Я рунолог. Я работаю с рунами, дружу с ними, изучаю их, экспериментирую (иногда удачно, иногда не очень), и уже почти десять лет пытаюсь донести до людей, что руны — это не страшно, не сложно и не заумно. Но каждый раз, когда я открываю очередную книгу по эзотерике, чтобы порекомендовать её ученикам или просто освежить знания, меня накрывает одно и то же чувство: скука, смешанная с отчаянием.

Почему? Потому что эти книги написаны так, будто их автор вырубал текст зубилом на каменной плите, а потом для надёжности ещё и кислотой сверху капнул. «Руна Феху олицетворяет крупный рогатый скот и движимое имущество, а также огонь первотворения в его материальном аспекте». Какой крупный рогатый скот? У меня даже кошки нет. Какой огонь первотворения? Я вообще-то просто хочу понять, почему у меня в кошельке пусто.

А ведь на самом деле всё иначе. Руны — это ключи к определённым энергиям. Каждая руна имеет свою уникальную вибрацию, свою частоту, свой «почерк». Они не просто символы — они порталы, через которые мы можем подключиться к нужному нам состоянию, ресурсу, пониманию. Феху — это не «крупный рогатый скот», это энергия изобилия, ресурса, ценности. Уруз — не «первобытный бык», а вибрация силы, выносливости, прорыва. И когда ты это чувствуешь, когда начинаешь различать эти энергии, руны перестают быть абстракцией и становятся живыми помощниками.

Я не собираюсь смеяться над древними знаниями. И уж точно не собираюсь вводить вас в заблуждение. Моя цель — объяснить эти знания так, чтобы они стали живыми. Чтобы вы не заучивали значения, а чувствовали каждую руну, её вибрацию, её характер. Чтобы Феху для вас была не «движимым имуществом», а подругой, которая знает, где купить дешевле, и при этом умудряется копить на квартиру. Чтобы Уруз не ассоциировался с первобытным быком, а стал тем самым тренером, который орёт на вас в зале, но благодаря которому вы наконец-то видите свои кубики на животе.

Я переписала эти сказки не для того, чтобы обесценить древние тексты. Я переписала их, чтобы они наконец-то заговорили с нами на одном языке. Чтобы через образы, через живые истории вы смогли уловить ту самую вибрацию, ту энергию, которая стоит за каждой руной. Потому что когда ты понимаешь характер, ты начинаешь чувствовать и энергию.

И да, я знаю, что найдутся те, кто скажет: «Как ты смеешь так писать о священных символах? Это же неуважение!».

А я отвечу: Вы думаете Один обидется? Да этот мужик девять дней висел на дереве, приколотый собственным копьём. Зачем? Чтобы добыть руны. В первую очередь — для себя, чтобы обрести высшую мудрость, магическую силу и власть над судьбой. Но потом он поделился ими с богами и людьми. Для магии, для гадания, для защиты, для творчества. Ему не до обид — ему важно, чтобы эти знания работали. А если для этого надо посмеяться над собой и своими приключениями — он только за.

Я не издеваюсь над рунами. Я их очеловечиваю. Потому что боги и символы, которые могут ошибаться, смеяться, влюбляться и влипать в истории, — гораздо ближе и понятнее, чем холодные строки из учебников. И только через эту близость можно почувствовать их настоящую вибрацию.

В этих сказках нет глумления. В них есть любовь. Любовь к рунам, к их силе, к их мудрости. И если вы прочитаете их и хоть раз улыбнётесь, значит, вы уловили ту самую вибрацию, с которой они были созданы. Потому что руны не любят пафоса. Они любят, когда к ним относятся легко и с душой.

А теперь — поехали. 24 руны, 24 сказки, 24 ключа к энергиям, которые ждут, чтобы их открыли.

Один уже заждался.

Пролог. Сказка о том, как Один устал висеть и решил, что пора писать книжки

Где-то на краю мира, там, где заканчиваются карты и начинаются легенды, стоит дерево Иггдрасиль. Огромное, древнее, с ветвями, уходящими в небо, и корнями, уходящими в самые глубины земли. На этом дереве девять дней и девять ночей уже висел Один.

Если вы никогда не видели Одина, представьте себе статного седого мужчину с повязкой на глазу, в широкополой шляпе и с посохом, на котором вырезаны руны. Выглядит он внушительно. Но сейчас, вися на дереве, приколотый собственным копьём, он больше напоминал огромную недовольную муху, запутавшуюся в паутине.

— И зачем я это затеял? — бормотал Один, глядя на проплывающие мимо облака. — Девять дней висеть, не есть, не пить, копьём себя проткнуть… Ради какой-то там высшей мудрости и каких-то там рун. А мог бы просто в интернете посмотреть.

Внизу, под деревом, суетились вороны. Хугин и Мунин — Мысль и Память — то прилетали, то улетали, принося Одину последние новости и сплетни из мира людей.

— Там опять кто-то рунами интересуется, — каркнул Хугин. — Но ничего не понимает.

— Книжки всё читают, — вторил Мунин. — Скучные, тяжёлые, заумные. Засыпают на первой странице.

Один вздохнул (насколько это вообще возможно в положении «я вишу на дереве»).

— Опять эти скучные книжки, — простонал он. — Ну почему никто не может написать просто? Почему обязательно надо нагонять туману и делать вид, что руны — это страшно сложно? Я же их не для того создавал, чтобы люди мучились. Я их создавал, чтобы людям жить было легче.

Он помолчал, глядя на бескрайние просторы, раскинувшиеся под Иггдрасилем.

— Вот я, например, — продолжал он рассуждать сам с собой. — Я девять дней висел, можно сказать, жизнь положил на эти руны. А что в итоге? Люди читают про «крупный рогатый скот» и «огонь первотворения» и думают, что я им какую-то египетскую казнь подсунул. А Феху — это ж просто про ресурсы! Про то, что у тебя есть! Про любимую кружку, про деньги в кошельке, про время, которое ты тратишь на себя! Ну почему так сложно-то?

Вороны переглянулись.

— Может, ты сам напишешь? — каркнул Хугин.

— Я? — удивился Один. — Я Бог, между прочим. Мне не пристало книжки писать. Мне валькирий посылать, воинов в Вальгаллу собирать, мёдом поэзии торговать…

— А кто тогда напишет? — не отставал Мунин. — Люди пишут — люди не понимают. Ты создал руны, ты и объясни.

Один задумался. Это было заметно по тому, что его единственный глаз затуманился, а брови сошлись на переносице.

— А ведь верно, — сказал он наконец. — Никто лучше меня не знает, что я имел в виду. Но писать самому… Это ж опять висеть надо, копьём себя тыкать…

— Не обязательно, — вмешался Хугин. — Мы тут по миру летаем, видим всякое. Есть одна женщина. Она уже про руны пишет. И у неё хорошо получается. Люди смеются и запоминают.

— Смеются? — переспросил Один. — Надо мной?

— Над собой, — уточнил Мунин. — И над рунами. Но с любовью. Она каждую руну человеком представляет. Феху у неё — подруга с кэшбэком, Уруз — качок с протеином, Турисаз — вышибала в ночном клубе. И знаешь, работает!

Один хмыкнул.

— Подруга с кэшбэком… Качок с протеином… Занятно. А люди понимают?

— Понимают, — кивнул Хугин. — Ещё как понимают. К ней даже руны сами приходят во сне и подсказывают.

— Руны во сне? — Один даже приподнялся на копье. Было неудобно и больно, но он не подал виду. — Так они ж мои создания. Они меня должны слушаться.

— А они и слушаются, — сказал Мунин. — Просто поняли, что через неё до людей быстрее доходит.

Один помолчал. Где-то далеко заиграла радуга, пробежала по ветке белка, вороны переминались с лапы на лапу.

— Ладно, — решил Один. — Пусть пишет. А мы посмотрим. Если получится — благословлю. Если нет — приду и лично расскажу, как надо.

— А ты не хочешь вступление написать? — хитро прищурился Хугин. — От первого лица. Чтобы люди знали, что руны — это серьёзно, но не страшно. Что их можно любить и с ними можно дружить.

— Вступление? — Один задумался. — А что, можно. Я Бог или где? Я могу и вступление написать.

Он отцепился от дерева (копьё само выпало, раны затянулись — Боги, они такие), отряхнул плащ, поправил шляпу и посмотрел на бескрайний мир, раскинувшийся внизу.

