Бесплатный фрагмент - Шепот в темноте

ШЁПОТ В ТЕМНОТЕ. ПРОЛОГ

Год до того, как мир содрогнулся.

Дождь стучал по крыше «скорой» не метрично, а с какой-то издевательской беспорядочностью. Так же, как билось сердце Веры — отчаянными, неровными толчками где-то в горле.

За матовым стеклом двери реанимации проплывали силуэты, растянутые и нереальные. Голоса звучали приглушенно, как из-под толстого одеяла. Только одно слово пробивалось сквозь вату отчаяния с ледяной четкостью.

— «Несовместимые…»

Это говорили не о сестре. Не об Анне с ее смехом, который звенел, как хрусталь, и теплыми ладонями, всегда пахнущими масляной краской и яблоками. Это говорили о наборе разбитых органов, о статистике, о констатации факта.

Вера прижала лоб к холодному стеклу. Напротив, в пустом, ярко освещенном коридоре, стоял он.

Марк.

Он был бледен, как стены вокруг. На его дорогой, мятой рубашке — темное пятно, которое могло быть грязью, а могло быть и не только. Его отец, крупный мужчина в пальто, говорил что-то низким, густым голосом, положив тяжелую руку ему на плечо. Не для утешения. Это был жест хозяина, фиксирующего собственность.

Марк не отводил глаз от двери реанимации. Его взгляд был пустым, остекленевшим. В нем не было ни злобы, ни паники. Только всепоглощающий, животный ужас. Ужас ребенка, который разбил самую дорогую вазу в мире и теперь ждет, что его вот-вот сожрут.

Их взгляды встретились.

В ее — вся боль вселенной, лед, который вот-вот треснет и срежет его, как осколок. В его — эта пустота, за которой читалась мольба: «Пожалуйста, не смотри. Пожалуйста, исчезни».

Он первый отвел глаза. Его отец грубо развернул его и повел прочь, к выходу, к адвокатам, к спасению.

Вера осталась одна. С тенью сестры за стеклом и с новой, чужой тенью в сердце. Тенью мальчика, который убил ее солнце.

Она поклялась тогда, что будет смотреть. Что каждый день, пока они оба живы, она будет будить эту боль. Для себя. И для него.

Она и представить не могла, что очень скоро смотреть придется в глаза настоящим чудовищам. И что ее единственным союзником против них станет та самая тень из прошлого.

ГЛАВА 1: ПОСЛЕДНИЙ УРОК ТИШИНЫ

Школа №1 замерла в послеобеденной истоме. Последний урок — пытка для всех. Солнце билось в пыльные окна кабинета физики, пытаясь оживить закон Ома, который учительница пыталась вбить в сонные головы.

Вера сидела у окна, на последней парте. Ее блокнот лежал раскрытым, но на странице были не формулы, а летящий женский силуэт, набросанный резными, уверенными линиями. Анна. Всегда Анна.

Она украдкой взглянула на часы. Шесть минут до звонка. Шесть минут до того, как можно будет раствориться в толпе, дойти до пустой квартиры, включить чайник и снова остаться наедине с тишиной, которая с некоторых пор звенела, как сигнал после смерти.

Ее взгляд самопроизвольно скользнул вдоль ряда парт к дверному проему. Там, в тени коридора, прислонившись к косяку, стоял Марк. Он не был на этом уроке. Он просто… стоял. Смотрел куда-то в пространство перед собой, жевал жвачку. Его поза кричала о показной расслабленности, но плечи были неестественно напряжены, словно он постоянно носил невидимый рюкзак с гирями.

Они не виделись неделю. Говорили, отец снова увез его «на охоту» или на какой-то светский прием — отмывать, полировать, делать презентабельным.

Вера сжала карандаш так, что дерево затрещало. Презентабельным. Как новенький бампер после аварии.

Звонок прозвенел, резкий и спасительный. Коридор мгновенно наполнился грохотом, смехом, визгом сумок по линолеуму. Вера медленно собрала вещи, давая толпе уйти вперед. Ей некуда было спешить.

Когда она вышла, Марка уже не было. Лишь сладковатый запах его парфюма смешивался в воздухе с запахом пыли и тления.

Она направлялась к гардеробу, когда мир вздрогнул.

Сначала это был не звук, а давление — низкая, скулящая волна, вдавившая барабанные перепонки. Люди замерли на полуслове. Птицы за окном разом смолкли.

Потом пришел звук. Отдаленный, глухой взрыв, будто где-то далеко захлопнули дверь в преисподнюю.

И затем — тишина. Не обычная, а густая, тяжелая, настороженная.

Вера застыла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. По коридору пробежала первая волна нервного смешка: «Что, уже войны начинаются?» «Гром, наверное».

Но это было не похоже на гром.

Окна, выходившие на город, внезапно озарились вспышкой кроваво-оранжевого света. Потом другой. И еще. Беззвучные, как в немом кино.

А потом завыли сирены. Сначала одна, на окраине. Потом — хор, нарастающий, пронзительный, полный такого чистого ужаса, что кровь в жилах обратилась в лед.

Вдруг в дальнем конце коридора, у главного входа, раздался душераздирающий женский крик. Не испуганный — агонизирующий. Его оборвал странный, мокрый, щелкающий звук.

И все побежали.

Началась паника не как в кино — красивая и стремительная, а уродливая, топочущая, полная толчков и визгов. Кто-то упал. Кто-то плакал.

Вера, прижатая к стене толпой, инстинктивно искала глазами учителей, но видела только мелькающие испуганные лица. Ее мозг, отравленный годами одиночества, сработал иначе: он искал не спасения, а самую глухую, самую пустую точку.

Кабинет рисования. На третьем этаже, в старом крыле. Туда никто не побежит.

Она рванула против потока, ловко лавируя, как альпинист на скале. Слышала за спиной крики охраны: «Никому не выходить! Забаррикадировать…»

Ее пальцы нашли холодную ручку двери в старое крыло. Она ворвалась внутрь, захлопнула за собой. Тишина здесь была оглушающей. Пахло краской, пылью и старой бумагой.

Она уже сделала несколько шагов по коридору, когда услышала за спиной второй звук открывающейся двери.

Обернувшись, она увидела его.

Марк. Он стоял в десяти шагах, дыша рвано, его идеальная прическа была сбита набок. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых плескалась та же животная паника, что и в больничном коридоре год назад.

Они замерли, разделенные не расстоянием, а целой пропастью из боли, вины и немого крика.

Снаружи, из главного корпуса, донесся новый звук — нечеловеческий рык, полный хищной радости, и звон бьющегося стекла.

Марк инстинктивно рванулся вперед — не к ней, а прочь от ужаса.

Вера отпрыгнула к двери кабинета рисования, нащупала ручку. Дверь была заперта.

Он оказался рядом. Их плечи почти соприкоснулись. Она почувствовала исходящий от него жар и запах дорогого одеколона, смешанный с потом страха.

— Отойди, — ее голос прозвучал хрипло, будто она годами не говорила.

— Куда? — выдавил он, не глядя на нее, лихорадочно дергая ручку следующей двери — кабинета труда. Она тоже не поддавалась.

Из-за угла коридора, ведущего в главный корпус, послышалось шарканье и странный, булькающий звук.

Вера посмотрела на Марка. В его глазах она прочитала то же самое, что чувствовала сама: ловушка.

Единственная открытая дверь в конце коридора вела в школьную библиотеку.

Не сказав ни слова, они побежали. Не вместе. Параллельно, как два вражеских корабля в одном шторме.

Она влетела первой. Он — следом, с силой захлопнув тяжелую дубовую дверь и прислонившись к ней спиной, как будто мог удержать целый мир ужаса снаружи.

В полумраке заброшенной библиотеки, среди высоких стеллажей с забытыми книгами, они оказались в четырех стенах.

Одни.

Как и год назад. Только теперь угроза была не абстрактной и юридической. Она была здесь. За дверью. И дышала булькающим, неровным дыханием.

Марк обернулся к ней. Его лицо было искажено гримасой, которую она не могла расшифровать — страх? Отчаяние? Злость?

Вера отступила на шаг, ее спина уперлась в край массивного библиотечного стола. Ее рука сама потянулась к подставке с канцелярией, пальцы сомкнулись вокруг холодных металлических ножек старого циркуля. Не ножницы, но тоже остро.

Она подняла его, держа перед собой как шило. Голос ее был тихим, ледяным и абсолютно искренним.

— Если ты подойдешь ко мне ближе, я воткну тебе это в горло. Твоему папе уже не купить новый.

Марк замер. Он смотрел то на ее лицо, то на блестящую сталь в ее руке. В его глазах что-то дрогнуло, какая-то маска треснула. Когда он заговорил, его голос был сломанным шепотом, лишенным всей бравады.

— Я не собираюсь тебя трогать, — он выдохнул. — Я… я просто не хочу умирать. Здесь. Сейчас. Особенно… — Он не договорил, но она поняла. Особенно с тобой. Особенно так.

Снаружи что-то тяжелое упало и завыло. Дверь затрещала под чьим-то натиском.

Им нужно было баррикадировать вход. Нужно было передвинуть этот массивный стеллаж с советскими энциклопедиями.

Они посмотрели на стеллаж. Потом друг на друга. В пространстве между ними висели невысказанные слова, год молчания и смерть Анны.

