Восьмидесятилетний даос пришел проведать своего столетнего учителя. Выпив чая с гостем, Учитель поинтересовался:
— Чем занимаешься?
— Наблюдаю, как растут сосны на склонах горы Ушань.
— Всё суетишься…
Тристрочия
При-под горой
Тулилась деревенька…
По-над дворами уж сосны раскидались.
В предчувствии ночи тяжелые, суровые деревья
Выстраиваются в маршевые роты,
Собираясь в звездный поход…
Скоро осень…
Кидаю на холст
Свинцовые краски.
Терпение и — на мой неслышимый свист
Всплывают из глуби киты и дельфины —
Вскипают воды в заливе Терпения.
Возвращаются из морской дали к родному брегу
Унесенные весной деревья… Цепляются за песок
Абордажными крючьями корней в бессильной надежде…
Пол- на полметра ничейной земли поливаю
День за днем, подобно монаху, в надежде, что
Зазеленеет принесенная волнами веточка сакуры…
Из ста крючочков на твоей одежде я не успел
Расстегнуть и половины. А уж пора, уж утро…
Приснись мне завтра жизнь моя по новой…
Мой Учитель встал на вершине высокой горы
И раскидал приветственно руки навстречу
Летящему небу. И в тучах утонул, Сибирский Кедр.
Вечером читал стихи дочери.
Она штопала мой костюм…
Завтра праздник.
Брёл по берегу моря,
Вдруг стало
Тесно в костюме…
Сон: подставил руку павшей звезде…
Проснувшись,
Заклеил лейкопластырем стигматы…
Огромная муха жужжит по стеклу.
Метнувшись, вылетела в форточку.
Я доволен: не пришлось убивать.
Вольно поэтом заблуждаться:
В их ошибках потомки
Отыщут знаменья.
Город окнами в море прилег отдохнуть
На туман. Воскресенье — завтра.
У нас всё — завтра!
В вечернем городе засыпают окна.
Редким прохожим, видимо,
Есть куда спешить.
В больничной курительной сизо и серо.
Все говорят о боли
И не слышат друг друга.
Найду ли дом,
К которому я бегал в юности
Влюбленный безнадежно?
Я застрелил свою больную собаку.
Много лет прошло. А мне все кажется,
Что я стрелял в себя.
Дождь отмыл дома и краски.
Завтра все снова станет
Пыльным и старым.
Три кошки в доме
Моем живут,
Хранители знаков свободы.
Я склеивал себя из тысячи зеркал,
И сотни тысяч отражений свел в фокусе, —
Но разве это я?
Пятистрочия
Било солнце, и мы стояли утомленные солнцем.
Били ливни, и мы стояли утомленные ими.
Пала зима, но мы все стояли с обнаженными душами,
Голые.
Я и деревья…
Меня потрясла картина Лордкипанидзе
«Конец мира» —
Я прыгнул с высоты в песок:
Боль и разочарованье
Явью.
Жена ходит на цыпочках,
Боясь помешать.
А мне за столом
Открылась магия
Чистых листов.
Друг-художник
Прислал письмо.
Всего несколько строк:
«У меня тоже хандра
И безденежье…»
Жена пересказывает
Дворовые новости;
Киваю согласно, и не слышу.
И молчу —
Новая привычка.
В палисаднике раскрылась
Первая роза
Шиповника, —
Было бы здорово
Бросить курить…
Жило на свете Знание,
Похожее на диковинное животное,
И уснуло на берегу Океана;
Люди думали —
Просто гора.
Журчала речка,
Обегая камни,
От полноты и страсти
Скрывая многие в глуби,
Вылизывая их до совершенства.
Небо пахло водой и травой…
Море пахло ветром и небом…
Стланник у моря дурманил надеждами…
Только из города запах сочился
Безлюдья.
Весна — мне не спится,
Сижу у окна: ностальгия, —
Все жду, что с бездонного неба
Гусиные стаи
Окликнут меня…
Открываю Библию вечно на том же месте —
Екклесиасте.
Почему не на
Песне песней царя Соломона?!
Суета сует, и всё…
В черном небе осени
Кричали гуси.
Мы с дочерью стояли и слушали,
Долго молчали,
После того, как они улетели.
Завидую детям, кошкам и идиотам.
Первые не знают будущего.
Вторые не знают прошлого.
Третьи —
Настоящего.
На днях утонула девочка,
Всего девяти лет,
Тело ее утащило отливом.
Ее
Мне не жалко.
За окном дождь и дождь.