— Передайте ей, — сказал он воронам. — Пусть пишет. Пусть рассказывает людям про руны так, чтобы никто не засыпал. Пусть делает их живыми. А если что не так — я приду и поправлю.

Хугин и Мунин поклонились и улетели, унося в клювах благословение Одина.

А сам Один пошёл в Вальгаллу — пить мёд и рассказывать эйнхериям, что теперь будет новая книжка про руны. Смешная. Чтобы все наконец-то поняли, что он, Один, не зря девять дней висел.

Что мы узнали из пролога?

Что даже богам надоело, когда их творения превращают в скучные учебники. Один — за живые, тёплые, человеческие истории. И если ты сейчас держишь в руках эту книгу, значит, он своё благословение дал.

А значит, всё будет хорошо. Потому что с благословением Одина даже руны становятся добрее.

А теперь — 24 сказки про тех, кого Один создал, а люди полюбили.

Поехали!

Феху и волшебный кошелёк

За окном давно стемнело, зато в маленькой квартирке на третьем этаже горел тёплый свет. Пахло вкусно корицей и яблоками — Феху только что вытащила из духовки очередной шедевр кулинарного искусства и теперь задумчиво рассматривала пустой кошелёк, который лежал перед ней на столе.

Кошелёк был старый, кожаный, с потёртостями на уголках и едва заметной монограммой «Ф», выцарапанной когда-то ножом для масла. Феху купила его лет пять назад на распродаже и с тех пор ни разу не меняла, потому что «вещь же ещё рабочая, чего выбрасывать?» Она вообще не любила выбрасывать вещи. У неё дома всё имело своё место, свою историю и своё предназначение. Даже старая банка из-под кофе служила подставкой для кисточек, а дырявые джинсы давно перекочевали в разряд «дачные, для шашлыков».

Феху вздохнула и подпёрла щёку рукой. На ней был мягкий вязаный свитер цвета топлёного молока, который она купила три года назад на распродаже и с тех пор носила каждую зиму, потому что «вещь же хорошая, чего ещё надо?». Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные прядки, и в каждую прядку, кажется, была завязана какая-то маленькая проблемка. Дома она ходила босиком — ковёр был настолько пушистым, что ноги в нём утопали по щиколотку, и Феху втайне считала это своей главной инвестицией в качество жизни.

На столе, помимо кошелька, стояла кружка с остывшим чаем. На кружке был нарисован довольный кот, который держал в лапах монетку. Феху купила эту кружку на блошином рынке за смешные деньги и считала её талисманом. Кот с монеткой, правда, пока не помогал, но Феху не теряла надежды.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросила она у кошелька, подвигав его пальцем.

Кошелёк молчал. Он вообще был неразговорчивый. Феху подозревала, что у него просто нет рта, но как вариант рассматривала и скрытую обиду на то, что в нём слишком часто бывает пусто.

За окном тихо шуршал дождь. Феху любила дождь — он создавал ощущение уюта и позволял не выходить на улицу, где вечно подстерегали соблазны потратить деньги на всякую ерунду вроде кофе с собой или новой книги.

Феху занималась тем, что помогала людям находить ресурсы. Не деньги в прямом смысле, а возможности. Она могла подсказать, где искать работу, на какую тему обратить внимание, в какой отдел заглянуть. Люди уходили от неё с лёгкой головой и странным ощущением, что всё будет хорошо. А у неё самой с деньгами было… ну, как у всех. То густо, то пусто. Сейчас, например, было пусто, и пустота эта звенела так громко, что заглушала даже дождь.

— Может, мне тоже кто-нибудь подскажет? — пробормотала Феху, разглядывая кота на кружке. Кот молчал, но смотрел с пониманием.

Она подошла к окну и посмотрела на капли, стекающие по стеклу. В соседнем доме горел свет, и в одном из окон она увидела силуэт женщины, которая тоже стояла и смотрела на дождь. Феху помахала. Женщина не ответила — то ли не заметила, то ли у неё были свои мысли, то ли она просто не привыкла махать незнакомым людям в дождливый вечер.

— Ладно, — сказала Феху самой себе. — Пойду-ка я спать. Утро вечера мудренее.

Она уже собиралась закрыть шторы, как вдруг что-то заставило её обернуться. Кошелёк на столе… светился.

Слабо, едва заметно, но светился. Тёплым, золотистым светом, похожим на свет от ночника, только без ночника.

Феху моргнула. Протёрла глаза. Кошелёк продолжал светиться, и теперь к свету добавилось лёгкое подрагивание, будто внутри кошелька кто-то танцевал.

— Это что за новости? — прошептала она и осторожно подошла к столу.

Она протянула руку, и в тот момент, когда пальцы коснулись потёртой кожи, комната исчезла.

Она стояла посреди огромного рынка. Не просто рынка, а Рынка с большой буквы — такого, какие бывают только в древних городах или в снах. Вокруг кишели люди, кричали торговцы, пахло специями, жареным мясом, свежей выпечкой, вяленой рыбой, сухофруктами и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в местах, где деньги переходят из рук в руки уже сотни лет.

Солнце светило ярко, но не жгло, а ласково грело плечи. Под ногами была брусчатка, нагретая за день, и Феху с удивлением обнаружила, что по-прежнему босиком, но ей тепло и удобно.

Рынок гудел, как растревоженный улей. Торговцы зазывали покупателей, перекрикивая друг друга. Где-то играла музыка — какая-то восточная, тягучая, с переливами. В воздухе висела лёгкая дымка от жаровен, на которых жарилось мясо.

— Не стой столбом! — кто-то толкнул её в бок.

Феху обернулась. Перед ней стояла невысокая коренастая женщина с корзиной, полной рыбы. Рыба была разная — серебристая, золотистая, даже одна синеватая, с перламутровым отливом. От корзины пахло морем и ещё чем-то вкусным, как от ухи, которую варила бабушка.

— Ты новенькая? — спросила женщина. Глаза у неё были хитрые, быстрые, такие бывают у людей, которые всю жизнь торгуют и знают цену каждой копейке. — По тебе видно. У нас тут просто так ничего не дают. Всё за труд. Иди, смотри, выбирай. Но помни: кошелёк даёт только то, что ты готова взять.

— Какой кошелёк? — не поняла Феху.

Женщина хмыкнула и указала куда-то вдаль, туда, где рынок уходил в бесконечность. Феху обернулась и увидела свой собственный кошелёк, который висел в воздухе прямо над прилавком с пряностями. Он светился тем же тёплым светом и слегка покачивался, будто дразнился.

— Ах ты ж, — выдохнула Феху и, не раздумывая, направилась к нему.

Продавец пряностей — сухонький старичок с хитрыми глазами, в тюбетейке и с длинной седой бородой, в которой запутались гвоздичка и корица, — кивнул ей, не переставая перебирать зёрна:

— Бери, бери. Он тебя ждал. Ты уж прости, что сразу не явился, у него там очередь была.

— Очередь? — удивилась Феху. — На кошелёк?

— А ты думала, ты одна такая? — усмехнулся старичок. — Все хотят. Да не все готовы.

Феху протянула руку, и кошелёк сам опустился в её ладонь. В тот же миг она почувствовала, что в нём что-то есть, и не просто есть, а прямо-таки переливается, как газировка в стакане. Она открыла его и ахнула.

Внутри лежали не деньги. Там лежали… возможности. Они выглядели как маленькие разноцветные камушки — нет, не камушки, а скорее крошечные огоньки, заключённые в прозрачную оболочку. Красные светились энергией и искрились, как бенгальские огни. Зелёные пульсировали мягко, как светлячки. Синие переливались спокойствием, как вода в горном озере. И каждый огонёк был подписан крошечными буквами, которые вспыхивали и гасли: «работа», «проект», «знакомство», «путешествие», «вдохновение», «новый диван», «курсы испанского».

— Это что? — спросила Феху у старичка, не в силах оторвать взгляд от сокровища.

— А ты сама не видишь? — усмехнулся он, и в его глазах заплясали такие же огоньки. — Это то, что ты можешь взять. Но не всё сразу. Выбирай. Кошелёк не любит жадных. Жадным он даёт пустоту.

Феху задумалась. Ей нужно было столько всего! Работа, деньги, новый диван (старый скрипел так, что соседи стучали по батареям), путешествие на море, которое она откладывала три года, курсы по маникюру, абонемент в спортзал, новые сапоги, потому что старые уже текли… Список был бесконечным.

Она уже хотела зачерпнуть горсть, но старичок кашлянул так выразительно, что рука сама отдёрнулась.