ГЛАВА 2: ТЕОРИЯ ЧУДОВИЩ

Тьма, наступившая после угасания последнего луча, была абсолютной. Вера несколько минут водила рукой перед лицом, но не видела даже ее силуэта. Слепота делала другие чувства болезненно острыми. Она слышала не только собственное дыхание, но и шелест ткани, когда Марк по другую сторону зала менял позу. Слышала, как урчит от голода и стресса его желудок. Чувствовала запах — пыльный, бумажный, с едкой нотой ее собственного пота и чужих духов, которые теперь казались не признаком роскоши, а химической меткой врага.

Она сидела, обхватив колени, и пыталась заставить мозг работать. Но мысли бились, как мухи о стекло, не находя выхода. Вспышка. Крик. Ча-авканье. Рык. Стук в дверь. Обрывки.

Что это было?

Вопрос вертелся навязчиво, но за ним не шли ответы, только более жуткие картинки. Отравление? Массовый психоз? Ей вспомнились смутные статьи в интернете про испытания биологического оружия, но все это казалось далеким, как война на другой планете.

— Ты не спишь, — сказал в темноту Марк. Это было не вопрос. Голос его прозвучал неожиданно близко — он, должно быть, тоже сидел, прислонившись к своему стеллажу, и они оказались разделены всего парой метров пустоты.

— И ты нет, — ответила она, не желая вдаваться в обсуждение очевидного.

— Не могу. В голове… — он запнулся, и Вера услышала, как он проводит рукой по лицу, слышала скрип щетины. — В голове все время этот звук. Когда оно… ело.

Слово «ело» было ужасным в своей простоте. Оно сбрасывало завесу таинственности, обнажая животную, примитивную суть происходящего. Не «уничтожало», не «убивало» — именно ело.

— Ты его видел? — спросила Вера, и тут же пожалела. Ей ли, с ее воображением, задавать такие вопросы?

Долгая пауза. Казалось, он решает, говорить или нет.

— Мельком. В самом начале, когда все побежали к выходу. Я был у окна на втором этаже, возле кабинета химии. — Его голос стал монотонным, как будто он докладывал о чем-то постороннем, чтобы не сойти с ума. — На улице уже был хаос. Машины врезались в столбы. Кто-то бежал, крича. А потом… из переулка вышло оно.

Вера замерла, вжавшись в стеллаж.

— Сначала я подумал — человек в странном костюме. Или очень больной. Оно шло… неровно. Будто суставы были вывихнуты. Одна рука была длиннее, волочилась по асфальту. А голова… голова сидела как-то криво, будто шея не держала. Оно шло на звук — на кричащую женщину у разбитой машины. Она его не видела, отряхивала платье. А оно… — голос Марка сорвался на полтона выше, — оно не побежало. Оно прыгнуло. С места. Метра на три, не меньше. И вцепилось в нее. Не зубами даже. Чем-то… другим. Из спины у него, кажется, выросли какие-то отростки, острые, как спицы. Он просто… накрыл ее.

Вера зажмурилась, но картина была ярче, чем в темноте перед глазами.

— И потом начался этот звук, — закончил он, и в конце фразы послышался сдавленный спазм, будто его вот-вот вырвет.

Отростки из спины. Длинная волочащаяся рука. Кривая шея. Прыжок.

Это не вписывалось ни в один шаблон. Ни в болезнь, ни в ранение. Это было… изменение. Превращение.

— Мутация, — прошептала она, и слово, вырвавшись на свободу, повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком.

— Что? — резко спросил Марк.

— Ты же сам сказал — «соображает». Животное так не прыгнет с места. И отростки из спины… Это не болезнь. Болезнь убивает, калечит. Она не… не добавляет новое. А это… — она искала слова, — это как будто кто-то взял человека и собрал заново, криво, наспех, из того, что было под рукой. Только под рукой были его же собственные кости, мышцы…

— Как в том фильме про вирус, — мрачно добавил Марк. — Где люди превращались в бешеных зверей.

— Только эти не выглядят бешеными. Тот, что за дверью… он нюхал. Исследовал. Пытался понять, как открыть. Это не слепая агрессия. Это… охота. Целенаправленная.

Они умолкли, осознавая чудовищность вывода. Противник был не просто опасен. Он был умным в своих хищных проявлениях. И если они мутировали, значит, был агент изменения. Вирус. Излучение. Токсины.

— Мой отец, — начал Марк снова, и в его голосе появилась новая, скрытая нота — не страха, а глубокой, давней горечи. — В последнее время он был… одержим. Не деньгами даже. Чем-то другим. Он вложил кучу средств в какой-то закрытый исследовательский институт на окраине. «Биофарм-Прогресс». Говорил, это будущее медицины, прорыв в лечении рака и старения. Но однажды… это было пару месяцев назад… я пришел к нему в кабинет без стука. Он сидел за столом, смотрел на монитор. И лицо у него было… не алчное, не расчетливое. Оно было испуганным. Я такого никогда не видел.

Вера затаила дыхание, слушая.

— Он так быстро выключил экран, что я даже мельком ничего не успел разглядеть. Только какое-то мелькание — графики, может, снимки чего-то… неправильного. И он сказал мне: «Марк, если ты когда-нибудь услышишь по телевизору про аварию на „Биофарме“ — бери паспорт, деньги из сейфа и уезжай. Не жди меня. Понял?» — Марк сделал паузу. — А потом, как ни в чем не бывало, улыбнулся и спросил, как дела в школе. Как будто не он только что говорил о бегстве.

— «Прометей», — вспомнила Вера его же слова.

— Да. Это слово я слышал. В том разговоре по закрытой связи. «Прометей» вышел из-под контроля».

Тишина после этих слов была оглушительной. Они сидели в темноте, и вокруг них, за стенами школы, за пределами их маленького книжного склепа, разворачивался кошмар, в котором, возможно, был виноват отец этого мальчика. Или такие, как он. Люди, которые играли в богов с живой материей.

— Значит, это не война, — тихо сказала Вера. — Это авария. Побег. И нас, всех нас… просто не успели предупредить. Или не захотели.

Она вдруг ясно представила себе: совещание в кабинете с дубовыми панелями. Человек в дорогом костюме, похожий на отца Марка, слушает доклад ученого. «Сэр, произошла утечка. Вирус „Прометей“ высококонтагиозен, летальность…» И ответ: «Эвакуируйте персонал. Запустите протокол сдерживания. Никакой паники в городе. Никаких экстренных выпусков новостей. Мы разберемся». И они «разбирались», пока по улицам уже бегали первые перекошенные твари.

Гнев, горячий и острый, впервые за долгое время затмил ее личную боль. Это была новая, чистая ненависть — к системе, к безнаказанности, к тому, что чьи-то амбиции обернулись мясорубкой для обычных людей. Для ее сестры, которая просто переходила дорогу. Для нее самой, запертой здесь.

— Твой отец, — произнесла она, и голос ее зазвучал металлически, — он, наверное, сейчас в каком-нибудь подземном бункере с кондиционером и запасом еды на десять лет. В безопасности.

— Возможно, — с горечью согласился Марк. — А я здесь. И знаешь что? Мне почти… приятно.

Она удивленно приподняла бровь в темноте.

— Что?

— Потому что если я сдохну здесь, — его слова были тихими, но четкими, как лезвие, — это будет по-настоящему. Не по его сценарию. Не «несчастный случай», который можно замять. А просто… конец. Мой собственный. Без его участия.

В этих словах была такая глубина отчаяния и бунта, что Вера на мгновение потеряла дар речи. Она всегда видела в нем продолжение своего отца — избалованное, защищенное, безнаказанное. А он видел в себе узника. И, возможно, смерть для него казалась не худшим исходом.

Они снова замолчали, но тишина между ними изменилась. Она была нагружена не только старой ненавистью, но и новым, жутким знанием. Они были не просто жертвами и палачами в личной драме. Они были песчинками в чьей-то глобальной катастрофе. И это странным образом уравнивало их.

Час тянулся за часом. Холод пробирался под одежду. Вера дремала урывками, просыпаясь от каждого скрипа в старых перекрытиях. Однажды ей показалось, что она слышит далекие выстрелы — сухие, автоматические очереди. Потом — тишина.

Когда за высоким окном стал проступать первый, грязно-серый свет утра, она увидела контуры комнаты. Увидела Марка. Он сидел, сгорбившись, голова упала на грудь. Он спал. Во сне его лицо потеряло всю браваду и цинизм. Он выглядел молодым. Испуганным. Почти беззащитным. И как же он был похож в этот момент на того мальчика из больничного коридора — того, что смотрел на нее глазами, полными немого ужаса.

Она отвернулась, чувствуя неподдельную злость — на него, на себя, на ситуацию. Ей не нужно было его жалеть. Им нужно было выжить.

Первым делом — вода. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.

— Марк, — позвала она хрипло.

Он вздрогнул и резко поднял голову, глаза дико метнулись по сторонам, пока не нашли ее. На мгновение в них читалась паника непонимания — где я, кто она? Потом сознание вернулось, и он снова натянул на себя привычную маску отстраненности.

— Что?

— Вода. Нужно искать воду.

Он кивнул, потер лицо руками. — В подсобке может быть раковина. И… радио.

Они поднялись, размяв затекшие конечности. Света было достаточно, чтобы оценить свою тюрьму. Баррикада из книг казалась жалкой. Глобус — игрушкой. За дверью была тишина.

— Ключ, — вспомнила Вера. — Ты говорил, библиотекарша прятала запасной.

— Да. В горшке с фикусом у ее стойки. В коридоре.