Кажется, не найти сухого:
Дождь.
Даже кончики моих пальцев
Набрякли влагой.
Хрупкий шар хризантемы
Прятался в ветвях
Засохшего шиповника, —
Качались вместе
От порывов ветра…
Я слов не подобрал для дочери,
Чтоб объяснить «любовь»,
Но сотни две синонимов к
«Убить» и
«Ненавидеть».
Раньше книги про одиночество
Отбрасывал прочь.
Казалось: вранье.
И сейчас не читаю:
Зачем мне знать чужое одиночество?
По хмурому полдню топает праздник
Пьяными ногами ветеранов,
Футбольным мячом пацанов в поношенном,
Тяжелыми шагами женщин,
Счастливых колбасой на День Победы…
Я хотел запеть — и не запелось.
Я хотел заплакать — в сердце пусто.
Я хотел кричать — но в горле спазмы.
Я хотел в толпу — она сомкнулась.
Из окна смотрю на подорожник…
Кот пришел с улицы
Голодный и грязный;
Три дня дома не был.
Не спешу его рыбой кормить —
Пусть немного потрется о ноги мои…
Только бродяга знает наверно:
Как это много — стол,
Как это много — кровать,
Как это много — дом,
Как это трудно — свобода…
Я искал Бога в Махабхарате…
Я искал его трудно в Библии…
Я в Коране его не нашел…
Я копался в себе и знакомых пытал —
Неужели ж взаправду Бог умер навеки?
Я в утро встал счастливым и покойным,
Сказав себе: я славно поработал ночью —
Все сны писал любовь
То маслом, то сангиной, то пастелью.
И долгий день перебирал картины.
Раствориться бы в метели…
Расколоться б на снежинки…
И у ветра на горбушке
Улететь бы далеко…
А потом, весной, — растаять.
Рубаят
С величайшим почтением
Омару Хайяму, а в его лице
Всем суфиям.
Виноградной лозой побывал я во сне —
Виноградом, от гроздьев до самых корней.
Виноградарь прошел и обрезал макушки,
И проснулся я в терпком игристом вине.
Если б не было Истины скрытой во мгле,
Жизни б не было, верно, на нашей Земле…
Даже плесень и та осознанием дышит,
Расползаясь по дикой и мрачной скале.
Весь мой ум из трех букв, из трех знаков и слов,
Он оковы из снов не потребует вновь.
Он — владыка Вселенных и горних приделов.
Ум — один, но он три: Воля, Мудрость, Любовь…
Если ткач притомился, и порвана нить —
Ткань с изъяном получится. Как сохранить
Роз и лилий узор на парче повседневной?
Свежесть губ, томность глаз или бархат ланит?..
В этом городе сером нет места зиме…
Летом — нет ни гвоздики, ни роз, ни лилей —
Лишь дыма да дома из железобетона,
Да сердца у людей из разбитых камней…
Если б знал ты заранее, сколько смертей
Притаилось за щедростью пылкой твоей!
В этом мире за щедрость особая плата:
Состоянья не хватит за град из камней!..
Что мне ваши подарки и грубая лесть?
Неподкупны, как ветер, несущие весть.
Если сердце открыто — берите задаром,
Если нет, то зачем же мне в душу к вам лезть?!
Я по рынку таскался с пустою сумой;
По товарам метался приятель — ум мой.
Вдруг сквозь тучи проглянуло синее небо…
Без банкнот и посредников небо со мной!
Получить он надеялся ангельский чин.
Он постился, молился и сотни причин
Изобрел, дабы быть среди ангельской знати,
Но — увы! — только доски на гроб получил…
«Погоди еще год,» — говорило вино.
Что ж, вину не прикажешь, известно давно.
Нетерпимые брагой с сивухой довольны,
Им иного с похмелья познать не дано…
Если друг твой солгал тебе трижды за день,
Знай: удел твой — от друга тяжелый кистень.
Если недруг правдив — поклонись ему низко:
В черной ночи не водится черная тень!
Виноградное солнце — и мне, и жене,
И хрустальные блики на чистой стене,
Небеса, и снега, и поэмы Саади,
И несущийся всадник на белом коне…
Лемурийцы оставили в память для нас
То, что видеть способен испытанный глаз.
Обрученный навек с виноградной лозою
Он и мне освещает мой путь на Кайлас.
Ох, я столько влюблялся, что стал забывать
Что есть что, кто был кем и кого чем назвать?!.