— Кошелёк, — повторил он, — не любит жадных. И торопливых тоже не любит. Он любит внимательных.

Феху вздохнула. Она перебирала огоньки пальцами, чувствуя их тепло. Красный манил энергией, зелёный обещал рост, синий сулил покой. Жёлтый искрился радостью, фиолетовый — тайной. Но вдруг её взгляд упал на маленький, почти незаметный огонёк серого цвета. Он не светился ярко, как другие, а мерцал тихо, скромно, как светлячок, который стесняется своей неяркости. На нём было написано «доверие».

— А это что? — спросила Феху, поднося огонёк к глазам.

Старичок посмотрел на неё с уважением. Даже с каким-то новым интересом.

— Это то, чего тебе не хватает, — сказал он тихо, чтобы никто вокруг не услышал. — Ты умеешь находить ресурсы для других. Ты умеешь видеть возможности, считать, планировать, копить. Но ты не умеешь брать для себя. И не умеешь доверять. Доверять миру, себе, тому, что всё будет хорошо. Этот огонёк научит тебя принимать. Не просто брать, а принимать с благодарностью.

Феху задумалась. Доверие. Какое-то слишком простое слово. Не красный огонёк, не зелёный, не синий. Серый. Незаметный. Но почему-то именно он отозвался внутри теплом.

— Я беру его, — сказала она.

И в тот же миг рынок исчез.

Она снова стояла в своей квартире. За окном всё так же шуршал дождь, пахло корицей и яблоками. Кошелёк лежал на столе, обычный, потёртый, не светящийся. Кружка с котом стояла на том же месте, чай окончательно остыл.

Феху открыла кошелёк. Внутри лежала тысяча рублей.

— Серьёзно? — усмехнулась она. — Тысяча?

Но что-то внутри неё подсказывало, что это не просто тысяча. Это был знак. Она взяла купюру, понюхала её (деньги пахли бумагой и чуть-чуть рынком) и положила в копилку.

А на следующий день ей позвонила старая знакомая.

— Феху, привет! — закричала она в трубку так громко, что Феху пришлось отодвинуть телефон от уха. — Слушай, тут такое дело! Я вспомнила про тебя! У нас в компании открывается вакансия, ну прямо под тебя! Ты же умеешь находить ресурсы? Вот тут как раз надо искать ресурсы, только официально, за деньги, представляешь?

— А как ты меня нашла? — спросила Феху, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Сама не знаю! — ответила знакомая. — Просто подумала о тебе. Вспомнила, как ты всегда всем помогаешь. Решила, что пора и тебе помочь. И знаешь, что странное? Мне вчера приснился сон, что я тебе звоню. И кошелёк какой-то светящийся. Я не верю во всю эту эзотерику, но совпадение, правда?

Феху улыбнулась и погладила кошелёк в кармане. Он был тёплым.

— Совпадение, — согласилась она. — Обязательно совпадение.

Вечером она снова сидела на кухне, пила чай из кружки с котом и смотрела на дождь. Кошелёк лежал на столе и больше не светился. Но Феху знала, что он просто ждёт своего часа.

На подоконнике стояла новая кружка — та самая, которую она присмотрела ещё месяц назад, но всё не решалась купить, потому что «вещь же не обязательная». Кружка была с единорогом. Феху решила, что иногда можно покупать и необязательные вещи. Особенно если они поднимают настроение.

Дождь за окном шуршал, но теперь Феху слышала в этом шуршании не тоску, а что-то вроде колыбельной.

Она достала из кошелька серый огонёк — он по-прежнему был там, только теперь не светился, а просто лежал в отделении для мелочи, как обычный камушек. Феху подержала его в руке и улыбнулась.

— Доверие, — сказала она. — Ну давай, дружить.

И ей показалось, что камушек чуть-чуть потеплел.

Что мы узнали о Феху?

Феху — это не про деньги. Это про ресурсы. Про то, что есть у тебя внутри и снаружи. Про умение видеть возможности, считать, планировать, копить. Но главное — про умение доверять. Себе, миру, тому, что всё будет хорошо.

Феху не даёт миллионы с неба. Она открывает двери. Но чтобы войти, нужно перестать бояться, что дверь захлопнется. Нужно просто шагнуть.

А ещё Феху — это про маленькие радости. Про кружку с единорогом, которую можно купить просто так. Про тысячу рублей, которая оказывается не тысячей, а началом чего-то нового. Про тёплый свет в окне в дождливый вечер.

И если вы встретите Феху на своём пути — не удивляйтесь, если она предложит вам не деньги, а что-то другое. Может быть, доверие. Может быть, идею. Может быть, просто чашку чая с корицей.

Это тоже ресурс. Иногда — самый ценный.

Напутствие для вас:

«Пусть твой кошелёк всегда будет чуть-чуть тёплым. А если в нём пусто — проверь, не завалялось ли там доверие к себе. Оно греет лучше любых купюр».

Уруз и великан, который не хотел вставать с дивана

Представьте себе великана, который не встаёт с дивана третий год. Только представьте — и вы поймёте, почему соседи начали обходить его избу стороной.

Этого великана звали Гро.

Гро был настоящим — без скидок и без дураков. Ростом с трёхэтажный дом, плечи — косая сажень, кулаки как тыквы, только костлявее. Но была у него одна беда, про которую соседние тролли уже полгода шептались по ночам: Гро не вставал с дивана. Совсем. Вообще. Ни-ни.

Диван у него был соответствующий — длиной с товарный вагон, обитый тканью в крупную коричневую клетку. Сиденье продавлено точно по форме его огромного зада, как влитое. На этом диване Гро лежал, ел, спал, смотрел в потолок и иногда вздыхал так тяжело, что сначала с сосен сыпались шишки, потом мох отслаивался, а под конец уже и листья облетали по всей округе.

— Гро, — говорили соседние великаны, заглядывая в окно (окно было на уровне их пояса). — Ты бы вышел, размялся. Вон, река разлилась, камни надо ворочать.

— Не, — отвечал Гро, даже не поворачивая головы. — Мне и тут хорошо. Диван удобный.

— Гро, — кричали тролли из-за горы. — У нас соревнования по метанию валунов! Приз — бочка мёда!

— Мёд? — Гро приоткрывал один глаз, и тот стеклянно блестел в полумраке. — А мне сюда принесите.

Никто не приносил. Гро вздыхал ещё тяжелее. Листья облетали уже с трёх деревень.

И вот однажды утром — по местным меркам около полудня, потому что утром Гро традиционно спал лицом в подушку — дверь его избы содрогнулась от удара. Гро не пошевелился. Ударили ещё раз. Потом ещё. Потом дверь просто слетела с петель и, жалобно звякнув задвижкой, упала прямо на пол.

На пороге стоял ОН.

Если вы никогда не видели Уруза, представьте себе шкаф. Нет, лучше — два шкафа, которые научились ходить, дружно улыбаться и почему-то знают, где стоит протеиновый коктейль. На Урузе была старая тренировочная майка — когда-то белая, а теперь отлично дополнявшая образ пятнами пота и засохшего бананового пюре. Из-под майки выпирали бицепсы, трицепсы и прочие «цепсы» таких размеров, что казалось: ещё чуть-чуть — и они лопнут как переспелые арбузы, только с мясом.

На ногах — спортивные штаны, заправленные в гетры. Да, он носил гетры с помпонами. И да, он считал это стильным. В правой руке — огромная бутылка протеинового коктейля, из которой он отхлёбывал каждые три минуты с таким смаком, будто это был эликсир бессмертия. В левой — гантель, которую он машинально крутил даже когда просто стоял на месте и улыбался.

Самое забавное у Уруза было его лицо. Оно было круглым, добрым, с ямочками на щеках, и на нём постоянно сияла улыбка. Глаза — большие, голубые, смотрели на мир с таким выражением, будто он только что увидел щенка, радугу и ещё одну порцию протеина одновременно. Интеллект плескался в этих глазах где-то на уровне тарелки с борщом — но доброты было на десятерых.

— Здарова, — сказал Уруз и улыбнулся так широко, что в избе стало светлее. Будто кто-то лампочку вкрутил.

Гро медленно повернул голову. Три года покоя — и вот на тебе. Он хотел сказать что-то грубое, но язык не слушался. «И откуда этот взялся? — подумал Гро. — Я же три года никого не пускал… ну, потому что никто и не стучал».

— Ты кто? — спросил он наконец басом, от которого чуть не посыпалась штукатурка.