Они посмотрели на дверь. Она была их границей с миром, который теперь принадлежал неизвестно кому.

— Сначала прислушаемся, — сказал Марк, припав ухом к дереву.

Минута. Две. Ни звука.

Они разобрали баррикаду, откатили глобус. Марк медленно, со скрипом, отодвинул стеллаж.

— План простой, — прошептал он. — Я выхожу, беру ключ. Ты страхуешь дверь. Если что — хлопаешь, я вбегаю, закрываем.

Она кивнула. Ее роль — привратник ада. Она согласилась.

Он приоткрыл дверь. Серый свет хлынул внутрь, такой яркий после темноты, что она зажмурилась. Марк скользнул в щель.

Вера приоткрыла дверь еще, чтобы видеть. Коридор был пуст. Но он был осквернен. На стене — та самая огромная дыра, гипсокартон висел клочьями. По полу тянулась широкая, липкая полоса бурого цвета, высыхающая по краям. Она вела вниз по лестнице. Воздух пах кровью, экскрементами и чем-то химически-сладким, как испорченные лекарства.

Марк крался вдоль стены, его движения были неожиданно ловкими и тихими. Он добрался до библиотечной стойки, смахнул увядшие листья фикуса и замер, шаря рукой под горшком. Его лицо осветилось облегчением — ключ был на месте.

И в этот момент звук, которого они ждали и боялись, пришел не сверху и не снизу, а изнутри здания. Глухой, приглушенный стон. А за ним — тихий, надрывный плач. Детский плач. Он доносился снизу, с первого или второго этажа, и был таким живым, таким человеческим на фоне мертвой тишины, что у Веры сжалось сердце.

Марк замер с ключом в руке, его взгляд встретился с ее взглядом через приоткрытую дверь. В его глазах она прочитала ту же борьбу, что кипела в ней самой. Радио. Ответы. Или ребенок. Человечность.

Плач усилился, в нем слышались слова, бессвязные, перепуганные: «…мама… где… боюсь…»

Это был мальчик. Не старше десяти.

Марк посмотрел на ключ в своей руке, потом в сторону лестницы, откуда доносился плач. Его челюсть напряглась. Он сделал шаг назад, к двери библиотеки, к относительной безопасности и к ответам, которые могли быть там, в подсобке. Потом остановился.

Его взгляд снова нашел Веру. И в этот раз в нем не было ненависти, цинизма или страха. Было простое, усталое решение.

— Черт с ним, с радио, — тихо сказал он. — Мы не можем его оставить.

Вера не знала, что почувствовала в тот момент. Облегчение? Ужас? Новую порцию ненависти к нему за то, что он заставил ее увидеть в нем человека, способного на это? Она кивнула, один резкий кивок.

— Дай мне ключ, — сказала она. — Мы зайдем в библиотеку, возьмем что-то… в руки. А потом — вниз.

Он протянул ей холодный металл. Их пальцы не соприкоснулись. Но решение было принято вместе. Первое настоящее решение, выходящее за рамки простого выживания.

Они вернулись в библиотеку, оставив дверь приоткрытой. Вера нашла под столом свой циркуль. Марк, покопавшись в ящиках библиотекарши, вытащил тяжелую металлическую линейку длиной в полметра и острый нож для резки бумаги с тупым, но прочным лезвием. Это было смехотворное оружие против того, что могло прыгать на три метра. Но оно было чем-то.

— Готов? — спросила она, поворачивая ключ в замке двери в подсобку. Дверь открылась, открыв узкую комнатку с раковиной, стеллажами бумаги и старым транзисторным приемником на полке. Они промчались мимо, даже не взглянув на него. Сейчас важнее был плач.

Они выскользнули в коридор, и Марк снова прикрыл за собой дверь в библиотеку. Теперь они стояли спиной к спине в оскверненном коридоре, слушая, как где-то внизу плачет ребенок. И куда-то вглубь школы уходил липкий, бурый след.

Они пошли на звук, навстречу неизвестности, оставив позади возможные ответы. Потому что иногда человечность важнее правды. И потому что, как ни парадоксально, только вместе они могли решить, какое из этих двух зол меньше.

ГЛАВА 3: ПЛАЧ В РУИНАХ

Плач вел их вниз, как сирена, заманивающая на скалы. Каждый тихий всхлип отдавался в натянутых до предела нервах Веры болезненным эхом. Она шла за Марком, держа свой циркуль наизготовку, острием вперед. Его спина перед ней была напряженным щитом.

Лестница между вторым и третьим этажом была чистилищем. На перилах висела чья-то куртка, порванная в клочья, будто ее сняли с помощью бензопилы. На ступеньке, залитой чем-то темным и липким, валялся смартфон, его экран был разбит, но под стеклом все еще светилась картинка — селфи двух улыбающихся девочек в школьной форме. Нормальная жизнь, застывшая под треснувшим стеклом.

Плач стал громче. Он вел в боковой коридор — к кабинетам химии и физики.

Марк остановился у поворота, прижался к стене и жестом приказал Вере замереть. Он высунул голову на долю секунды, потом отпрянул назад. Его лицо стало землистым.

— Химка, — прошептал он, едва шевеля губами. — Дверь приоткрыта. И там… там что-то есть. Большое. Стоит посередине.

— Ребенок?

— В дальнем углу. Под столом.

Вера сглотнула. Между целью и ими — препятствие. Их первая настоящая преграда.

Марк показал жестами: Я — вперед, прикрываю. Ты — за мной, к ребенку.

Она кивнула. Никаких слов. Слова были роскошью.

Они выскользнули в коридор. Дверь в кабинет химии действительно была приоткрыта на ладонь. Из щели тянуло знакомым, но теперь побитым страхом запахом — кислотой, щелочью и чем-то сладковато-гнилым.

Марк встал у косяка, готовый рвануть дверь на себя или броситься внутрь. Вера приникла к стене рядом, ее сердце колотилось так, что, казалось, звук должен был привлечь все в радиусе километра.

Она рискнула заглянуть в щель.

Полутьма. Разгром. Опрокинутые столы, осколки стекла, лужи непонятных жидкостей. И в центре этого хаоса, спиной к двери, возвышалось оно.

Тело было человеческим в своей основе — широкие плечи, короткая стрижка на затылке. Николай Петрович. Физрук. Тот, кто всего неделю назад заставлял ее бежать кросс, крича «Давай, Солохина, шевели ногами!». Но теперь эти плечи были перекошены, одно выше другого. Левая рука раздулась в бесформенную дубину, а правая…

Вера отвела взгляд, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. Правая рука была длинной, тонкой, с лишними суставами, и заканчивалась не кистью, а пучком острых, окровавленных отростков.

Существо стояло неподвижно, его голова слегка покачивалась из стороны в сторону. Оно прислушивалось. К тихому плачу из-под стола в углу. К их затаенным дыханием за дверью.

И тогда мальчик под столом — маленький, испачканный, с лицом, мокрым от слез, — увидел ее в щели. Его глаза, полные животного ужаса, расширились. Он не крикнул. Он просто прошептал, но в гробовой тишине это прозвучало как выстрел:

— Помогите…

Мутант вздрогнул всем телом. Его голова на кривой шее повернулась к двери с неестественной, механической резкостью. Мутные бельма глаз, казалось, смотрят прямо на Веру, хотя и не видят ее.

Она поняла это за мгновение до того, как существо двинулось. Не к ребенку.

К ним.

— ОТХОДИ! — закричал Марк, но было уже поздно.

Дверь с грохотом вырвало с петель, и в проеме, заполняя его собой, встало кошмарное воплощение их худших догадок. Рот, усеянный иглами, распахнулся в беззвучном рыке.

И началось.

Время замедлилось. Вера увидела, как его хлыстообразная правая рука свистит в воздухе, описывая дугу, чтобы снести ей голову. Она инстинктивно пригнулась, чувствуя, как ветер от удара шевелит ее волосы. Острые отростки впились в шкаф позади нее, с треском расколов дерево.

В поле зрения метнулась тень — Марк. Он не отпрыгнул, как она ожидала. Он бросился вперед, с низким криком, больше похожим на рык зверя, и вонзил свою металлическую линейку в раздутую, бугристую плоть левой руки мутанта.

Раздался глухой, мокрый звук, будто ткнули в гнилой фрукт. Черная, густая жидкость брызнула из раны. Мутант даже не вздрогнул от боли, казалось, он ее не чувствовал. Но атака отвлекла его. Его голова резко повернулась к Марку, и та самая дубиноподобная левая рука, с торчащей из нее линейкой, взметнулась, чтобы раздавить его.

Марк отпрыгнул, но не достаточно быстро. Край дубины задел его по плечу. Он вскрикнул от боли и кубарем откатился в сторону, ударившись спиной о демонстрационный стол. Стеклянная посуда на нем звеняще задрожала.

Теперь существо оказалось между ними. Его внимание переключилось на Марка, который был ближе, громче и теперь явно ранен. Оно сделало шаг к нему, волоча свою изуродованную тушу.

Вера осталась у двери. В панике ее взгляд метнулся по разгромленному кабинету. Нужно было оружие. Настоящее. На столе у окна валялись инструменты — щипцы, спиртовка, колбы. И тут она увидела это. Большая пластиковая канистра, опрокинутая на бок. Из ее горлышка вылилась едкая, маслянистая жидкость, прожегшая на линолеуме темное пятно. Этикетка была полуоторвана, но она прочла: «Кислота серная конц. ОПАСНО».

