Бесплатный фрагмент - ШЕПОТ ЧЕРНОГО ДРОЗДА

Пролог: И вот мы здесь

Стоять на краю чего-то всегда непросто, особенно если это крыша больничного здания, возвышающегося напротив двадцатипятиэтажной постройки, в холодную октябрьскую ночь, когда на тёмную улицу льёт проливной дождь, а её освещают лишь мерцающие огни сломанных фонарей. Порывистый ветер срывает с уже оголённых, дрожащих деревьев последние листья, окрашенные природой в тусклые оттенки уходящего сезона. И где-то над всем этим разгорается гроза, гром и вспышки молний создают звук и свет, которых не смогли бы дать ни дождь, ни ветер по отдельности.

Стоять на краю чего-то всегда непросто, особенно когда человек не может понять, как и почему он оказался здесь. Когда он не узнаёт место, не может вспомнить события, не помнит даже имени, и всё, что остаётся из прошлого это набор смутных страхов. Страхов, которые он сам когда-то взрастил и питал скорее ненавистью и враждебностью, чем любовью и теплом. И поэтому сейчас, стоя на краю крыши больничного здания, он чувствует, как дрожат его ноги, не давая ему уверенно стоять на месте. Как дрожат губы, не выпуская ни единого слова. Как вся его фигура кажется слишком слабой, чтобы на неё смотреть, а всё его внутреннее состояние слишком потерянным, чтобы его собрать обратно.

Стоять на краю чего-то всегда непросто. И со стороны тёмный силуэт мужчины кажется таким, будто он вот-вот готов броситься в бездну неподвижного потока машин внизу, где зелёный сигнал светофора всё никак не сменяется. Но все понимают: и водители, и прохожие понимают, что спуститься вниз он не хочет. Не сейчас. Главное для него, чтобы кто-то пришёл и помог ему отойти от края. Он не понимает, почему не может сделать этого сам. Почему его ноги будто застыли, как в глине, не подчиняясь ему. Он думает: если бы только он мог закричать достаточно громко, чтобы весь мир изменил свой ритм и откликнулся на его зов. Он понимает, что требует слишком многого. Невозможного. Нереального. Практически недостижимого. Но он не хочет оставаться пленником этих закостенелых представлений о запретах и границах. И, погружаясь всё глубже в поток собственных мыслей, он вдруг задаётся вопросом: кто от кого прячется? И кто и за что вообще должен быть заключён в эту тюрьму?

Скорость его следующих движений пугает его самого. Веки опускаются, лишая его зрения, которое ещё секунду назад было доступно. Руки расходятся в стороны, образуя горизонтальную линию, словно мокрые крылья. Голова медленно поднимается к верхней линии горизонта. Всё тело как будто готово подчиниться приказу какого-то нарушенного сознания. Но больше всего его пугает не это. И даже не слеза, которая незаметно выскальзывает из закрытого глаза. А звук телефонного звонка, о котором он забыл, оставив телефон во внутреннем кармане пальто, брошенного на скамейке на крыше больничного здания. Звонок длится полторы минуты. Но он не чувствует никакой спешки, чтобы ответить.

«Если это действительно срочно, они найдут меня», думает он.

«Если это не так, тогда в чём спешка?» думает он.

И звонок затихает. Через минуту он понимает, что то, что он считал незначительным, на самом деле имеет значение, а то, что имеет значение, он не способен обдумать. Он замечает в себе способность чувствовать всё, но одновременно неспособность выстроить хоть одну конструктивную мысль. И называет это печалью.

Он хотел бы быть просто грустным. Так проще. Менее страшно. Менее опасно. И почти всегда проходит к утру. Если бы его чувства имели такую же вероятность исчезновения, думает он, он остался бы стоять на краю крыши с закрытыми глазами до первых лучей рассвета. Он бы, возможно, даже дождался последнего луча. Если бы он хоть немного мог ухватиться за понятие надежды, всё было бы иначе. Он не столько надеется, сколько пытается надеяться. Но это скорее надежда на то, чтобы надеяться. И желание верить в само желание.