Все меняется быстро в игрушечном мире…
Звался зятем, глядишь, ан уже и не зять…
Перепонки сдавила мне темень в ночи —
Хоть кричи, хоть стучи, хоть надменно молчи.
Ладно — умер. Ну умер и умер:
Я раз сто умирал без особых причин.
Как-то раз я лежал и следил за Луной.
А она притворялась безумно больной;
В тучи куталась зябко, моргая, слезилась,
А затем превратилась в ничто надо мной.
На иврите запел легендарный Олимп…
С хула-хупом не спутали ль мы с вами нимб?
В мясорубке понятий смешались жаргоны…
Суфий — Вася, а в рясе со мной — аль-Хаким.
«Мы — славяне,» — талдычили парни в строю,
Поминая отца, да и матерь свою.
Если б в свет пропускали по роже да коже,
Мы б устроили ад даже в горнем раю…
Преставление света уже началось! —
Он кричал, он вопил, он гнусавил под нос.
А наутро я встал — солнце вширь горизонта,
И Земля не скатилась пока под откос.
«Апокалипсис грядет! Ты к битве готов?!» —
Слышал тысячи раз и из тысячи ртов.
Я смеюсь, как мальчишка: вот море, вот солнце, —
Мне они заменяют пять тысяч постов.
Говорят, в рубаях ничего не поймешь, —
И ползет по задворкам цветистая ложь.
Мир в вине утонул, мне-то? — верьте, не верьте…
Не поймешь до тех пор, пока не отхлебнешь…
Собирались пииты, читали стихи,
Как трагичны их лица, и тоны глухи…
Я сидел в стороне, забавляясь безумьем,
Под стихи разговлялся я белым сухим…
От людей несмеющихся тянется жуть.
А с непьющим в компании страшно вздохнуть.
Если б Бог не любил виноделье и вина,
Разве б он нам позволил хоть пробку лизнуть?
Нам твердили всечасно, что строй на века.
Стройки славила в книгах негодных строка…
Лишь философ, вздыхая над пенною чашей,
Знал, что жизнь коротка: от глотка до глотка.
Я к Хайяму пришел расспросить про удел,
Но мудрец не ответил: с похмелья болел.
Отхлебнув из кувшина — стал ближе к пророку…
Что ж я принял совет твой, Омар-винодел!
Виноградная кровь, что вскипает во мне,
Увлекает меня в царство вечных огней.
Ну и что из того, что живу подаяньем?
Я богаче богатством немереных дней…
Мне смешна эта выставка тряпок и дач —
Ну ж, раздуйся еще, пустотелый богач!
Время дружит с вином, так несите ж братину!
Для набивших карман — время только палач.
Не искал я одежд на чужой стороне,
И за славой гоняться, скажу, не по мне.
Был бы дом, да жена, да вино для пирушки,
Да еще для души флейты звук в полутьме.
Век застрял на задворках, как «Волга» средь лужи.
Череда невпопадиц политиков кружит…
Право, если б скандалы решались в Массандре —
Не пришлось пояса бы затягивать туже.
От меня до меня — триста тридцать ночей.
Я — один, но — везде, потому что ничей.
Мерять мир в километрах и глупо, и скучно,
Как кувшин наполнять водопадом речей.
Говорят мне порой, будто я — пессимист,
Мол, негоже все время заглядывать вниз.
Мир, всмотритесь, давно уж торчит на карнизе!
Разве я виноват, а не узкий карниз?
Было время — я вспыхивал не по годам
И шептал в волоса: «Хочешь, душу отдам?»
Из протянутых рук выбирали… банкноты и шпильки.
Кто поймет, что же там в головах милых дам?
Пить с умом, уж прости, не хватает ума.
Пью до теми в глазах, и ведь льется сама!
Разум — тоненький лучик сквозь тьму подсознанья…
В Мироздании издревле властвует тьма…
Я — кацап, он — хохол… Вот такая беда.
Он — уехал отсюда туда, навсегда…
Что ж, есть повод напиться за дружбу народов!
Он — горилкой, я — водкой… И все — лабуда…
Скажет кто-то, быть может, надувшись спесиво:
Эпигоном Хайяма, мол, быть некрасиво.
Я охотно кивну — я люблю соглашаться! —
Только прежде… отстроили б древнюю Хиву!
Кто сбивал до костей ноги в горах и долах,
Кто вставал на правёж беззащитным и голым,
Кто платил по счетам не деньгами, а жизнью,
Тот бесчувствен к насмешкам и злобным уколам.
Мир давно не похож на концы коромысла.
Расщепился, размножился в тысячах смыслов.