Сердце ее бешено заколотилось. Идея была безумной, смертельно опасной и для них тоже. Но выбора не было. Она бросилась к столу, хватая первую попавшуюся толстостенную колбу — литровую, с узким горлом. Ее пальцы скользили по гладкому стеклу. Она сунула колбу в лужу кислоты, набирая едкую жидкость. Капли попали на ее руку — мгновенное жгучее ощущение, как от крапивы. Она стиснула зубы, не выпуская колбу.

Марк отбивался от мутанта как мог. Он схватил со стола увесистый держатель для пробирок и отбивал им сыплющиеся удары хлысторуки. Каждый удар отдавался болью в его поврежденное плечо. Он отступал, задевая парты, его дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Марк! — закричала Вера изо всех сил. — Вниз! Прямо сейчас!

В его глазах, полных боли и ярости, мелькнуло понимание. И что-то еще — абсолютное, безоговорочное доверие. Он не задал вопрос. Не усомнился. Он просто бросился на пол, прикрыв голову руками.

Мутант, потеряв цель на мгновение, замер, его голова наклонялась, пытаясь уловить звук.

Вера замахнулась. Не в него. Целиться в движущуюся мишень с колбой кислоты в трясущихся руках было самоубийством. Она прицелилась в стену прямо перед ним, в метр от его искаженного лица. И швырнула колбу изо всех сил.

Стекло, описывая дугу, блеснуло в тусклом свете. Оно ударилось о бетонную стену чуть левее, чем она рассчитывала, и разбилось с резким, звонким звуком. Брызги едкой жидкости веером разлетелись по воздуху.

Большая часть попала на стену, зашипев и пустив едкий дым. Но несколько капель — раскаленных, химически агрессивных — угодили мутанту в лицо. В открытый рот. В мутные белки глаз.

Эффект был ужасающим.

Существо издало звук, которого Вера никогда не слышала и надеялась никогда больше не услышать. Это был не крик боли, а что-то более первобытное — визг абсолютной, всепоглощающей агонии. Оно схватилось руками за лицо, вернее, та рука, что могла двигаться, впилась когтями в собственную плоть, а дубина беспомощно барабанила по голове. Кислота шипела, дымилась, разъедая кожу, слизистые. Из его рта повалил черный дымок, и запах горелого мяса смешался с химической вонью.

Мутант зашатался, слепо бросаясь из стороны в сторону, снося остатки мебели. Он был в панике, в агонии, но все еще смертельно опасен.

И тут Марк, все еще лежа на полу, увидел его. Огнетушитель. Ярко-красный баллон в металлическом креплении на стене у выхода, чуть левее от двери. Он подтянулся на локтях, подполз, сорвал его с крепления одной здоровой рукой. Пальцы нащупали чеку — дернул. Направил раструб.

— Вера, отойди! — прохрипел он.

Она отпрыгнула в дальний угол, прижимаясь к шкафам. Струя белой, густой пены с шипением вырвалась из раструба и ударила в ослепленное, безумствующее существо с такой силой, что сбила его с ног. Пена заливала его, обволакивала, проникала в раны, в пасть, в носовые отверстия. Мутант захлебнулся, его конвульсии стали слабее, хрипы — тише.

Марк не отпускал рычаг, пока баллон не опустел. Пенная гора шевелилась все слабее и слабее, пока наконец не затихла совсем. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым, сдавленным дыханием, шипением остатков кислоты и тихими всхлипами из угла.

Вера медленно выпрямилась. Ее руки тряслись. На тыльной стороне левой ладони краснел небольшой химический ожог. Она почти не чувствовала боли. Адреналин все еще гудел в ушах.

Марк опустил пустой огнетушитель. Он стоял, сгорбившись, держась за поврежденное плечо. Его лицо было бледным, покрытым каплями пота и грязными разводами. Он смотрел на пенную груду, которая была когда-то человеком.

— Господи, — простонал он, и в его голосе прозвучала не детская брань, а настоящая, глубокая молитва-проклятие.

Они посмотрели друг на друга через залитый пеной и кровью кабинет. Ни слова не было сказано. Но в этом взгляде было все: шок от того, что они выжили, ужас от содеянного, и немое, еще не осознанное признание: они сделали это вместе. Он доверился ей, чтобы упасть. Она доверилась ему, чтобы закончить это.

Плач из угла снова стал громче, напоминая о цели.

— Эй? — позвала Вера, заставляя свой голос звучать мягче, чем она чувствовала. — Все кончено. Выходи.

Из-под демонстрационного стола выполз мальчик. Он был маленький, щуплый, в порванной рубашке. Его лицо было испачкано слезами, сажей и чем-то еще. В руке он все еще сжимал лыжную палку. Он смотрел на них огромными, полными слез глазами, в которых читался не только страх, но и благоговейный ужас перед тем, что они только что совершили.

— Вы… вы его убили? — прошептал он.

— Да, — хрипло сказал Марк. — Пришлось.

— Он… он сначала был дядей Колей, — заглотал слезы мальчик. — Потом ему стало плохо. Он начал кричать и все ломать. А потом… потом он стал таким.

Вера подошла к нему, медленно, чтобы не напугать. Она опустилась на корточки перед ним.

— Как тебя зовут? Ты один? Где твой класс?

Мальчишка всхлипнул. — Я.. Я Артем. Мы шли на музыку. Нас было много. Потом начался грохот, и все побежали. Я отстал. Спрятался здесь… А он пришел.

Марк подошел к окну, осторожно выглянул во двор. Его плечо явно болело, он бережно прижимал руку к телу.

— Нам нельзя здесь оставаться. Весь район, наверное, слышал эту какофонию.

— Куда? — спросила Вера. В библиотеку теперь долгий путь с ребенком на руках.

— Кабинет директора. На этом же этаже. Дверь — стальное полотно. Окна с решетками. И там… — он умолк, подбирая слова, — там может быть информация. Телевизор. Радио.

Он был прав. Библиотека была их ночным убежищем. Кабинет директора мог стать крепостью.

Пока Марк успокаивал Артема, обещая найти его старшего брата (ложь во спасение, но мальчик ухватился за нее), Вера, преодолевая отвращение, подошла к телу. Она не знала, зачем. Может, чтобы убедиться, что оно мертво. Может, чтобы понять.

Существо под пеной было жалким. Кислота и пена скрыли самые чудовищные детали, но кое-что она разглядела. Кожа в некоторых местах слезла лоскутами, обнажая не мышцы, а какую-то бугристую, сероватую ткань, похожую на кору или хрящ. Ребра, торчащие из спины, были не просто сломаны — они были длиннее, тоньше, заострены на концах, как будто продолжали расти уже после смерти. И на его шее, чуть ниже уха, пульсировал (или ей показалось?) огромный, воспаленный нарыв с черными, паутинообразными прожилками, расходящимися под кожей.

Это не было просто уродство. Это был процесс. Болезнь, перестраивающая тело на ходу. И это пульсирующее нечто… выглядело как источник. Как очаг.

— Вера, — окликнул ее Марк. Он стоял у двери, одной рукой держа за руку Артема. — Идем. Сейчас.

Она кивнула, отводя взгляд от мертвого тела. Она взяла мальчика за другую руку. Их маленький отряд — раненый юноша, обожженная девушка и перепуганный ребенок — выскользнул из кабинета химии и двинулся по темному коридору к кабинету директора.

Путь был недолгим, но каждый шаг отдавался в напряженной тишине. Артем прижимался к Марку, как к скале. И Вера с удивлением заметила, что Марк не оттолкнул его, а наоборот, прикрыл своим телом, ведя впереди, его глаза постоянно сканировали темноту впереди и по сторонам.

Кабинет директора был в конце коридора, у лестницы на первый этаж. Массивная дверь из темного дерева с латунной табличкой выглядела неприступно. Марк потянул ручку — заперто.

— Отступаем? — спросила Вера, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Они стояли на открытом месте.

— Нет, — Марк отпустил руку Артема и полез в карман своих потертых джинсов. Он достал небольшой кожаный чехол, развернул его. Внутри лежали два тонких металлических инструмента с загнутыми концами — отмычки. — Отец нанимал учителя. Говорил, «навык манипуляции с механизмами может пригодиться». Наверное, думал, для сейфов конкурентов. Пригодился для школьного замка.

Он вставил инструменты в замочную скважину. Его пальцы, несмотря на боль в плече, двигались уверенно и быстро. Лицо было сосредоточено. Через минуту раздался мягкий, но такой сладостный щелчок. Марк повернул ручку — дверь поддалась.

Они втолкнули внутрь Артема, сами зашли и заперли дверь на все замки, включая тяжелый засов. Первым делом они с Марком, кряхтя, придвинули к двери огромный дубовый письменный стол, создав солидную баррикаду.

Только тогда они позволили себе выдохнуть.

Кабинет директора был просторным, пахнущим дорогой кожей, пылью и страхом. Большое окно с решеткой выходило на пустой школьный двор. На стенах — дипломы и фото с важными людьми. В углу стоял небольшой холодильник для напитков, а на противоположной стене — старый, но внушительных размеров телевизор с выпуклым экраном.

Артем, увидев диван, бросился к нему и свернулся калачиком, мгновенно провалившись в сон, истощенный страхом. Вера подошла к холодильнику. Внутри нашла несколько бутылок минеральной воды и пару банок колы. Это было сокровище. Она молча протянула одну воду Марку.