— Уруз я, — ответил тот и отхлебнул из бутылки. — Твой персональный тренер. По лицензии. Три раза продлевал, между прочим. — Он достал откуда-то из-за пояса мятую бумажку и помахал ею в воздухе. Там что-то было написано, но Гро не разобрал — буквы прыгали перед глазами от старости и жира.

— Иди отсюда, — буркнул великан и отвернулся к стене. — Я занят.

— Чем? — Уруз подошёл ближе и заглянул ему через плечо. — В потолок смотришь? Это не продуктивно. Вот я, например, сегодня уже сделал пять подходов, выпил три коктейля и два раза улыбнулся. А ты?

— Я лежу, — с неожиданной гордостью сказал Гро.

— Лежать — не дело, — наставительно произнёс Уруз и присел на край дивана. Диван жалобно скрипнул, но выдержал — видимо, привык к испытаниям. — Движение — это жизнь. Если ты не двигаешься, мышцы атрофируются. Будешь как медуза. Медузы, они, знаешь, какие? У них вообще мышц нет. Ползают себе… хотя они не ползают. Они плавают. Но суть та же.

— Откуда ты про медуз знаешь? — подозрительно спросил Гро.

— В инете видел, — с готовностью ответил Уруз и снова отхлебнул. — Там много всего. Я ещё котиков смотрю. Котики — это сила. От них сразу настроение поднимается. Мышцы, правда, не растут, но душа — да.

Гро вздохнул. Он понял: этот странный коротышка (по сравнению с великаном любой — коротышка) просто так не уйдёт. У него в глазах была та самая упрямая доброта, от которой невозможно отмазаться.

— Чего ты хочешь? — спросил он обречённо.

— Поднять тебя, — просто сказал Уруз. — С дивана. На ноги. В мир. Там, знаешь, солнце светит, птички поют, камни валяются — их кидать можно. Красота!

— Я три года не вставал, — уныло сказал Гро, и его голос дрогнул впервые за долгое время. — У меня ноги уже, наверное, отсохли. Как старые канаты, которые забыли на причале.

— Не отсохли, — уверенно сказал Уруз. — Я проверю. Только ты не дёргайся.

И он, не дожидаясь разрешения, залез на диван и начал ощупывать ноги великана. Гро дёрнулся было, но Уруз весил как хорошая гиря, и его пальцы — толстые, похожие на сардельки — деловито мяли великаньи икры.

— Нормальные ноги, — объявил он. — Рабочие. Просто забыли, как ходить. Мы им напомним.

— Мы? — переспросил Гро.

— Ага, — кивнул Уруз и подмигнул. — Я же тренер. Я с тобой заниматься буду. Каждый день. Ранним утром. В шесть утра.

— В шесть? — Гро почувствовал, что сейчас у него сердце остановится.

— Шучу, — заржал Уруз. — В семь. Ладно, в восемь. Но не позже! Дисциплина, брат, это тоже сила.

Гро представил, как этот энергичный шкаф будет приходить к нему каждое утро — с гетрами, помпонами и протеиновым коктейлем. Ему стало немного дурно. Но, с другой стороны, он уже три года лежал на диване. Три года смотрел в один и тот же потолок. Три года слушал, как за окном проходят другие великаны и тролли. И даже ему, профессиональному лежебоке, это начало надоедать.

— Ладно, — неожиданно для самого себя сказал он. — Давай попробуем. Только без фанатизма.

Уруз просиял. Его глаза засияли таким чистым, детским счастьем, что Гро на секунду зажмурился — будто на солнце посмотрел.

— Тогда начнём прямо сейчас! — объявил тренер и спрыгнул с дивана с такой грацией, на которую был способен только шкаф с помпонами. — Первое упражнение: подъём корпуса. Ты просто садишься. Давай!

Гро напрягся. Он попытался приподняться — и не смог. Диван, казалось, прирос к его спине, к лопаткам, к пояснице. Будто кто-то намазал его суперклеем.

— Не получается, — прохрипел он, чувствуя, как стыд поднимается где-то из живота. — Я не могу.

— Ничего, — спокойно сказал Уруз. Улыбка с его лица не исчезла, а стала даже шире. — У меня есть план Б.

И он подошёл к дивану. Обхватил его своими ручищами, крякнул — и приподнял. Вместе с Гро.

— Ты чего?! — заорал великан, хватаясь за края своего многолетнего ложа. — Совсем охренел?!

— Диван мешает, — объяснил Уруз, продолжая двигаться к выходу, при этом тяжело дыша, но не переставая улыбаться. — Без дивана легче будет. Диван — это зло, — добавил он уже про себя, но достаточно громко. — У меня самого три клиента диванами завалило.

Гро беспомощно барахтался, пока Уруз нёс его к двери. Когда они вышли на крыльцо, тренер ловко — откуда только ловкость взялась? — вытряхнул великана прямо на траву. Диван с глухим стуком приземлился рядом.

— Всё, — сказал Уруз, вытирая пот со лба. — Диван подождёт. А мы работать будем.

Гро лежал на траве и чувствовал, как земля пахнет сыростью, муравьями и чем-то ещё — то ли мятой, то ли свободой. Было непривычно. Странно. Но, кажется, не смертельно.

— А теперь давай, — сказал Уруз, присаживаясь рядом на корточки. — Садись.

Гро зажмурился. Он напрягся изо всех сил — так, что жилы на шее вздулись, а лицо пошло красными пятнами. Его тело, отвыкшее от движения, протестовало. Что-то хрустнуло в спине. Что-то щёлкнуло в колене. Но где-то глубоко внутри — там, где три года назад ещё жила надежда — проснулось что-то, что не хотело больше лежать.

Он кряхтел. Пыхтел. Ругался сквозь зубы так, что Уруз восхищённо поднял бровь.

И — приподнялся. Сначала на локтях. Потом сел.

— Есть! — заорал Уруз так, что с ближайшей сосны посыпались последние шишки. — Молодец! Красавчик! Я ж говорил! А теперь вставай!

— Вставать? — ужаснулся Гро, и его голос прозвучал как-то по-детски жалобно. — Может, завтра?

— Нет! Сейчас! — Уруз подскочил к нему и протянул руку. — Давай, держись за меня. Я держу крепко.

Гро ухватился за его ладонь — и обомлел. В этой короткой, толстой, похожей на лопату руке была сила. Не великанья, нет. Какая-то другая. Более живая, что ли. Он поднялся — шатаясь, как новорождённый оленёнок или как только что проснувшийся после спячки медведь. Ноги дрожали мелкими волнами. В голове шумело, будто туда запустили пчелиный рой. Но он стоял!

— Я стою, — прошептал он, не веря сам себе.

— Ты стоишь! — подхватил Уруз и, не сдерживаясь, пустился в пляс вокруг него — с гантелей и бутылкой, прямо в гетрах с помпонами. — Молодец! Сейчас мы с тобой первый шаг сделаем! Потом второй! А потом до реки дойдём!

И они сделали. Гро сделал первый шаг. Потом второй. Потом третий. Уруз поддерживал его, подбадривал, иногда отхлёбывал из своей бутылки, причмокивал и снова улыбался — так, будто сам только что научился ходить.

К вечеру Гро уже ходил вокруг своей избы. Правда, держась за стену и ругаясь после каждого шага. Но ходил.

А через неделю он уже бегал трусцой по лесу — распугивая зайцев и удивляя белок. А через месяц победил в соревнованиях по метанию валунов. Получил бочку мёда и, разумеется, поделился с Урузом половиной.

Уруз сидел на крыльце его избы, пил протеиновый коктейль, грел ноги в гетрах на солнце и довольно улыбался. Диван так и остался стоять на улице. Гро решил, что больше он ему не нужен. Комары на диване жили теперь — и те были активнее, чем он когда-то.

— Слушай, — сказал Гро, подходя к тренеру и осторожно садясь рядом. — А почему ты вообще ко мне пришёл? Ну, именно ко мне? Вас же, тренеров, вон сколько. А ты — ко мне, к диванному.

Уруз пожал плечами. Улыбнулся. Отхлебнул коктейль.

— А я всех, кто лежит, вижу, — сказал он просто. — Я же Уруз. Моё дело — поднимать. Это моя энергия. Если кто-то лежит, когда можно стоять и идти — у меня внутри всё чешется. Ну и потом, — он засмеялся, и смех его прокатился по лесу как камушки с горы, — скучно же когда все лежат. Надо двигаться. Движение — это жизнь.

