знали, как поступить. Они никогда не могли бы помыслить, что Граф Петер должен помыслить об их дитяти; но было ясно, что он страстно любит ее, и любим взаимно. Мать, впрямь, была тщеславна достаточно, дабы помыслить о возможности такого союза, и приготовить его совершение; но спокойный здравый смысл старика никогда не давал такой честолюбивой надежде ни мгновения рассмотрения. Но они оба были убеждены в чистоте моей любви, и не могли ничего содеять, кроме как молиться за свое дитя.

Письмо ныне в моей руке, которое я получил около сего времени от Мины. То ее самый характер. Я перепишу его для тебя.

«Я знаю, что я слабая, глупая девица; ибо я научила себя верить, что мой возлюбленный не причинит мне боли, и это потому, что я глубоко, дорого люблю его. Увы! Ты так добр, так несказанно добр! Но не обманывай меня. Ради меня не приноси жертвы — не желай приносить жертвы. Небо! Я могла бы возненавидеть себя, если б причинила тебе это. Нет, ты сделал меня бесконечно счастливой; ты научил меня любить тебя. Но иди с миром! Моя судьба говорит мне, что Граф Петер не мой, но всего мира; и тогда я буду гордо чувствовать, как услышу: „То был он — и он вновь — что он содеял это — что он был обожаем здесь, и обожествлен там“. Когда я помыслю об этом, я могла бы упрекнуть тебя за то, что ты забыл свои высокие судьбы ради простой девы. Иди с миром, или мысль сделает меня несчастной — меня, увы! Кто так счастлива, так благословенна чрез тебя. И разве не вплела я в твое существование оливковую ветвь и розовый бутон, как в венок, который я дерзнула тебе поднести? Помысли о себе, мой возлюбленный; не бойся покинуть меня, я умру столь благословенной — столь несказанно благословенной, чрез тебя».

Ты можешь вообразить, как эти слова пронизали мою грудь. Я сказал ей, что я не то, за что меня почитают; я лишь богатый, но бесконечно-несчастный муж. На мне, сказал я, лежит проклятие, которое должно быть единственным секретом меж нею и мною; ибо я еще не утратил надежды быть от него избавленным. То был яд моего существования: Что я мог бы увлечь ее с собою в бездну; ее, единственный свет, единственное блаженство, единственный дух моей жизни. Тогда она плакала вновь, что я так несчастен. Она была столь любезна, столь полна любви! Сколь блаженной она почла себя, что принесла себя в жертву, дабы избавить меня от единой слезы!

Но она была далеко от верного разумения моих слов: она иногда воображала, что я принц, преследуемый жестокой проскрипциею; высокий и преданный вождь, которого ее воображение любило изображать, и придать моему возлюбленному все яркие краски героизма.

Однажды я сказал ей: «Мина, в последний день наступающего месяца, мой жребий может измениться и решиться; ежели этого не случится, я должен умереть, ибо не могу сделать тебя несчастной». Она плакала, и ее голова склонилась на мою грудь. «Если твой жребий изменится, дай мне лишь знать, что ты счастлив; я не имею притязаний на тебя — но ежели ты станешь несчастен, привяжи меня к своему несчастью, я помогу тебе нести его».

«Возлюбленная дева! Отойди — отыми опрометчивое, глупое слово, что сорвалось с твоих уст. Ведаешь ли ты, что есть мое несчастье? Ведаешь ли ты, что есть мое проклятие? Что твой возлюбленный — что он? Ведаешь ли ты, как я содрогаюсь конвульсивно пред тобою, и сокрываю от тебя». Она пала, рыдая, к моим ногам, и возобновила свое изъявление с торжественной клятвой.

Я объявил ныне приближающемуся лесничему мое намерение просить руки его дочери на первый день наступающего месяца. Я назначил тот срок, ибо меж тем многие события могут произойти, которые будут иметь великое влияние на мои судьбы. Моя любовь к его дочери не могла не быть неизменной.

Добрый старик отпрянул, как бы, в то время как слова сорвались с уст Графа Петера. Он пал мне на шею, и затем покраснел, что так далеко забылся. Затем он начал сомневаться, размышлять, расспрашивать; он говорил о приданом, о безопасности будущего для его возлюбленного дитяти. Я благодарил его за то, что он напомнил мне об этом. Я сказал ему, что желаю поселиться и жить жизнью, свободной от забот, в окрестности, где я, казалось, был любим. Я велел ему купить, от имени его дочери, лучшие поместья, которые предлагались, и сослаться на меня для платежа. Отец верно лучше всего послужит любовнику своего дитяти. То доставило ему довольно хлопот, ибо какой-нибудь чужак всегда предупреждал его; но он купил лишь на сумму около миллиона флоринов.

Правда, то была некая невинная уловка, дабы избавиться от него, которую я уже однажды содеял прежде: ибо должен признать, он был довольно докучлив. Добрая мать, напротив, была несколько глуха и не была, подобно ему, всегда ревнива к чести угощать благородного Графа.

Мать выступила вперед. Счастливые люди теснились вокруг меня, умоляя меня продлить вечер среди них. Я не смел медлить ни мгновения: луна восходила над сумраком вечера: мое время пришло.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.