Он взял, кивнув в благодарность, открутил крышку и залпом выпил половину, потом осторожно потянул плечо, гримасничая от боли.

— Дай посмотреть, — сказала Вера.

— Не надо.

— Дай, дурак. Если ты сломаешь его, тащить тебя и ребенка я не смогу.

Он неохотно снял куртку и футболку. Левое плечо было огромным, багрово-синим кровоподтеком. Кость, казалось, была цела, но ушиб был серьезным.

— Тебе повезло, — констатировала Вера, найдя в ящике стола директорскую аптечку. Там был эластичный бинт. Она, не церемонясь, начала туго бинтовать ему плечо, фиксируя руку. Ее пальцы работали быстро, профессионально — навык, оставшийся от попыток ухаживать за сестрой в больнице. Марк стиснул зубы, но не издал ни звука.

— Откуда умеешь? — спросил он сквозь боль.

— Практика, — коротко бросила она, не желая вдаваться в подробности.

Когда она закончила, он посмотрел на свою перебинтованную руку, потом на нее.

— Спасибо. За… за все. Там, в кабинете.

Она отвернулась, принимаясь бинтовать свой ожог.

— Ты тоже. За то, что отвлек его.

Наступила неловкая пауза, прерываемая только тихим посапыванием Артема.

— Включаем? — Марк кивнул в сторону телевизора.

Вера подошла, нашла пульт. Экран ожил с шипением. Сначала была просто снежная рябь. Потом мелькнуло изображение — эфир какого-то федерального канала. Диктор в строгом костюме говорил что-то о «введении особого положения» и «временных неудобствах», но картинка дергалась, плыла, и голос прерывался. Потом канал погас.

Марк переключил на местный. Там был просто синий экран.

— Ничего, — пробормотал он. — Как будто…

— Подожди, — Вера взяла пульт, начала листать каналы вручную. На одном из самых высоких, который обычно показывал телетекст или видеонаблюдение, картинка вдруг проявилась. Это была не трансляция. Это была прямая картинка с уличной камеры. Качество было низким, черно-белым, но видно было четко.

Площадь перед городской администрацией. Та самая, где каждое утро играл духовой оркестр. Теперь она была полем боя. Горели машины, валялись обломки. И по ней, как муравьи, двигались десятки, может, сотни искаженных фигур. Мутантов. Одни ползали, другие бежали странной, подпрыгивающей походкой, третьи карабкались по стенам. А по периметру, за баррикадами из мешков с песком, отстреливались солдаты в полной защитной экипировке — противогазы, костюмы химзащиты. Вспышки выстрелов, дым, падающие тела — и людские, и те, что уже не люди.

Звука не было. Но тишина делала картинку еще более сюрреалистичной и ужасающей.

И вдруг, в углу экрана, поверх картинки, побежала строка. Экстренное бегущее сообщение. Они оба наклонились, чтобы прочесть:

«…ПОВТОРЯЕМ ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ. В ГОРОДЕ И ОКРЕСТНОСТЯХ ДЕЙСТВУЕТ РЕЖИМ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ. ИЗ-ЗА КАТАСТРОФЫ НА ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОМ ОБЪЕКТЕ „БИОФАРМ-ПРОГРЕСС“ ПРОИЗОШЛА УТЕЧКА ВЫСОКОКОНТАГИОЗНОГО БИОАГЕНТА „ПРОМЕТЕЙ“. АГЕНТ ВЫЗЫВАЕТ НЕОБРАТИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ОРГАНИЗМЕ, НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЙ РОСТ ТКАНЕЙ И АГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ. ПЕРЕДАЕТСЯ ЧЕРЕЗ БИОЛОГИЧЕСКИЕ ЖИДКОСТИ. ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ НЕМЕДЛЕННО УКРЫТЬСЯ В ПОМЕЩЕНИЯХ. НЕ ПОДХОДИТЬ К ПОРАЖЕННЫМ. НЕ ПЫТАТЬСЯ ВСТУПАТЬ В КОНТАКТ. ОЖИДАТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ. ЭВАКУАЦИОННЫЕ ПУНКТЫ НЕ РАБОТАЮТ. ПОВТОРЯЕМ…»

Строка пропала. Картинка с площади продолжала транслировать ад.

Они стояли, уставившись в экран. Все их догадки, весь ужас — все подтвердилось. Черным по белому. «Прометей». «Биофарм-Прогресс». Неконтролируемый рост. Это была не война. Это была техногенная чума. И их город был ее эпицентром.

Марк медленно опустился в кресло директора. Лицо его было каменным.

— Значит, правда, — прошептал он. — Он знал. Он точно знал.

— А мы здесь, — добавила Вера, и в ее голосе не было ни паники, ни злости. Была лишь ледяная, всепоглощающая ясность. — И с нами ребенок.

Она посмотрела на спящего Артема, потом на перебинтованного Марка, потом на свое обожженное запястье. Они были изранены, испуганы, но живы. И у них теперь была новая, огромная ответственность.

Марк поднял на нее глаза. В них читалась та же ясность, смешанная с отчаянием и странным спокойствием.

— Что будем делать? — спросил он.

Вера взглянула на баррикадированную дверь, на экран с апокалипсисом, на бутылки с водой в холодильнике.

— Мы будем выживать, — сказала она тихо, но твердо. — Мы будем искать других. Мы найдем способ выбраться из города. Или дождемся, пока это кончится. Все трое.

Она подошла к дивану, накрыла Артема найденным на вешалке пиджаком директора. Потом села на пол спиной к массивному столу, напротив Марка. Не вместе. Но и не по разные стороны баррикады. Рядом.

Он достал из кармана пачку слегка помятых сигарет, посмотрел на нее, потом сунул обратно. Не время.

— Мои родители, наверное, уже в бункере, — сказал он в тишину. — А твои?

У Веры сжалось сердце. Ее мать умерла давно. Отец — тоже. Сестра… Она посмотрела на свои руки.

— Никого нет. Только я.

Он кивнул, как будто уже догадывался.

— Значит, нам некуда спешить, — заключил он. И в его словах не было радости. Было лишь признание факта. Они были свободны в своем аду. И связаны этим ребенком.

Снаружи, вдали, прогремел еще один взрыв. Стекло в окне задребезжало. Артем во сне всхлипнул. Вера и Марк переглянулись. Ни слова больше не было сказано. Они просто сидели в темноте кабинета, слушая, как рушится их мир, и понимая, что теперь они — семья поневоле. И эта связь, родившаяся в ненависти и скрепленная кровью и кислотой, была теперь крепче всего, что было у них раньше.

ГЛАВА 4: РАССВЕТ НАД ПЕПЛОМ

Ночь в кабинете директора не была ночью. Это было затянувшееся сумеречное состояние, когда глаза привыкают к темноте, но предметы всё равно остаются расплывчатыми тенями. Телевизор давно погас — Вера выключила его, когда поняла, что бегущая строка больше не появится, а картинка с площади превратилась в бесконечный, застывший кошмар.

Артём спал на диване, свернувшись калачиком под пиджаком директора. Его дыхание было тихим, но неровным — даже во сне страх не отпускал его. Иногда он всхлипывал и звал маму, и тогда Вера замирала, боясь, что звук привлечёт внимание того, что могло бродить снаружи.

Марк сидел на полу, прислонившись спиной к массивному сейфу в углу. Его перебинтованное плечо тупо ныло, но боль была привычной, фоновой. Он смотрел в одну точку перед собой, прокручивая в голове события последних часов. Учитель физкультуры, ставший чудовищем. Кислота, шипящая на его лице. Огнетушитель в руках. И Вера, которая не колебалась ни секунды, когда швырнула колбу.

Она сидела у двери, на корточках, прислушиваясь к коридору. Её спина была напряжена, как струна. Циркуль лежал рядом, на полу, в пределах досягаемости. Она не выпускала его из виду ни на секунду.

— Ты можешь поспать, — тихо сказал Марк, нарушая молчание. — Я посторожу.

— Я не усну, — ответила она, не оборачиваясь.

— У всех бывает первый раз.

Она резко обернулась, и в полумраке он увидел блеск её глаз — не слёз, а холодной, сосредоточенной ярости.

— Ты думаешь, это мой первый раз? Когда я не могу уснуть?

Он промолчал. Конечно, он знал. Он знал, что она не спит ночами уже год. Знал, потому что иногда, возвращаясь от отца поздними вечерами, видел свет в её окне. Всегда горел. Всегда.

— Извини, — сказал он просто. Без сарказма. Без защиты.

Это обезоружило её. Она ожидала колкости, привычного цинизма, за которым он прятался. А он просто извинился. Она отвернулась обратно к двери.

— Сколько мы здесь пробудем? — спросила она, чтобы заполнить тишину.

— Пока не поймём, что безопасно. Или пока не кончится вода.

— А если не кончится? Если это… навсегда?

— Тогда нам придётся выйти. Найти еду. Других людей. Может, эвакуация всё-таки работает.

Она горько усмехнулась.

— Ты сам видел площадь. Какая эвакуация?

Марк подтянул колени к груди, устроил подбородок на перебинтованной руке.

— Мой отец… у него есть связи. Если где-то в городе есть безопасная зона, он об этом знает. И если он жив, он будет искать меня.

— Или объявит мёртвым для пиара, — тихо напомнила она его же слова.

Он не ответил. Потому что это было правдой. Он не знал, чего ждать от отца. Человек, который строил бункеры на случай конца света, но не сказал об этом сыну, — что он сделает, когда конец действительно наступит?