Гро кивнул. Посидел молча. Потом положил свою огромную ладонь на плечо Урузу — аккуратно, чтобы не раздавить случайно.

Ему было хорошо. Он был жив.

Что мы узнали об Урузе?

Уруз — это не просто сила. Это умение поднять, разбудить, встряхнуть. Это ключ к энергии, которая не даёт лежать на диване, когда вокруг столько интересного. Это тот самый друг, который придёт, вынесет твой диван на улицу и заставит сделать первый шаг. Даже если ты не хочешь. Даже если боишься. Даже если думаешь, что не сможешь.

Уруз вообще не заморачивается. Уруз просто встал и пошёл. И тебя потащил за собой.

А ещё Уруз всегда рядом, когда нужно встать и пойти. Он не спрашивает разрешения. Он просто протягивает руку.

Напутствие для вас:

Если вдруг покажется, что нет сил — вспомни, что где-то рядом, может за стенкой, а может, в соседней вселенной — уже бежит Уруз к тебе. В гетрах с помпонами, с протеиновым коктейлем и вечной улыбкой. Ему всё равно, сколько ты лежал. Ему всё равно, боишься ты или нет.

Главное — протянуть руку.

А дальше он уже не отпустит тебя.

Турисаз и дверь, которую нельзя открывать

В центре старого каменного замка, где даже днём по углам прятались тени, была очень загадочная дверь — дубовая, массивная, окованная почерневшим железом. Ручка — львиная голова, у которой уже сточилась грива от чужих рук. На двери висел амбарный замок размером с кочан капусты — и весом, наверное, как сам кочан. А сверху — табличка с выжженными буквами: «НЕ ОТКРЫВАТЬ».

Эту дверь охранял Турисаз.

Турисаза трудно описать словами. Но можно попробовать так: возьмите шкаф, добавьте ему хмурый взгляд, злость и двадцать три года охраны — получится примерно он. Турисаз был огромен. Не как Уруз (тот большой и добрый), а по-другому: квадратный, тяжёлый, с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Плечи — шире любой дверной рамы. Руки — толщиной с бревно. Шея плавно переходила в загривок — как у быка, который решил, что рога ему ни к чему, а вот злость пригодится. Голову он брил налысо, и на макушке поблёскивала маленькая родинка, похожая на засохшую каплю смолы.

Одет он был в чёрную футболку-поло. Она натягивалась на бицепсах так, что, казалось, сейчас лопнет по швам — но держалась, каким-то чудом. На поясе — тяжёлая связка ключей. При каждом шаге они лязгали так, что мелкие грызуны разбегались по углам, а крысы крестились (если крысы вообще умеют креститься). На ногах — массивные ботинки с металлическими носами. Турисаз иногда постукивал ими по каменному полу, отбивая мрачный ритм. Себе под нос.

Самое забавное было у него с лицом. Грубое, с тяжёлой челюстью и глубокими морщинами — пробитыми, как окопы после бомбёжки. Глаза маленькие, глубоко посаженные. И смотрели они на мир так, будто этот мир только что нарушил важное правило — и теперь будет разбирательство. Брови росли густые, кустистые. Когда Турисаз хмурился, они соединялись в одну сплошную линию — гусеницу, которая медленно переползала с одного глаза на другой, обдумывая что-то недоброе.

От Турисаза всегда пахло потом, железом и дешёвым растворимым кофе. Он пил его из огромной жестяной кружки с отбитой ручкой. Кружка стояла на маленьком столике рядом с табуреткой. В ней вечно что-то плескалось, и вечно это было одно и то же.

Турисаз работал в замке охранником двадцать три года. За это время он видел всякое. Приходили рыцари в сверкающих доспехах — пытались открыть. Приходили колдуны с посохами — шептали заклинания, но замок даже не нагрелся. Приходили принцессы в каретах — плакали, требовали, топали ножками. Приходили разбойники с топорами — уходили с топорами, но без двух зубов.

Каждый раз они пытались открыть эту чёртову дверь.

— Нельзя, — говорил Турисаз, вставая с табуретки и загораживая проход своей тушей. — Правила.

— Но почему? — спрашивали они. — Что там?

— Не положено знать, — отвечал Турисаз и для убедительности сжимал кулак. Кулак у него был размером с небольшой арбуз, только костлявее, и покрыт мозолями — как старая груша, которую роняли много раз, но она всё равно держалась.

Некоторые пытались спорить. Некоторые — подкупить (он брал, но дверь всё равно не открывал). Некоторые пытались проскочить, пока он отвернулся. Никому ещё не удавалось. Турисаз был не просто сильным — он был быстрым. Очень быстрым.

Однажды один особо ретивый рыцарь решил, что пробежит мимо, пока Турисаз пьёт кофе. Турисаз, не оборачиваясь, протянул руку, схватил рыцаря за шлем и поставил обратно на место — точнёхонько туда, откуда тот стартовал.

— Нельзя, — сказал он, даже не допив кофе.

Рыцарь потом месяц ходил с кривым шлемом. И вздрагивал при виде ботинок.

И так шли годы. Дверь стояла закрытой. Турисаз сидел на табуретке, пил кофе, смотрел на проходящих мимо людей тяжёлым взглядом. Иногда он задумывался: а что там, за этой дверью? Но потом отмахивался. Правила есть правила. Ему сказали охранять — он охраняет. Начальник сказал. Начальник уехал три года назад и с тех пор не возвращался, но это уже не важно.

А однажды, ближе к вечеру, когда солнце уже село и в замке стало особенно сумрачно, по коридору раздались шаги. Не тяжёлая поступь рыцарей. Не цоканье каблуков принцесс. А именно шаги — маленькие, торопливые, с подпрыгиванием на каждую третью ступеньку.

Турисаз насторожился. Отставил кружку. Поднял голову.

И увидел девочку.

Ей было лет семь. Платьице простое, перепачканное то ли травой, то ли вареньем, то ли и тем и другим одновременно. На ногах — сандалии, из которых торчали пальцы с облупившимся лаком. В руках — плюшевый заяц с одним ухом. Волосы заплетены в две косички, и из одной торчала соломинка — будто она только что вылезла из стога.

Девочка остановилась перед дверью. Задрала голову на табличку. Прочитала — ну, или сделала вид, что читает.

— Ого, — сказала она. — Ничего себе табличка.

Турисаз нахмурился. Гусеница бровей медленно переползла на переносицу.

— Тебе чего, мелкая? — спросил он басом. Так, что за спиной осыпалась маленькая каменная крошка.

Девочка обернулась. Посмотрела на него в упор. Глаза у неё были большие, серые — и в них не было ни капли страха. Совсем. Ни капли.

— А что это за дверь? — спросила она и ткнула пальцем в львиную голову. Заяц согласно кивнул облезлой мордочкой.

— Нельзя открывать, — автоматически ответил Турисаз.

— Почему?

— Правила.

— А какие правила?

Турисаз замялся. К такому повороту его не готовили двадцать три года службы. На вопрос «почему нельзя» он отвечать умел. На вопрос «какие правила» — нет.

— Ну… правила такие, — неуверенно сказал он. — Написано же: нельзя.

— А где написано? На табличке? — девочка подошла поближе, прищурилась. — А я читать не умею. Мне мама читает. А мама дома.

Турисаз почувствовал, что диалог пошёл по наклонной. И наклонная эта вела куда-то, где у него не было инструкции.

Обычно люди спорили. Угрожали. Пытались пролезть. А эта просто стояла и смотрела на него своими глазищами — как будто он был не охранник, а загадочная тумбочка.

— А что там, за дверью? — спросила девочка.

— Не знаю, — честно сказал Турисаз.

— Как это — не знаешь? — удивилась она. — Ты же тут сидишь. Двадцать три года. Ты должен знать.

— Я охраняю, — насупился Турисаз. — Мне сказали охранять. Я охраняю. А что там — не моё дело.

Девочка задумалась. Почесала зайца за оставшимся ухом. Заяц, кажется, одобрительно наклонил голову — насколько это возможно для игрушки с одним ухом.

— А ты хочешь узнать? — спросила она.

Турисаз открыл рот, чтобы сказать «нет». И вдруг понял, что на самом деле хочет. Очень хочет. За двадцать три года он ни разу не видел, что там внутри. А вдруг там что-то важное? Сокровища? Тайная комната с документами? Или просто пустой чулан — и тогда зачем всё это?

А вдруг там ничего нет? И все эти «нельзя» — просто потому, что кто-то когда-то забыл отменить приказ?