Если б был он един, а все люди похожи,
Разве б тронулся мир с места мыслью о мысли?
Опасаясь дохнуть, преклоняя колена,
Вызываю твой облик из смутного плена.
Где, в виденьях каких я тебя отыскал?
Красота, как и вечность, — смесь бреда и тлена.
Почему в этом мире — тьма сошедших с ума?
Почему полюса навсегда заковала зима?
Почему я не верю богатым и трезвым,
Тем, кому не страшны ни тюрьма, ни сума?
Я не знаю ответов сумятицы дней…
Не могу обуздать своенравных коней…
Не заставлю красавиц служить у постели…
И бездумное счастье, увы, не по мне…
От себя иногда убегаю в снега,
Где гуляет привольно глухая тайга…
Если б не было шанса постичь отрицаньем,
Разве б знал я тогда то, как жизнь дорога?!
Быть умным в мире сем — почти что преступленье:
Невежества во всем проросшие коренья.
Быть в мире дураком — отнюдь не безопасней,
Где в исступленьи все взывают к искупленью.
Гоняясь за строкой, я карандаш кромсал
И острием ножа секунды отсекал.
Когда ж заточен был мой инструмент отменно —
Я строки растерял среди надменных скал.
Мой Черный Ворон мудр, мой Черный Ворон сед,
Крылом, точно щитом, он бережет от бед
Мой легкий, хрупкий мир, мое смешное счастье, —
Но время за спиной уж занесло стилет.
Я сброшу этот мир — вам оставаться в нем.
Он вами разнузда́н, горит слепым огнем.
Я ж, миг остановив и вывернув пространство,
Из пламени сбегу — вам оставаться в нем.
Из умных книг черпал — но сам умнее ль стал?
Он древних мудрецов страницы пролистал.
Года ушли в песок, тома поистрепались,
Вершились миг и мир, а он спокойно спал.
Что Хронос мне и Рок?! Любитель несмеян
С утра и до утра я чищу свой кальян;
Кто с временем в ладу, с судьбою неразлучен —
Тот без любви влюблен и без хмельного пьян.
Закончишься и ты, когда придет твой срок…
Забудется добро, забудется порок…
Не ожидай наград за добродетель в мире:
Все, что свершить успел, — законченный урок.
Не пью, не ем, не сплю, исполнен состраданья
К седому старику и нежному созданью.
Моя любовь слепа и форм не различает,
Она лишь воля звезд и отблеск осознанья.
Если б жизней с десяток имел про запас,
Я бы девять учился спасению вас.
А десятой, увы, уж три четверти прожил —
Расплачусь ли в Суде за просроченный час?
Если путь ты прошел до вершины горы,
Если подвиг других ты сумел повторить,
Ты не сможешь всегда наслаждаться вершиной:
Помни, что предстоит и спуститься с горы.
На обиженных воду возили всегда.
Так от века пошло, и так будет в летах.
Амфоры для обид у людей под завязку:
Миллиард водоносов — была бы вода.
Вот опять постучалась снегами зима,
Убелив тротуары, людей и дома.
И на кладбище чистят лопатой аллеи —
Здесь уже не важны ни тюрьма, ни сума.
В храм буддистский войдя, он расплакался вдруг.
Осознал в одночасье: жизнь — тяжкий недуг.
И лекарство внутри, а не в ступах и мантрах.
Храм — не стены, а мир, что вскипает вокруг.
Я упал, и поднялся, и снова упал…
Жизнь всегда такова: за подъемом провал.
Кто, упав, не поднялся, иль поднявшись не падал,
Тот, скажу не таясь, просто жизни не знал.
Если ты оказался у жизни на дне,
Не спеши обвинять своих верных коней.
Дело, может, не в них — в твоих прошлых ошибках.
Жизнь, в конечном итоге, — лишь сон в полусне.
Ты печален, что слава тебя не нашла?
Что никто не ценил твой успех и дела?
Опечалься тому, что еще не изведал,
Чтоб тебя страсть к познанию жизни вела.
Я нравился многим, поскольку помочь
Всегда был готов, даже если невмочь.
Но стоило только сказать: «Помогите», —
«Друзей» поглощала безмолвная ночь.
— Говорят, здесь покоится царь из царей, —
Говорил провожатый, — тиран и злодей.
Не осталось, заметь, и следа от могилы.
Время быстро равняет царей и людей.
Не устану вовеки твердить и твердить:
Рвите с прошлым мгновенно, ведь тонкая нить,
Что связует с былым, вас опутает сетью,
И не даст ни вздохнуть, ни влюбиться, ни жить.