В комнате снова повисла тишина. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды их временного убежища. Странно, но электричество всё ещё работало. Дизель-генератор, подумал Марк. У директора всегда был запасной генератор на случай аварий. Ирония: авария всё-таки случилась, но не та, к которой готовились.

Артём заворочался во сне и вдруг сел на диване, широко раскрыв глаза. Секунду он смотрел в темноту невидящим взглядом, а потом его лицо исказилось, и он заплакал — громко, надрывно, не сдерживаясь.

— Тише, тише, — Вера мгновенно оказалась рядом, присела на край дивана, обняла мальчика. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

— Где мама? — рыдал Артём, вцепившись в неё. — Я хочу к маме!

Вера прижала его голову к своей груди, заслоняя от мира, и посмотрела на Марка поверх мальчишеской макушки. В её взгляде была растерянность. Она не умела утешать. Её саму никто не утешал год.

Марк медленно поднялся, подошёл к дивану и сел с другой стороны. Он протянул руку и осторожно положил её на плечо Артёма.

— Эй, мелкий, — сказал он тихо. — Слышишь меня?

Артём всхлипнул, но притих, прислушиваясь.

— Мы найдём твою маму. Обещаю. Но для этого ты должен быть сильным. Помогать нам. Сможешь?

Мальчик поднял на него заплаканные глаза.

— А вы не бросите меня?

— Нет, — сказал Марк, и это слово прозвучало твёрже, чем он ожидал. — Мы не бросаем своих.

Вера смотрела на него, и в её груди что-то странно ёкнуло. Это был не тот Марк, которого она знала. Не циничный сын олигарха, не тот, кто сбежал с места аварии, оставив за спиной разбитую жизнь. Этот Марк говорил с ребёнком так, будто у него самого было чему учить.

Артём всхлипнул ещё раз, но слёзы уже прекратились. Он вытер нос рукавом и кивнул.

— Хорошо. Я буду сильным.

Вера погладила его по голове, потом поднялась и отошла к окну. Рассвет только начинался — серый, неохотный, как будто мир не хотел просыпаться в новом дне. За решёткой был виден пустой школьный двор. Ни машин, ни людей. Только валяющиеся рюкзаки и тёмные пятна на асфальте, которые лучше было не рассматривать.

— Марк, — позвала она тихо, чтобы не разбудить снова задремавшего Артёма.

Он подошёл, встал рядом. Они смотрели на двор через плечо друг друга, почти касаясь локтями.

— Что будем делать? Реально. Не на словах.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Реально… Нужно осмотреть школу. Найти других выживших. Медикаменты. Еду. Оружие нормальное, а не циркули и линейки.

— А если там… они?

— Будем осторожны. Вдвоём.

— Втроём, — поправила она, кивнув на Артёма.

— Он останется здесь. Забаррикадируется и будет ждать. Если мы не вернёмся… — Марк запнулся.

— Если не вернёмся, он умрёт, — закончила Вера жёстко. — Один. Без еды. Без защиты.

— А если мы возьмём его и наткнёмся на мутантов, он умрёт сразу. Выбирай.

Она выбирала. Молча, глядя, как серый свет разгоняет темноту над мёртвым городом.

— Ладно. Оставляем. Но дадим ему чёткие инструкции и что-то для защиты.

Марк кивнул, и в этом коротком, согласном жесте было больше командного духа, чем во всех приказах директора школы за годы учёбы.

Они вернулись к дивану, разбудили Артёма. Объяснили план: они уходят ненадолго, ищут помощь и еду. Он остаётся. Если кто-то попытается войти — не открывать. Если услышит их голоса — спросить пароль. Пароль придумал Марк: «Кислота». Странно, но мальчик сразу запомнил.

Вера отдала ему свой циркуль. Металл холодно блеснул в маленькой ладошке.

— Держи. Если кто-то чужой — коли в лицо. Понял?

Артём сжал оружие, и в его глазах мелькнуло что-то, чего не должно быть у девятилетних детей — решимость.

— Понял.

Они проверили баррикаду, пододвинули к двери дополнительный стул, чтобы сдвинуть его было слышно. Марк дал последние наставления:

— Мы вернёмся. Жди. Не выходи. Ни за что.

­­­­­­­­­­­­­­­­ — Стойте! — окликнул их Артем — вы.. вы только этот, будьте осторожны.

Ничего не ответив, но смотря с понимаем Артему в глаза, они выскользнули в коридор, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком.

Коридор встретил их всё тем же запахом — гниль, хлорка, металл. Тишина висела такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Марк достал металлическую линейку, Вера сжимала в руке нож для бумаги, который они нашли в библиотеке. Оружие жалкое, но лучше, чем ничего.

— Куда сначала? — спросила она шёпотом.

— Медпункт. На первом этаже, рядом со спортзалом. Там должны быть лекарства, бинты, антибиотики. Может, даже оружие какое — скальпели, ножницы.

Она кивнула. Медпункт — логично. И опасно. Если там кто-то прятался или кто-то умер, превратившись…

Они двинулись к лестнице. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Стены были исписаны граффити страха — чьи-то кровавые отпечатки ладоней вели вниз, перемежаясь с чёрными брызгами. На подоконнике валялась забытая кем-то мягкая игрушка — заяц с оторванным ухом, вымазанный в чём-то тёмном.

Вера отвела взгляд. Смотреть на детские вещи было невыносимо.

Лестница на первый этаж была чистилищем. На каждой ступеньке следы борьбы. Сломанные очки. Рассыпанные тетради. Чья-то туфля на высоком каблуке — наверное, завуча. И запах. Запах становился сильнее с каждым шагом вниз.

Они замерли на пролёте между этажами, откуда уже был виден вход в холл первого этажа. Оттуда доносились звуки. Не шаги. Не рык. А тихое, монотонное царапанье. Как будто что-то большое и тяжёлое водило когтями по стене, просто так, от скуки.

Марк приложил палец к губам и медленно высунул голову за угол.

В холле было пусто. Но на полу, прямо у входа в столовую, лежало тело. Человеческое. Или то, что было человеком. Оно не двигалось, но из него торчали те самые костяные отростки, о которых говорил Марк. А над ним, склонившись, стояло другое существо — меньше, тоньше, с длинными, неестественно вывернутыми руками. Оно водило когтями по стене, оставляя глубокие борозды в штукатурке, и издавало тихое, почти музыкальное посвистывание.

Марк отпрянул назад, прижался к стене рядом с Верой. Его лицо было бледным.

— Одно. У входа в столовую. Жрёт кого-то.

— Нас заметит?

— Если не шуметь — нет. Оно увлечено.

Они стояли, прижавшись друг к другу, стараясь дышать бесшумно. Сердце Веры колотилось так громко, что казалось, его слышно во всём здании. Она чувствовала тепло его тела через ткань куртки. Запах его пота, смешанный с запахом крови и пыли. Близость, от которой полгода назад её вывернуло бы наизнанку, сейчас была единственным якорем в реальности.

— Обойдём через чёрный ход, — прошептал Марк ей прямо в ухо, почти касаясь губами. — За спортзалом есть дверь с другой стороны. Выходит прямо к медпункту.

Она кивнула, чувствуя, как мурашки бегут по спине не только от страха.

Они двинулись обратно, на второй этаж, чтобы пересечь здание по безопасному коридору. Каждый шаг был выверен, каждое движение — медленным и текучим. Вера вдруг поняла, что они двигаются как одно целое, интуитивно угадывая действия друг друга. Когда она замедлялась, он ждал. Когда он замирал, она прижималась к стене. Ни слова, только взгляды и жесты.

Они вышли к боковой лестнице, ведущей в крыло спортзала. Здесь было темнее — окна выходили в глухой двор, заросший кустами. Пахло сыростью и старым полом.

Дверь в спортзал была приоткрыта. Изнутри доносился странный звук — глухие удары, будто кто-то бил мячом в стену. Ритмично. Бесконечно.

Они прошли мимо, стараясь не заглядывать внутрь. У Веры мелькнула мысль, что там, возможно, всё ещё занимаются физкультурой те, кто не понял, что мир кончился. Но она отогнала её. Никто не занимается физкультурой в аду.

Чёрный ход оказался незаперт. Металлическая дверь вела в узкий коридор, заставленный старыми матами и ящиками со спортинвентарём. В конце коридора была ещё одна дверь — с табличкой «Медицинский кабинет».

Марк подошёл первым, осторожно нажал на ручку. Дверь поддалась.

Внутри было темно, но свет из коридора позволял разглядеть контуры: кушетка, шкаф с лекарствами, раковина, стол. И тишина. Чистая, беззвучная тишина, без дыхания, без царапанья.

Они вошли, прикрыв за собой дверь.

Медпункт был нетронут. На столе лежал забытый кем-то бинт, в раковине стояла грязная кружка. На подоконнике засохший цветок. Вера подошла к шкафу, открыла его. Антибиотики, обезболивающие, перекись, йод, бинты, пластыри. Сокровище.

— Есть еда? — спросил Марк, шаря по ящикам стола.

— Лекарства есть. Еда вряд ли.

— Шоколад, — он вытащил из ящика забытую кем-то плитку. — Кто-то явно нарушал диету.

Вера невольно улыбнулась. Странно, но в этой комнатке, где пахло лекарствами и спокойствием, реальность казалась чуть менее чудовищной. Они на минуту позволили себе быть просто подростками, которые нашли шоколад.