— Не положено, — пробормотал он. Но голос его звучал неуверенно. Гусеница бровей разъехалась в разные стороны.

— А кто сказал, что не положено?

— Начальник.

— А где он сейчас?

Турисаз задумался. Начальник замка уехал в другую страну три года назад. Говорят, его там заколдовала какая-то колдунья. А может, он просто устал и ушёл в горы. Подробностей никто не знал. Да и начальника того мало кто видел вживую.

— Далеко, — сказал Турисаз. — Очень далеко.

— Значит, он не узнает, — резонно заметила девочка. — А мы только одним глазком посмотрим. Я зайца здесь оставлю, если что. Он посидит, покараулит.

Заяц с одним ухом посмотрел на Турисаза так, будто был готов взять на себя всю полноту ответственности. Серьёзно и без шуток.

Турисаз молчал. Он почесал затылок. Потом подбородок. Потом зачем-то ключи на поясе перебрал. Посмотрел на дверь. На девочку. На зайца.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но только одним глазком. И если что — ты ничего не видела, я ничего не открывал.

— Договорились, — кивнула девочка и протянула зайца. — Подержи. Он тяжёлый.

Турисаз взял зайца. Заяц оказался на удивление лёгким — наверное, из-за того, что одно ухо отсутствовало и экономило вес.

Турисаз подошёл к двери. Достал из связки самый большой ключ — тяжёлый, ржавый, с замысловатой бородкой. Вставил в замок. Замок щёлкнул — так громко, будто его не открывали лет сто. Петли заскрипели, застонали, завыли. Казалось, сама дверь протестует.

— Не бойся, — сказала девочка. — Она просто старая.

Турисаз толкнул дверь. Та медленно, нехотя открылась.

И они вошли.

За дверью оказался сад.

Не просто сад, а САД. Там росли деревья, каких Турисаз никогда не видел: с серебристыми листьями, с золотыми яблоками, с ветвями, которые переплетались в замысловатые узоры — будто кто-то плел кружево из коры. Трава под ногами была изумрудной и мягкой — как пух, как перина, как то, чего у Турисаза никогда не было. В центре сада бил фонтан. Но вместо воды из него лился свет — тёплый, золотистый, ласковый, как парное молоко в морозный день. В воздухе пахло мёдом, розами и ещё чем-то неуловимым — отчего щекотало в носу и хотелось чихнуть, но чихать было жалко.

И главное — здесь было тихо. Очень тихо. Только птицы пели где-то далеко-далеко. Их пение было похоже на музыку, которую Турисаз слышал только во сне. Да и то в детстве.

— Ой, — сказала девочка. — Красиво как.

Турисаз молчал. Он смотрел на сад и чувствовал, как что-то тает у него внутри. Там, где двадцать три года сидела тяжёлая чугунная гиря, вдруг стало легко. Будто гирю сняли и унесли.

— А почему его никто не открывал? — спросила девочка, уже собирая цветы. — Такой красивый сад — и запертый.

— Не знаю, — прошептал Турисаз. — Наверное… забыли.

— Бывает, — серьёзно сказала девочка. — Мама иногда забывает, что у меня день рождения. А потом вспоминает и печёт торт. Ты будешь торт?

— Буду, — почему-то сказал Турисаз.

Они пошли по саду. Девочка собирала цветы. Заяц болтался у неё под мышкой. А Турисаз шёл и чувствовал, как его массивные ботинки утопают в мягкой траве. Он даже не знал, что трава бывает мягкой. Он только по камням и железу ходил последние двадцать три года.

Нашли скамейку. Каменную, старую, но тёплую. Сели. Девочка сплела венок из невиданных цветов — они были похожи на звёзды, которые упали с неба и почему-то не разбились — и надела его на голову Турисазу.

— Ты теперь как царь, — сказала она.

Турисаз не возражал. Он сидел, смотрел на фонтан из света и улыбался. Впервые за двадцать три года.

Потом они вернулись. Дверь закрыли. Замок заперли. Ключ повесили обратно на связку. Но теперь Турисаз знал, что там внутри. И ему стало легче охранять.

Не потому, что он выполнял приказ. А потому, что там было что-то настоящее.

Девочка иногда приходила в гости. Они вместе пили чай (Турисаз — растворимый кофе из кружки с отбитой ручкой, девочка — чай с молоком и тремя кусками сахара). Девочка рассказывала, что нового у ее зайца. Турисаз слушал и кивал. Иногда улыбался — и тогда гусеница бровей расползалась, а лицо становилось почти добрым.

Про дверь они никому не рассказывали. Так и остался тот сад их маленьким секретом.

А вы говорите — правила.

Что мы узнали о Турисаз?

Турисаз — это не просто грубая сила и тупое следование правилам. Это защитник. Тот, кто стоит на страже порядка и безопасности. Но даже у самого строгого охранника есть сердце. И иногда, чтобы понять, что ты охраняешь, нужно один раз заглянуть внутрь.

Правила нужны. Они защищают нас от ошибок и опасностей. Но иногда правила существуют просто потому, что кто-то когда-то забыл их отменить. И тогда самый смелый поступок — это спросить: «А что там на самом деле?»

Турисаз научился доверять не только инструкциям, но и себе. А ещё — маленькой девочке с зайцем, которая оказалась мудрее всех рыцарей и колдунов.

Напутствие для вас:

Пусть ваши двери открываются только в те сады, где вы ещё не гуляли. И пусть рядом всегда находится тот, кто задаёт правильные вопросы.

Даже если этот кто-то — маленькая девочка с плюшевым зайцем.

Ансуз: сплетня, которая выросла до размеров слона

В самом центре небольшого городка, где все дома были похожи друг на друга, как близнецы, а соседи знали друг о друге всё (и даже чуточку больше), стояла самая обычная пятиэтажка. Обычная, если не считать, что у подъезда номер три, на лавочке, покрытой выцветшим зелёным дерматином, круглый год сидела Ансуз.

Если вы никогда не видели Ансуз, представьте себе бабушку, которая знает абсолютно всё. Не просто знает, а прямо-таки пропитана информацией, как старый бисквит пропитан сиропом.

Ансуз было лет семьдесят, а может, сто — никто точно не знал, потому что она помнила ещё те времена, когда в городе не было асфальта, а по улицам ходили коровы. Волосы её были совершенно седыми и всегда аккуратно уложены в пучок на затылке, из которого торчали две вязальные спицы. Не потому что она вязала прямо сейчас, а просто, чтобы были под рукой. На носу сидели очки с толстыми линзами, которые она то и дело поправляла, потому что они норовили съехать на самый кончик.

Одета Ансуз была по погоде. Летом — в лёгкий ситцевый халатик в мелкий цветочек, зимой — в пуховый платок, из которого торчал только нос и очки. На ногах — утеплённые галоши, которые она носила круглый год, потому что «в них удобно и ноги не промокают».

Самое главное в Ансуз были глаза. Маленькие, быстрые, цепкие, они видели всё: кто пришёл, кто ушёл, кто с кем поздоровался, а кто сделал вид, что не заметил. И всё это немедленно отправлялось в архив, который хранился где-то в глубинах её памяти, рассортированный по полочкам, папочкам и конвертикам.

Рядом с Ансуз на лавочке всегда стояла сумка. О, это не просто сумка, а Сумка с большой буквы «С» — огромная, клетчатая, с потёртыми ручками. В сумке лежало всё: от вязания до запасных очков, от пачки печенья до зонтика, от старого фотоальбома до… ну, вы поняли. В сумке можно было найти всё что угодно. Говорят, один раз там нашли даже маленького ёжика, которого Ансуз подобрала на дороге и собиралась отнести в лес, но забыла.

И вот сидела Ансуз на своём привычном месте, грелась на солнышке и машинально перебирала спицами, вывязывая очередной носок. Носки она вязала всем: соседям, родственникам, почтальону, даже дворнику, который сначала отнекивался, а потом признал, что носки тёплые и очень удобные.

В этот день солнце припекало особенно ласково, и Ансуз даже задремала, уронив голову на грудь. Спицы продолжали двигаться по инерции, вывязывая уже какой-то замысловатый узор, который мог бы стать либо шарфом, либо, если присмотреться, картой звёздного неба.

И тут мимо прошёл сосед.

Звали соседа дядя Гриша, и был он мужчиной крупным, основательным, с бородой и неизменным портфелем в руке. Дядя Гриша работал бухгалтером и всегда ходил с таким видом, будто только что подсчитал государственный бюджет и остался им недоволен.