Танго в одиночке
Эгопохороны
Улица зорко цеплялась глазами окон,
Тыкалась слепо локтями в толпы мешанину,
Скрипка фальшивила, гнусно орал геликон,
И утопали в афишах подошвы и шины…
Улица дергалась телом и с разных сторон,
Словно живая, клонилась, свистала, гудела —
Тупо смотрела на пошлый обряд похорон,
Слушая Моцарта в звоне разбитых тарелок.
Улица — в лицах — ругалась, оркестр кляня.
Пьяненький ткнулся — ему это все надоело.
«Кто там?.. Кого там хоронят?..» Ответил ему я: «Меня!»
«Ясно,» — лопочет, — «и я отрекаюсь от тела.»
Мой катафалк портил улицы ровно полдня.
Пьяный оркестр перешел на мазурки и вальсы.
Стерлись копыта у старых и дряблых коняг.
В кровь истоптал в новых туфлях и я свои пальцы.
Улица вилась, и злилась, и брызгала желтой слюной…
Плелся оркестр по пятам, безнадежно фальшивя.
Пьяный мужик, увязавшийся сдуру за мной,
Так и дошел весь в слезах до разверстой могилы.
«Кто там?.. Кого там везут?» — вопрошал его всяк.
«Бог его знает,» — мужик отвечал сквозь рыданья.
…Улица мощно топорщила острый костяк,
Не снисходя до страдания и состраданья.
Станция Зима
Колеса песню завели.
За окнами летят останки
Несбывшихся надежд, вдали
Призывно светят полустанки.
Ползут пузатые дома…
Проселки… Хлесткие метели…
Назад торопится зима,
А я — вперед, к неявной цели.
К холодному стеклу приник…
— Нигде не будет остановок! —
В купе заходит проводник,
Старик, он светел и неловок.
— Вам далеко?.. — заводит он. —
Ох, извиняйте бесконечно…
Я по привычке… Весь вагон,
Весь поезд мчится до конечной!
Все точно по календарю —
Теперь уж никуда не деться…
— Куда мы едем? — говорю.
Он отвечает: — В город Детство…
Он суетился и дрожал,
И бряцали в стаканах ложки —
Я по вагону пробежал
И спрыгнул с яростной подножки…
Стук в двери будит ото сна.
Бьет проводницу кашель вечный:
— Вы здесь выходите?! Зима!
— Нет, извините, на конечной…
* * *
Материк накренился
Поползли под гору
Города и горы
Долы и холмы
Океаны вздыбились
И запели хором
Мы давно забытые
Древние псалмы
Горы стали падями
Пади стали безднами
Бездны стали полными
Человечьих тел
Сколько люди падали
Сколько звери бегали
Столько с неба темного
Млечный путь блестел
В зори бесконечные
Солнце лилось сонное
Капелька по капельке
И вулкан чадил
Что там за видение
Сквозь стекло балконное?
Или это виденье
Из последних сил?
Или сны зыбучие?
Или явь несносная?
Или откровение?
Или все обман?
У двери балконной я
Мучаюсь вопросами —
Материк накренился
Вздыбив океан
Сталкерам
Мы все немножко сталкеры —
Кто менее, кто более.
Нас постоянно сталкивает
С явлениями боли.
Сквозь вены пограничные,
Сквозь лагерные зоны
Не пойманы с поличным мы
Ведем сквозь тьму законов
Потерянных и брошенных,
Художников и гениев,
Плевать хотевших в прошлое
На гены поколений, и
Издерганных желаньями,
И боле не желающих,
Закланных и заклателей,
Мятущих, пьющих, кающих…
Пред проволокой колючею
Нас забивают палками…
Мы так друг друга мучаем…
Мы все друг другу сталкеры…
* * *
Я был в стеклянном городе,
Где все вокруг — стекло,
Где солнце каплей золота
По улицам текло.
За стенами, за гранями —
Хрустальный интерьер,
Кругом машины, здания,
Трамвай, милиционер —
Всё из стекла прозрачного,
Из смальты, хрусталя:
В березах гнезда галочьи,
Окрестные поля…
И истекал прохладою,
Звенел осенний сад.
Осколки-листья падали —
Хрустальный листопад.
Луна ущербным блюдечком
Гляделась в тьму зеркал,
А я бродил по улочкам,
Пристанище искал…
В водовороте-вороте
Весь мир звенел-звенел;
Я был в стеклянном городе,
Я сам остекленел…
Всё просто
Всего-то навсего — Луна
В ночи огромная, в полнеба.