Она взяла плитку, разломила пополам, протянула ему половину. Он взял. Их пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз она не отдернула руку сразу.

— За что? — спросила она тихо, глядя на шоколад, а не на него.

— Что?

— За что ты извинялся? Там, в кабинете.

Он понял. Помолчал, жуя шоколад, потом сказал:

— За всё. За то, что ты не спишь ночами. За то, что я был там. За то, что не умер вместо неё.

Вера подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось старше, взрослее, без привычной маски цинизма.

— Ты не виноват, что твой отец тебя отмазал.

— Я виноват, что сел за руль пьяным. — Он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. — Всё остальное — последствия. Но начало — я.

Она молчала. Что тут можно было сказать? Прощение не приходило по заказу. Оно либо было, либо нет. И его пока не было. Но появилось что-то другое. Понимание. И может быть, возможность когда-нибудь…

— Надо возвращаться, — сказала она вместо ответа. — Артём один.

Он кивнул. Они собрали в рюкзак (нашёлся в шкафу) всё, что могло пригодиться: лекарства, бинты, шоколад, найденный в ящике стола скальпель в стерильной упаковке. Марк сунул его в карман.

Выходить из медпункта было страшнее, чем входить. Там, снаружи, ждал тот же кошмар. Но теперь у них была добыча и цель.

Они крались обратно тем же путём. У спортзала удары прекратились, и от этого стало ещё страшнее. Они ускорили шаг, стараясь ступать бесшумно, но когда проходили мимо приоткрытой двери в хозяйственную подсобку (ту самую, где раньше хранили швабры и вёдра), Вера вдруг замерла.

Из-за двери, в узкой полоске света, падающего из коридора, было видно нечто. Она дёрнула Марка за рукав и указала взглядом.

Он присмотрелся и почувствовал, как внутри всё холодеет.

Там, на полу подсобки, лицом вверх, лежало тело мутанта. Не такого, как физрук, — меньше, почти человеческое по очертаниям, но с той же характерной деформацией: одна рука вывернута в локте назад, из спины торчат обломанные костяные наросты. Оно было мертво. Совершенно неподвижно.

Но дело было не в этом.

Из его груди, точно по центру, там, где у людей сердце, торчала рукоять ножа. Обычного кухонного ножа с деревянной ручкой, какие лежат на столах в школьной столовой. А рядом, в полуметре от тела, валялась отрубленная кисть мутанта — отдельно, будто её отсекли одним точным ударом.

Вера зажала рот рукой, чтобы не закричать. Марк сглотнул, чувствуя, как желудок сжимается.

— Кто-то это сделал, — прошептал он, хотя это было очевидно. — Кто-то с ножом. Кто-то, кто умеет убивать.

— Или просто очень хочет выжить, — так же тихо ответила Вера, не сводя глаз с мёртвого тела.

Они переглянулись. Мысль была одна на двоих: в школе есть кто-то ещё. Не мутант. Человек. Вооружённый. И этот человек, судя по всему, не боится резать тварей на части.

Друг или враг? Помощник или новая угроза?

— Надо идти, — напомнил Марк, беря её за руку и увлекая за собой. — Артём ждёт. Об этом подумаем потом.

Она позволила увести себя, но перед тем, как отвернуться, запомнила всё: положение тела, марку ножа, отрубленную кисть. Если в школе есть кто-то с оружием, их маленькая группа больше не единственные выжившие. И это могло быть как спасением, так и новой войной.

Когда они наконец добрались до двери кабинета директора, Вера трижды постучала условленным стуком и прошептала:

— Кислота.

Щелчок отодвигаемого стула. Дверь приоткрылась, и в щели показалось испуганное, но решительное лицо Артёма с зажатым в кулаке циркулем.

— Вы вернулись! — выдохнул он и распахнул дверь.

Они ввалились внутрь, задвинули засов, придвинули стол. Только тогда позволили себе выдохнуть.

Артём смотрел на рюкзак с надеждой.

— Нашли еду?

Вера вытащила шоколад, отломила ему кусок. Глаза мальчика загорелись. Он впился в него зубами, как будто это был самый вкусный ужин в его жизни.

Марк опустился на пол, прислонившись к стене. Усталость накрывала его тяжёлой волной. Плечо ныло, в глазах темнело. Он посмотрел на Веру, которая разбирала рюкзак, сортируя лекарства. В её движениях была та же сосредоточенность, что и в бою. Она не раскисала. Она делала дело.

— Ты как? — спросила она, не оборачиваясь.

— Жив, — ответил он.

— Нормально.

Она кивнула, будто этого было достаточно. И это действительно было достаточно.

Артём, доев шоколад, снова забрался на диван и через пять минут уже спал, прижимая к себе циркуль, как любимую игрушку. Вера подошла к окну. День разгорался за решёткой, серый и беспросветный.

Вера долго стояла неподвижно, глядя на спящего Артёма, но мысли её были далеко. В подсобке. У тела с ножом в груди.

— Марк, — позвала она тихо, чтобы не разбудить мальчика.

Он поднял голову от стены, устало моргнул.

— Тот мутант. В подсобке.

Он помрачнел, но кивнул — он тоже не забыл.

— Его убили не мы, — продолжала Вера, и в её голосе впервые за долгое время появилась странная, непривычная нота. Не страх. Не злость. А что-то другое, похожее на… надежду. — Кто-то другой. Кто-то с ножом. Кто-то, кто тоже прячется в этой школе.

Марк осторожно потёр перебинтованное плечо.

— Или прятался. Мы не знаем, сколько это тело там лежит. Могло быть вчера. Могло — в первый день.

— Но нож не наш, — настаивала она. — У нас нет такого оружия. Значит, есть кто-то ещё. Живой. Кто умеет защищаться.

Он посмотрел на неё внимательнее. В полумраке её глаза действительно блестели как-то иначе — не ледяным спокойствием, а тёплым, почти детским огоньком. Она впервые за долгое время позволяла себе надеяться.

— Вера, — сказал он мягко, — это может быть кто угодно. Может, какой-нибудь выживший псих, который режет всё, что движется. Может, военный, который застрял здесь. А может, тот, кто уже превратился сам, просто не до конца.

Она дёрнулась, как от пощёчины.

— Ты всегда видишь только плохое?

— Я пытаюсь выжить, — ответил он просто. — Если я буду надеяться на каждого, кто оставляет ножи в грудях мутантов, я быстро разочаруюсь. И, скорее всего, умру.

Она отвернулась к окну, скрестив руки на груди. В её позе читалась обида — детская, почти смешная в этой ситуации, но совершенно искренняя.

— А я устала думать, что мы одни, — тихо сказала она. — Что весь мир — это мы, ребёнок и куча тварей за дверью. Если есть кто-то ещё… значит, есть шанс. Значит, не всё кончено.

Марк смотрел на её напряжённую спину и чувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается. Она была такой сильной в бою, такой холодной и расчётливой. А сейчас, в этой дурацкой надежде на незнакомца с ножом, она вдруг стала просто девчонкой. Девчонкой, которая отчаянно хочет верить, что мир не рухнул окончательно.

Он поднялся, подошёл и встал рядом. Осторожно, боясь спугнуть, положил руку ей на плечо. Она дёрнулась, но не сбросила.

— Ладно, — сказал он тихо. — Допустим, он есть. Допустим, мы его найдём. Что дальше?

Она медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах действительно стояли слёзы — непрошенные, злые, но настоящие.

— Дальше мы будем не трое, а четверо, — прошептала она. — И, может быть, у него есть ответы. Или оружие. Или просто… ещё одна пара рук, чтобы отодвигать стеллажи.

Марк усмехнулся уголком губ.

— Звучит как план.

— Это не план. Это надежда.

— Какая разница?

Она не ответила. Просто стояла, позволяя его руке согревать плечо, и смотрела в окно на серый, беспросветный рассвет. Где-то там, в темноте школьных коридоров, возможно, бродил человек с ножом. Живой. Настоящий. И от этой мысли на душе становилось чуточку теплее.

Артём всхлипнул во сне и перевернулся на другой бок, прижимая к себе циркуль. Вера перевела взгляд на него, потом снова на Марка.

— Мы найдём его, — сказала она твёрдо. — Этого человека. Я хочу знать, что мы не одни.

Марк кивнул, хотя в душе не был так уверен. Но спорить не стал. Потому что впервые за долгое время видел в её глазах не лёд, а свет. И этот свет стоило беречь.

Даже если он приведёт их к разочарованию.

Марк поднялся и встал рядом. Молча. Просто чтобы быть.

— Мы справимся, — сказал он тихо, будто убеждая сам себя.

— Придётся, — ответила она.

И это было их первое общее обещание. Не клятва на крови, а простое, усталое признание того, что выбора нет. Они будут жить. Ради себя. Ради Артёма. Ради того, чтобы когда-нибудь этот кошмар кончился.

За окном, где-то далеко, снова прогремел взрыв. Война продолжалась. Но в маленьком кабинете, за баррикадой из директорского стола, трое людей, чужих друг другу ещё сутки назад, стали семьёй. Самой странной, самой травмированной, но семьёй.

И это было началом чего-то нового. Чего-то, чему ещё только предстояло пройти через кровь, потери и, возможно, любовь.

ГЛАВА 5: ДРУГИЕ

После случая с мутантом, у которого был нож в груди, они искали этого человека три дня.