В руках у дяди Гриши, помимо портфеля, был мешок. Обычный холщовый мешок, тот, в которых раньше картошку хранили. Мешок был чем-то наполнен и аккуратно завязан верёвочкой.

Ансуз открыла один глаз. Потом второй. Спицы замерли на полуслове.

— Здрасьте, Григорий Петрович, — сказала она ласково, как умела только она.

Дядя Гриша вздрогнул. Он всегда вздрагивал, когда Ансуз к нему обращалась, потому что за этим обычно следовали вопросы вроде «А что это вы вчера так поздно пришли?» или «А кто эта женщина в красном платке, с которой вас видели?».

— Здравствуйте, Ансуз Марковна, — осторожно ответил он и ускорил шаг.

Но Ансуз была не из тех, кого можно так просто обойти.

— А что это у вас в мешке, Григорий Петрович? — спросила она, прищурившись. — Не картошка случайно? Вроде рано ещё для картошки.

Дядя Гриша остановился. Он понял, что просто так не уйти.

— Да так, — сказал он уклончиво. — Мешок. Пустой почти.

— Пустой? — переспросила Ансуз. — А чего ж он тогда надутый? Пустые мешки так не надуваются.

Дядя Гриша понял, что попал в ловушку. Он вздохнул и решил, что проще сказать правду, чем придумывать историю, которую Ансуз всё равно опровергнет через пять минут.

— Да это слон, — брякнул он первое, что пришло в голову.

— Что? — переспросила Ансуз, поправляя очки.

— Слон, — повторил дядя Гриша, сам удивляясь своей фантазии. — Маленький. Карликовый. Племянник попросил присмотреть.

Ансуз замолчала. Она смотрела на мешок, потом на дядю Гришу, потом снова на мешок. Мешок был размером примерно с большой арбуз. Карликовый слон, значит. Ну, допустим.

— А почему в мешке? — спросила она.

— Чтобы не убежал, — нашёлся дядя Гриша. — Он у меня ещё диковатый, боится людей. Я его в мешке ношу, чтобы привыкал к транспортировке.

Ансуз кивнула, хотя в её глазах зажглись огоньки сомнения.

— Ладно, идите, Григорий Петрович. Слона кормить надо.

Дядя Гриша быстро зашагал к подъезду, чувствуя за спиной её взгляд.

А Ансуз посмотрела ему вслед, задумчиво покрутила спицей и сказала сама себе:

— Слон, значит. Карликовый. Очень интересно… очень!

И вот тут все и началось…

В тот же вечер к Ансуз подошла соседка с третьего этажа, тётя Зина, чтобы обсудить, кто вчера бросил окурок с балкона.

— А вы слышали? — спросила Ансуз, понижая голос до заговорщического шёпота. — У Григория Петровича слон живет.

Тётя Зина выпучила глаза.

— Да ну!?

— Честное слово, — подтвердила Ансуз. — Сама видела. В мешке нёс. Карликовый, говорит.

— Это который маленький? — уточнила тётя Зина.

— Маленький, — подтвердила Ансуз. — Но слон.

На следующее утро информация распространилась по всему двору. Обсуждали, разумеется, слона.

— У Гришки слон, — говорили бабушки на лавочке. — Маленький, но настоящий. Из Африки выписал.

— Зачем ему? — удивлялись мужики у гаражей.

— А для души, — пожимали плечами женщины в очереди за хлебом. — Люди же держат кошек, собак, а он слона захотел. Экзотика же.

Через неделю слон вырос. Теперь это уже не карликовый слон, а вполне себе средний. Кто-то сказал, что видел, как дядя Гриша выгуливал его ночью, когда все спят.

— Так это он его в мешке таскал, пока маленький был, — объясняла Ансуз новенькой, которая только въехала в дом. — А теперь он уже подрос, приходится выгуливать.

Новенькая кивала и косилась на подъезд с уважением.

Через месяц слон стал просто огромным. Теперь в него верили все, даже те, кто никогда не видел дядю Гришу с мешком. Говорили, что слон живёт у него в квартире и занимает почти всю комнату, что дышит через форточку, а кормят его арбузами, которые дядя Гриша покупает на рынке тоннами.

— А что, — говорили мужики, — у него квартира трёхкомнатная, места хватит даже слону.

— А запах? — интересовались женщины.

— А он приучен к лотку, — авторитетно заявляла Ансуз. — Специальный лоток для слонов. Заказывал по почте.

Дядя Гриша чувствовал, что что-то не так. Люди на него косились, шептались за спиной, а дети во дворе перестали подходить близко, зато издали кричали:

— Дядя Гриша, а можно посмотреть на слона?

Дядя Гриша сначала отнекивался, потом злился, а потом махнул рукой и решил не обращать внимания. Ну слон и слон. Подумаешь.

И вот однажды в город приехала настоящая съёмочная группа с центрального телевидения.

Кто-то из местных позвонил им и рассказал, что тут, в обычной пятиэтажке, у обычного бухгалтера живёт настоящий слон. Журналисты ухватились за новость: «Слон в городской квартире! Экзотика в серых буднях!»

К подъезду подкатил микроавтобус с надписью «ТВ». Вышли люди с камерами, микрофонами, софитами. Дядя Гриша как раз возвращался с работы и замер на месте, увидев это столпотворение.

— Вы Григорий Петрович? — спросил его молодой человек в модных очках, протягивая микрофон.

— Ну я, — осторожно ответил дядя Гриша, сжимая портфель.

— Мы слышали, у вас дома живёт слон. Можно посмотреть? Мы делаем сюжет для программы «Необъяснимо, но факт».

Дядя Гриша открыл рот, закрыл, снова открыл. Он посмотрел на журналистов, на камеры, на толпу зевак, которая уже собралась вокруг, и вдруг совершенно отчётливо понял: деваться некуда. Надо показывать слона.

— Пойдёмте, — обречённо сказал он и пошёл к подъезду.

Журналисты двинулись за ним. Толпа затаила дыхание.

Они поднялись на третий этаж. Дядя Гриша открыл дверь. Все замерли.

— Проходите, — сказал он и посторонился.

Журналисты ворвались в квартиру. И замерли.

В прихожей, на коврике, лежал… слон. Маленький, размером с крупную собаку, плюшевый. С биркой на ухе: «Игрушка мягкая, гипоаллергенная, производство Китай».

Рядом стояла девочка лет пяти и сосредоточенно кормила слона с ложечки.

— Вот, — сказал дядя Гриша, разводя руками. — Мой слон. Для внучки купил. Внучка кормит.

Журналисты переглянулись. Оператор опустил камеру.

— А говорили, настоящий… — разочарованно протянул корреспондент.

— А он и есть настоящий, — возразил дядя Гриша. — Игрушечный, но настоящий. Для внучки.

Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают ходики на стене.

И тут Ансуз, которая незаметно просочилась в квартиру вместе со всеми (как она это сделала, осталось загадкой), сказала:

— А я что говорила? Карликовый слон. Всё правильно. Карликовый. В мешок помещался, пока маленький был. Вырос теперь.

Журналисты посмотрели на неё, потом на дядю Гришу, потом на игрушечного слона. И вдруг кто-то из них засмеялся. Потом ещё кто-то. И через минуту вся съёмочная группа хохотала до слёз.

— Бабушка, — сказал корреспондент, вытирая слёзы, — вы гениальны. Мы снимем сюжет про вас. Как вы весь город слона заставили обсуждать.

— А что я? — Ансуз сделала невинное лицо. — Я только пересказала, что Григорий Петрович сказал. А уж что он там имел в виду — не моё дело.

Дядя Гриша вздохнул, но не обиделся. В конце концов, теперь он стал местной знаменитостью. К нему даже очередь выстроилась — посмотреть на «того самого бухгалтера с плюшевым слоном». Внучка была счастлива: у неё появилось сразу много новых друзей.

А Ансуз в тот вечер сидела на лавочке, вязала носок и довольно улыбалась.

— А что, — говорила она проходящим мимо соседям, — зато весело. А то живёте скучно, как мухи в киселе. А тут событие. Прямо в телевизоре будем.

Соседи качали головами, но улыбались. Потому что без Ансуз жизнь во дворе была бы пресной, как овсянка на воде.

Игрушечный слон до сих пор живёт у дяди Гриши. Иногда его выносят во двор, и дети фотографируются с ним на память. А дядя Гриша больше не носит мешки, потому что знает: если Ансуз увидит — она опять что-нибудь придумает.