Всего-то навсего — звезда
Сквозь мякиш облачного хлеба.
Всего-то навсего — дома,
А в них — целуют и смеются.
Всего-то навсего — зима:
Снежинок белых парашютцы.
Куда ни глянь — повсюду жизнь.
Как ни кидай — а смерти нету.
И ты — транзитный пассажир,
Случайно севший на планету.
Да, просто-напросто живем:
Луна, звезда, снега, канавы,
Попутчик, неба окоем,
Года у Млечной переправы…
Ворона
Смешное названье у речки — Ворона…
Какое-то чудное… Так сгоряча
В деревне дают ярлыки посторонним,
Как будто бы сук обрубают с плеча.
Вихлястая речка по узкому руслу —
Корова пройдет, не замочит боков.
А мне почему-то становится грустно
Средь вширь разнесенных ее берегов.
Обрыв от обрыва — на полкилометра,
Но в пойме уже величаво стоит
Лесок, наклоняясь к пушистому ветру,
Да гнется столетие серый ковыль.
Когда-то сюда пароходы вставали…
От Волги тянули баржи бурлаки…
Вон, видишь, торчат полусгнившие сваи.
Послушай, о чем говорят старики.
А нынче — лишь грустно вздыхают коровы,
Качая рогами над зеркалом вод,
Да плачут в леске ошалевшие совы,
Да кружат стрижи в небесах хоровод.
* * *
Вот опять промозглый ветер
Крыши снежные рябит…
Только рдеют поздним цветом
Гроздья мерзлые рябин.
Только пробежит прохожий,
Спрятав шапку в воротник.
Только на стекле похожий
На тебя чужой двойник.
Стужа душит все на свете —
От весны и до весны.
И уносит снежный ветер
Непроявленные сны.
Отражен в стекле балконном
Кто-то старый и больной.
И скрипит во сне со стоном
Время в комнате пустой.
Капли давленой рябины
На снегу, как будто кровь
Брызнула — так рвутся вены
В перезвон колоколов.
Фото
Припаду к твоим ресницам,
Поцелую тени глаз, —
Город спит, а нам не спится
В этот тихий, звездный час.
Только мы с тобой на свете —
Две свечи в туманной мгле:
Я — над книгой в кабинете,
Ты — в окладе на столе.
* * *
Ох ты гой еси… Я хожу пою
По больной Руси, точно черт в раю,
Как седой Боян во чужом краю,
Ох ты гой еси — на крови стою.
На крови расту, по крови кружу.
Крову-кровушку год за годом пью.
Крову черную — для друзей держу,
А стужу-цежу крову красную.
Кровью белою — стены выбелю,
Кровью синею — небо вымажу,
У жены чужой каплю выспрошу,
Настою ее на дурман-траве,
А затем волью в речку длинную,
Что питает всю Русь былинную,
То ли белую,
То ли красную,
То ли черную,
Но — безгласную.
Ох ты гой еси… Не поется мне:
В стороне моей –черный свет камней…
Сторона моя — стынет кровь в огне, —
Песней-кровушкой не напиться мне…
1990
* * *
Рисую желтого коня —
Он морду отвернул к востоку,
Не на меня косится оком
Конь, ненавидящий меня.
Рисую красные моря,
В кипени пены — лик нетленный…
За что, богиня, так надменно
Глаза сухим огнем горят?
Поэта в голубых тонах
Я положил: он матерится,
Встать в позу тужится и тщится
Меня послать куда-то на…
Рисую синие леса,
В сени прозрачной бога Пана,
А он, от ненависти пьяный,
Клянет меня и небеса.
Я выбрал бурые тона
Для улицы и для прохожих,
И бурою укутал кожей
Луну, деревья и дома.
Кисть отложив, себя кляня,
Я вышел прогуляться в серый
Надменный мир, лишенный веры.
Мир, отрицающий меня…
Мне не стыдно быть
Исповедь пассионария
Мне не стыдно быть вторым номером,
Ва́ша жизнь — полна водевилями…
Кто б из вас взгрустнул, если б помер я?!
Я вот смерть видал, а вы — видели?!
Номер первый тот, кто вас матом крыл —
Как гордились вы, что вас выскребли!
Как вы прыгали в высоту без крыл!
Умилялись им… до погибели.
Мне нассать-насрать ваши пряники.
Для меня пока не сплели кнута.
Что мне жизнь в раю полупьяненьким?!