Три дня осторожных вылазок из кабинета директора, три дня изучения школьных коридоров по кусочкам, три дня возвращений к Артёму с пустыми руками и всё более тяжёлым сердцем. Медпункт они обчистили подчистую — теперь в их убежище была целая аптечка, разложенная по полочкам в директорском шкафу. Шоколад кончился на второй день, и Артём, хоть и не жаловался, всё чаще смотрел голодными глазами.

Вода тоже таяла. Холодильник директора был полон, но бутылок было всего двенадцать, а пить хотели трое. Марк установил норму: по пол-литра в день на человека. Артёму чуть больше — он ребёнок. Вера спорила, что им, как взрослым, нужно больше, но Марк был непреклонен.

— Мы не знаем, сколько нам здесь сидеть, — сказал он тогда. — Если вода кончится, мы сдохнем быстрее, чем любой мутант до нас доберётся.

Она замолчала, потому что он был прав.

На третий день, ближе к вечеру, они решились на самую дальнюю вылазку — в столовую. Там, по идее, должны были быть запасы еды. Крупы, консервы, возможно, даже что-то в холодильниках, если электричество ещё работало. Но столовая находилась на первом этаже, прямо рядом с тем местом, где в первый день они видели пирующего мутанта.

— Если пойдём, — сказал Марк, собирая импровизированное оружие, — то тихо. Очень тихо. И сразу назад, даже если там полно еды, но есть хоть один признак опасности.

Вера кивнула, проверяя, как скальпель (настоящий, стерильный, найденный в медпункте) входит в самодельную рукоятку из бинтов. Получалось неплохо.

Артём, наученный горьким опытом, уже сам забирался на диван с циркулем в руке.

— Пароль помнишь? — спросил Марк.

— Кислота, — серьёзно ответил мальчик. — А если кто-то чужой скажет пароль?

— Не скажет. Никто не знает.

— А если вы…

— Мы скажем. И постучим три раза. Коротко-длинный-короткий. Запомнил?

Артём повторил ритм, постучав кулаком по подлокотнику дивана.

— Молодец, — Вера наклонилась и поцеловала его в макушку. — Мы вернёмся.

Они выскользнули в коридор.

Путь до столовой был знакомым до тошноты. Каждый угол, каждая дверь, каждое тёмное пятно на стене они изучили за эти дни. Но сегодня было иначе. Сегодня они шли туда, где опасность витала в воздухе физически ощутимо.

Миновали спортзал. Там по-прежнему было тихо — удары прекратились ещё в первый день, и с тех пор из-за двери не доносилось ни звука. То ли мутант ушёл, то ли затаился в темноте, поджидая добычу.

Миновали лестницу на первый этаж. Здесь запах становился сильнее — тот самый сладковато-гнилостный, смешанный с хлоркой и чем-то металлическим. Вера прижимала к лицу воротник куртки, пытаясь дышать реже.

Первый этаж встретил их гробовой тишиной. Холл, где в первый день бегали обезумевшие ученики, сейчас был пуст и темен. Разбитые стекла входных дверей пропускали серый свет, на полу хрустели осколки под ногами. Вера старалась не смотреть на тёмные пятна, устилающие плитку.

Столовая была в конце коридора, сразу за раздевалкой. Массивные двустворчатые двери были распахнуты настежь. Внутри — чернота.

Марк подошёл первым, прижимаясь к стене. Заглянул внутрь, давая глазам привыкнуть к темноте. Огромный зал с десятками столов, пустой и безмолвный. Линия раздачи в дальнем конце тускло блестела металлом. За ней — дверь на кухню.

— Чисто, — прошептал он.

Они вошли, стараясь ступать бесшумно. Вера скользнула к линии раздачи, заглянула за прилавок. Пусто. Только перевёрнутые подносы и рассыпанные ложки.

Марк направился к кухонной двери. Она была приоткрыта, и оттуда тоже не доносилось ни звука. Он толкнул её кончиком линейки — дверь медленно открылась, явив царство разрушения.

Кухня выглядела так, будто здесь прошёлся ураган. Перевёрнутые кастрюли, рассыпанная крупа, разбитые банки. Холодильники гудели — электричество ещё работало. На полу — тёмная лужа, от которой Вера поспешно отвела взгляд.

— Есть консервы, — тихо сказал Марк, копаясь в шкафу. — Тушёнка, сгущёнка. И крупы в мешках, если не просыпались.

Вера уже открывала холодильник. Внутри было темно и холодно, пахло обычной едой — так нормально, так по-человечески, что у неё защипало в носу. Масло, сыр, йогурты — всё ещё свежее, будто завтра снова наступит обычный день и повара придут готовить завтрак.

— Бери всё, что можем унести, — скомандовал Марк, уже набивая свой рюкзак банками. — И быстрее. Я не хочу здесь задерживаться.

Она кивнула и уже протянула руку к полке с сыром, когда снаружи, из столовой, донёсся звук.

Шаги. Тяжёлые, шаркающие. Несколько пар.

Они замерли, глядя друг на друга. Марк приложил палец к губам и медленно, бесшумно вытащил линейку. Вера сжала скальпель.

Шаги приближались. Кто-то вошёл в столовую. Судя по звуку — не один. Двое, может, трое. Они двигались медленно, осторожно, но тяжело — значит, устали или ранены.

— Сюда, — прошептал мужской голос, хриплый и усталый. — На кухне должны быть запасы.

Марк и Вера переглянулись. Голос был человеческим. Совершенно нормальным, человеческим голосом, без рыков и хрипов.

— Тихо, — сказал другой голос, женский, молодой. — Я слышала что-то.

— Тебе везде мерещится, — третий голос, тоже мужской, но моложе, почти мальчишеский.

Вера сделала шаг назад, но нога её задела опрокинутую кастрюлю. Та с грохотом покатилась по полу.

Наступила тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.

— Кто там? — рявкнул первый голос. — Выходи, или стрелять буду!

Марк выдохнул и, прежде чем Вера успела его остановить, шагнул в дверной проём кухни, подняв руки с раскрытыми ладонями.

— Не стреляйте. Мы люди. Нас двое.

Вера, ругаясь про себя, вышла следом, встав чуть позади него, со скальпелем наготове, но опущенным вниз.

Перед ними, в полумраке столовой, стояли трое.

Первый — мужчина лет сорока, в камуфляжной куртке и с самым настоящим охотничьим ружьём в руках, направленным прямо на Марка. Лицо у него было обветренное, усталое, с глубокими морщинами и диким, затравленным взглядом.

Второй — девушка, чуть старше Веры, может, лет девятнадцать. Короткие тёмные волосы, спортивная фигура, в руках — монтировка, перемотанная изолентой. Она смотрела на них с подозрением, но без той животной агрессии, что у мужчины с ружьём.

Третий — мальчишка, лет четырнадцати, щуплый, с испуганным лицом и кухонным ножом в руке, который он сжимал так, будто это была последняя надежда человечества.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом мужчина с ружьём опустил ствол, но не до конца.

— Живые, — констатировал он тоном, каким говорят «ну надо же, динозавр». — Откуда вы?

— Мы из школы, — ответил Марк спокойно, стараясь не делать резких движений. — Прятались в кабинете директора. С третьего этажа.

— Сколько вас?

— Трое. Двое взрослых и ребёнок. Мальчик, девять лет.

При слове «ребёнок» девушка с монтировкой вздрогнула и посмотрела на мужчину с ружьём.

— Пап, — тихо сказала она.

Пап. Значит, это семья. В груди у Веры что-то дрогнуло. Семья, которая выживает вместе. У них был шанс.

— Где он сейчас? — спросил мужчина, не опуская ружья.

— В безопасном месте. Забаррикадирован. Мы не брали его с собой, слишком опасно.

— Правильно, — мужчина кивнул и наконец опустил ружьё совсем. — Ладно. Я Игорь. Это моя дочь, Катя. И племянник, Паша.

Мальчишка с ножом несмело кивнул.

— Я Марк. Это Вера.

Игорь оглядел их — грязных, измученных, но живых — и вдруг усмехнулся уголком рта.

— Чёрт, а мы уж думали, во всей школе только мы остались. Третий день лазаем, ищем припасы, и никого.

— Мы тоже так думали, — сказала Вера, и голос её прозвучал хрипло от долгого молчания. — Пока не нашли тело мутанта с ножом в груди.

Катя переглянулась с Пашей.

— Это мы, — сказала она. — В первый день. Паша хорошо кидает.

Мальчишка покраснел и уставился в пол, но в его глазах мелькнула гордость.

Игорь шагнул ближе, протянул руку Марку. Тот пожал её, чуть поморщившись — плечо всё ещё болело.

— Значит, так, — сказал Игорь тоном, не терпящим возражений. — Нас теперь пятеро. Плюс ваш пацан — шестеро. Это уже группа. Это уже сила. Но нам нужно объединяться, иначе перебьют поодиночке. Где ваша база?

— Кабинет директора, третий этаж, — ответил Марк. — Дверь крепкая, окна с решётками. Есть вода, лекарства, теперь ещё и еда будет.

— Ведите, — кивнул Игорь. — Посмотрим, что за крепость.

Катя подошла к Вере, оглядела её с головы до ног. Взгляд у неё был цепкий, но не враждебный.

— Ты как? Ранена?

— Ожог на руке, — Вера показала перебинтованное запястье. — Уже заживает.

— Хорошо. У нас медикаментов мало, но поделимся, если что.

Вера кивнула, чувствуя странное, почти забытое тепло от этого простого человеческого «поделимся».