Ансуз сидит на лавочке, вяжет и смотрит на мир сквозь свои толстые очки. И кто знает, что ещё вырастет из её слов до размеров слона?

Что мы узнали о Ансуз?

Ансуз — это не просто бабушка-сплетница. Это хранительница информации, живая энциклопедия, летописец двора и главный новостной канал района. Она не злая, она просто любопытная. И если у неё нет информации, она её создаёт.

Ансуз учит нас, что слова имеют силу. Одно неосторожное замечание может вырасти до размеров слона и изменить жизнь целого дома. Но это не обязательно плохо. Иногда даже плюшевый слон может стать настоящей легендой, если в него поверить.

Главное — не забывать, что за каждым слухом стоит живой человек. И если у этого человека есть чувство юмора, он не обидится, а посмеётся вместе с вами.

А ещё Ансуз напоминает, что даже в самой обычной пятиэтажке может случиться чудо. Надо только чуть-чуть придумать и всем вместе поддержать легенду.

Напутствие для вас:

«Пусть ваши слова никогда не вырастают до размеров слона, а если вырастут — пусть этот слон будет плюшевым».

Кано и свет, который погас

В одном городе — не очень большом, но и не самом маленьком — жил Кано. На улице не очень широкой, но и не узкой. В доме не очень высоком, но и не низком.

Кано был из тех людей, которых вы вроде бы замечаете, но не можете вспомнить, во что они одеты. Серый свитер, серые джинсы, серые глаза, русые волосы — всё такое среднее, неприметное, обычное.

Но была у Кано одна особенность. У него внутри горел свет. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Когда Кано улыбался, от него исходило тёплое сияние — люди вокруг невольно улыбались в ответ. Когда он проходил мимо, становилось чуточку светлее, даже в пасмурный день. А когда он говорил, его слова были такими уютными, что хотелось завернуться в них, как в одеяло, и слушать ещё.

Кано работал в маленькой мастерской на окраине города. Чинил фонарики: карманные, налобные, велосипедные, даже старинные керосиновые лампы, которые приносили бабушки и дедушки. Он делал это с такой любовью, что фонарики после ремонта светили ярче, чем новые.

— Свет — это главное, — говорил он соседским детям, которые забегали поглазеть на диковинные лампы. — Без света всё становится серым и скучным. Даже мороженое не такое вкусное.

Дети кивали и бежали есть мороженое — чтобы проверить.

И вот однажды утром Кано проснулся и понял: света нет.

Лампочка в комнате горела. Солнце за окном светило. Но внутри, глубоко, там, где всегда было тепло и уютно, вдруг стало пусто и темно. Как будто кто-то взял и выключил рубильник.

Кано сел на кровати. Пощупал пульс — пульс был. Подошёл к зеркалу — отражение было. А света не было. Глаза смотрели, но не сияли. Улыбка, которую он попытался изобразить, вышла кривой и какой-то серой.

— Странно, — сказал он сам себе и пошёл на кухню заваривать чай.

Чай был безвкусный. Даже любимая кружка с надписью «Лучшему фонарщику города» не радовала.

Кано оделся (серый свитер, серые джинсы) и вышел на улицу. Может, на свежем воздухе свет зажжётся сам собой?

На улице было солнечно. Птицы пели. Дети бегали за мороженым. Всё как всегда. Но Кано чувствовал себя стеклянной банкой, из которой выкачали воздух. Пусто и звонко, а внутри ничего.

Он дошёл до парка, сел на скамейку и задумался. «А может, я просто устал? — подумал он. — Нет, усталость — это когда хочется спать. А тут пустота. Как будто из тебя вынули стержень»

Мимо пробегала Феху с огромным пакетом из супермаркета. Там угадывались йогурты по акции и гречка оптом.

— Ой, Кано, привет! — запыхавшись, сказала она. — Ты чего такой смурной? Случилось что?

— Свет погас, — честно ответил Кано.

— Какой свет? — не поняла Феху. — Лампочка перегорела? Так у меня есть знакомая, которая лампочки дешево продаёт, хочешь телефончик?

— Не лампочка, — вздохнул Кано. — Внутренний.

Феху поставила пакет на землю, поправила пучок волос на голове и посмотрела на него с сочувствием.

— А ты пробовал его зажечь? Ну, как фонарик? Кнопочку там нажать?

— Нет у меня кнопочки, — грустно сказал Кано.

— Плохо, — резюмировала Феху. — У меня на все случаи жизни есть скидки, а на внутренний свет — нет. Слушай, а ты к Урузу сходи. Он у нас специалист по энергии. Может, подзарядит тебя.

Кано поблагодарил и пошёл к Урузу.

Уруз нашёлся в тренажёрном зале, который он сам же и организовал в подвале своего дома. Там как обычно пахло потом, железом и протеиновыми коктейлями. Уруз, как всегда, был в старой борцовке и тренировал какого-то худенького паренька. Парень уже лежал на скамье и мечтал о смерти.

— Давай! Ещё раз! — орал Уруз, нависая над ним. — Ты можешь! Ты сильный! Ты… о, Кано, привет!

Кано помахал рукой. Уруз подошёл, вытирая шею полотенцем.

— Слушай, — сказал Кано. — У меня проблема. Свет внутри погас. Не знаешь, как зажечь?

Уруз задумался. Почесал бицепс (он всегда так делал, когда думал), потом почесал трицепс.

— Энергия — это моё, — сказал он наконец. — Но свет — это не совсем моё. Я могу дать силы, могу разогнать кровь, могу заставить тебя бежать марафон. А свет… это к другому.

— К кому?

— К Ансуз, — уверенно сказал Уруз. — Она всё знает. Или придумает. Она такая.

Кано поблагодарил и пошёл к Ансуз.

Ансуз сидела на своём обычном месте — на лавочке у подъезда — и вязала очередной носок. Увидев Кано, подняла очки на лоб и прищурилась.

— О, Кано! А я как раз про тебя вчера вспоминала. Тётя Зина с третьего этажа говорила, что у тебя свет перегорел. А я ей: «Какой свет? У него внутри свет, его не пережечь». А она: «А я слышала, что он вообще погас». А я: «Ты, Зина, меньше слушай, больше вяжи». А она…

— Ансуз Марковна, — перебил Кано. — У меня правда свет погас. Внутри. Что делать?

Ансуз замолчала. Посмотрела на него своими быстрыми глазками, потом отложила вязание, сняла очки, протёрла их и снова надела.

— А ты пробовал его искать? — спросила она.

— Как искать?

— Ну, свет же не просто так гаснет, — сказала Ансуз. — Он либо устал, либо обиделся, либо спрятался. Ты вспомни, что было перед тем, как он погас?

Кано перебрал в памяти последние дни — ничего особенного. Работа, дом, работа, дом. Ничего яркого, ничего необычного.

— Я просто работал. Чинил фонарики. Всё как всегда.

— А для кого ты их чинил?

— Для всех.

— А для себя? — прищурилась Ансуз. — Ты себе хоть один фонарик сделал?

Кано открыл рот и закрыл. Он никогда не делал фонарики для себя. Всегда для других. Для соседей, для знакомых, для прохожих. Для кого угодно, только не для себя.

— Вот видишь, — сказала Ансуз. — Ты всё светом делился, а себе не оставил. Вот он и обиделся или устал, или просто решил, что ты его не ценишь.

— И что мне делать?

— Иди к Гебо, — сказала Ансуз. — Она у нас спец по обмену. Может, поможет тебе обменять что-нибудь на новый свет.

Кано поблагодарил и пошёл к Гебо.

Гебо жила в маленьком домике с большим садом. У неё всегда было полно гостей — она обожала принимать людей и дарить подарки. Причём дарила не просто так, а с душой: каждому то, что ему действительно нужно.

Кано застал её за поливкой цветов. Гебо была в широкополой шляпе и цветастом фартуке, вокруг неё вились бабочки.

— Кано! — обрадовалась она. — Как хорошо, что ты пришёл! А я как раз тюльпаны поливаю. Будешь тюльпан?

— Спасибо, — сказал Кано. — Я, собственно, по делу.

Он рассказал про свой погасший свет. Гебо слушала внимательно, не перебивая, и кивала.

— Понятно, — сказала она. — Ты отдавал, отдавал, отдавал, а принимать не умеешь. Вот свет и устал. Ему нужно, чтобы ты что-то получил взамен.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.