Что мне ваша смерть, коль и смерть не та?
Я пойду сквозь строй под шпицрутены —
Первый, бей сильней, чтоб сознанье прочь.
Тех, кто раньше был, долго мучили…
Вам не бить-губить — гонококк толочь.
Я б вас матом крыл — так ведь без толку.
Вам бы — щец жирней, мяса — горы бы,
Да стишок порой — разогнать тоску,
Чтобы вам спалось, ровно боровам…
Мне не стыдно быть не посчитанным,
Убивают слабых обидами,
Сильных — славой убивают, величием…
Я-то жизнь видал… А вы видели?!
* * *
Я был вчера прошлогодним снегом —
Нежным, мягким, совсем не колючим.
Я был вчера черною майскою тучей —
Могучей, огромной, в три четверти неба.
Я был вчера ветром, руладами полнил
Теснины в горах и обметывал тучи.
Я был вчера чище, я был вчера лучше…
Вот только тот сон до конца не запомнил…
Прах
От солнца радужная пыль
Покрыла книги и портьеры
Сквозь перламутровую муть
Не разглядеть прохожих лица
И звуки уличных авто
Пыль трансформируют чудесно
В напевы бубна звон ручья
Тибетских храмов колокольцы
Мир перламутровый в пыли
Дома дороги и канавы
Погранзастава и детей
Счастливых лица… Столько света!
Час медитации прошел.
На всё упала серь земная,
И я печально отрезвел,
До срока отключив виденья.
Печален знающий. Мудрец,
Не ведая тоски и муки,
По миру пыльному скорбит,
И сердце превращает в пепел…
* * *
По мне, каленое словцо
Дороже, чем картошка с салом,
Когда холеных подлецов —
И по усам, и по сусалам.
Как выстрел, только не в упор:
Чтобы успели оглянуться
Муж государственный и вор,
А тут уж в цель, как в центр блюдца.
Слова не бьют исподтишка!
Их не кричат из-под забрала!
Палить по меленьким грешкам
Поэтам, право, не пристало,
Как не пристало козырять
Деньгами, связями и чином,
И рифмы повторять на «ять»,
Как бы верша на лад старинный.
Бить — так с плеча, палить — так в глаз.
Любить — как будто прыгать в пропасть.
Коль жить — так жить в последний раз,
А напиваться — в усмерть, в жопу.
И что с того, что без конца
Все повторяется сначала?!
Живого, яркого словца
Во все века недоставало.
…По мне, добротное словцо
Дороже колбасы и соли:
Нет праведных без подлецов,
Без трусов не видать героев.
А. Т.
Перебрать бы всю котомку
От рожденья: к году год, —
И сложить головоломку
Жизни задом наперед.
Всю судьбу переиначить
От начала до конца.
От рождественского плача —
До тернового венца.
Написать в графах анкеты
Вместо «нет» упрямо «да».
Да, мол, русский, только где-то
Горец… с примесью жида…
«Да» — судим был, «да» — был болен,
«Да» в Австралии дядья…
«Да» — бывал… владею… в школе…
«Да» — не первая семья…
Неуступчивым был сыном,
Неулыбчивым отцом,
Жизни линий шастал мимо,
Прочертив свою резцом…
Сколько стоит хлам в котомке? —
Верно, ломанный пятак.
Разобрал головоломку —
И не сходится никак…
* * *
Под черным созвездьем сгорая,
Сдираю чужое лицо
И кожу чужую сдираю,
Как шкуру на бойне с тельцов.
Слепые глаза, чтоб не лгали,
Сжигаю каленым прутом —
Пусть в небо размером печали
Меня б завертело потом
Листом, что сорвался с осины
В звенящий, кипящий поток,
Чтоб звездные волны носили
Опальный и нежный листок.
Тревожными днями исполнен,
Печали до дна не испив,
Молю я всесильные волны
Ослабить прозрачный прилив.
Доступный дыханью эфира,
Оглохший, ослепший, нагой
Я врежусь в созвездие Лиры
Чумной и чужой головой.
И в черном созвездии вспыхнет
На миг — на года — навсегда,
Над миром пролив свете тихий,
На небе земная звезда.
Соло волчицы
Клоковой Е. Ф.
с благодарностью
и любовью.
Я натурой — волчица. Рождаю волчат я.
Ваши желтые лица — ужас и отторженье.
Жаждой жизни налита я пройду сквозь проклятья,
Жаль, что мудрых волчиц ждет в конце пораженье…
Знать не знаю о смерти! Я — исчадие жизни!
Мне безликие жертвы расставляют тенета —
Мои зубы острятся в изрезанных смыслах
Зова самых глубин, что вас кружит по свету.
Задыхаясь от злобы, проползу через годы:
В своей серой утробе я волчат укрываю.
Я могу стать другой в ослеплении модой,
Но таких же волчиц, как сама, — презираю.
По натуре — волчица. Я — ужас и прелесть.
Я — носящая жизнь. Я — несущая смерти.
Зов во мне пробудился кровавой капели —
И, забыв про купель, я царю в круговерти
Жизнесмерти. Вы — бойтесь, вы — бойтесь, вы — бойтесь!
Облачайте родных в погребальные платья…
Вою я, но живу, — в предвкушении бойни —
Ваша быль, ваша боль, исполненье проклятья!
* * *
В ботинках черных, давно не модных,
С гитарой старой на площадь встану,
Слабаю песню про одиноких,
Про нас негодных в далеких странах.
А вы пройдете с улыбкой мимо.
Ваш новый милый мне бросит тыщу,
Чтоб мне хватило поесть и выпить.
Но встану в позу: нет! Я не нищий!
А вы… уйдете. Под ручку с этим,
Быть может, даже и не заметив
Меня, останусь один на свете —
И площадь тыщу миров заменит.
Да, будет вечер, и будет утро —
Пивнушка, водка и перебранка,
Тахта, подушка и проститутка,
И рвота ржавая спозаранку…
Рюмаху водки — и вновь на площадь —
Быть может, с новым пройдете милым…
Но ливень песни мои полощет…
Но лишь прохожие — мимо, мимо…
* * *
Я помню песни рук и тот щемящий звук,
Что наполняет слух в прозрачной тишине,
Когда, как в полусне, качаясь на волне
Приливов и разлук, они плывут во мне,
Они поют во мне, вплетаясь в перестук
Сердец, и душ, и губ, — я помню песни рук.
Я помню песни тел в полночной наготе,
В извечной красоте открытых душ и губ,
Сплетенных рук, сомкнутых глаз,
Оборванных на вздохе фраз,
Взметенных откровеньем вежд,
Полузабывшихся надежд…
Я помню песни тел. В провалах окон, в пустоте
Сияющий влюбленным лик Луны, и краткий вскрик,
И миг — как век, и мы — навек, и сны — в яви,
И мука тел… Окно в крови… Рассвет блестел,
И светел крест раскинутых в бессилье рук…
Истаял звук, растаял стук. И лик в ночи —
Заря, в одеждах из парчи, зажгла карминные лучи
И тучи в траур синевы одела, вестница разлук…
А руки гладят одеяло, им мало, мало, жажда мук
Терзает сердце в пустоте. Упало небо — солнце встало:
…Слова не те, глаза — не те,
И что звучало в темноте — на свете — стаяло, пропало.
А звуки «Аллегретто» эти — осколки ночи…
Блиц
Стихотворение, написанное в шахматном клубе в перерыве межу партиями блиц-турнира на манжете сорочки, которую потом пришлось выкинуть из-за неотстирываемости творения.
Наплевать мне на Авеля с Каином:
Жизнь — мгновение, партия блиц.
Я воспитывался на окраине,
Вдалеке от безумных столиц.
Я не верю в свое воскресение,
Мне отпущено времени — миг,
Пять минут у меня от рождения —
Сто ходов, сто шагов напрямик.
Не пройти мне все сто отмерянных,
Ну так хоть не прослыть подлецом,
Шаг увидеть бы ферзя-первенца,
Да упасть бы вперед лицом…
Ветряная мельница
Верной рукою ли в вечность мы вброшены?
Те ли спирали объемлем душою?
Времени льдинки все крошатся, крошатся,
Режут до боли, до крови подошвы…
Тем ли приливом на берег нас вынесло?
Звездное небо мы то ль обрели?
Кружимся тускло в неоновых вывесках —
Крушим хитиновый панцирь Земли…
Те ли нас руки приняли из чрева?
Те ли нас губы зовут в пилигримы?
Яблоки те ли и с нужного ль древа
Рвали в желании необоримом?
Там ли кладбища свои опоясали?
Тех ли хороним, и тех ли храним?
В той ли России качаются ясени?
Ту ли Россию покрыл херувим?
То ли вопросы меня растревожили…
То ли ответы не поняты мною…
Вечности белой следы запорошены
В тени от мельницы сонной Луною.
Те ли слова надо мной кружат смыслами?
Те ли года я словам раздарил?
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.