Телефон снова издаёт звук. Но на этот раз он длится меньше четверти секунды. Для этого не нужно знать математику, чтобы понять очевидное: один из телефонов просит, чтобы его зарядили. И не нужно быть особенно внимательным к логике, чтобы предположить другое: у звонящего просто не завершены дела, или он забыл оплатить интернет. А любитель загадок или драматических историй мог бы даже подумать, что телефон сломался. Любой другой на его месте уже был бы охвачен любопытством и хотя бы на минуту отошёл бы от края. Но у него нет любопытства. То, что когда-то было любопытством, теперь просто отсутствует.

И вдруг раздаётся звук, резкий, неожиданный, почти разрывающий тишину. Кто-то за дверью, на аварийной лестнице, пытается войти. И он думает: если бы он мог чувствовать скуку, всё было бы иначе. Если бы он мог скучать, он бы остался ещё на несколько секунд, считая до числа, пока человек за дверью не справится. Если бы он умел скучать, он бы начал учиться чему-то новому. Начни он что-то новое, перед ним могли бы открыться другие пути. Если бы пути были открыты, он мог бы опереться на надежду и, возможно, даже назвать себя надеющимся, ведь быть надеющимся это привилегия.

Наконец дверь удаётся открыть. Он не знает, на каком счёте это произошло. Он был слишком застывшим, чтобы считать.

«Почему ты здесь?» спрашивает один.

«У меня к тебе тот же вопрос», без колебаний отвечает другой.

И почему они оказались здесь это загадка, которая ещё должна быть раскрыта.

Глава 1: Так всё и начинается

Резкий звук будильника врывается в сон мужчины, лежащего на кровати. Он весь в поту: серо-чёрные волосы прилипли к голове, широкий лоб скрыт чёлкой, за стёклами очков видны влажные, пронизывающие глаза, ноздри крупного носа напряжены, потрескавшиеся губы прячут пожелтевшие от нехватки кальция зубы, ниже обвисший живот под поношенной пижамой, смятой поверх ещё свежих, почти нетронутых льняных простыней.

Часы на тумбочке показывают шесть утра, когда мужчина надевает очки и допивает стакан воды, простоявший всю ночь и ставший тёплым, своего рода дополнение к приёму витамина C. Он понимает: пот и мурашки на теле вероятно последствия ночного кошмара.

Вдох. Выдох. Одно из тех упражнений, которые рекомендовала врач. После того единственного, почти вынужденного визита он больше не записывался на приём. Но советы он запомнил. И теперь, сидя на краю кровати, он просто дышит. Это не помогает. Хотя он не готов в этом признаться. Иногда проще делать вид.

Пора вставать. Выйти из комнаты. Отправиться в больницу, туда, где прошлой ночью ты оставил свою семью одну, оправдав всё очередным перепадом настроения. Ты ушёл, не извинившись по-настоящему. Не объяснившись. Даже не попытавшись остаться. Именно об этом думал мужчина, когда впервые увидел сына на больничной койке, тело которого было изуродовано ушибами после падения. Или, возможно, это были следы ударов, полученные в давке машин, сдвинувшихся на жёлтый свет. Он не стал выяснять точную причину ни у трёх хирургов, ни у двух медсестёр, спешивших в приёмное отделение, отчасти из-за отсутствия любопытства, но в большей степени из-за страха возможной утраты, стоящей где-то совсем рядом. Невозможно проявлять любопытство к человеку на пороге смерти, если ты не проявлял его раньше, пока он был жив. Об этом думали его жена и дочь две недели назад до того самого инцидента, известного внутри семьи, но почти незаметного для двух полицейских, прибывших позже составить отчёт. Им не было интересно разбираться. Случай казался простым. Без намёков на преступление. Без повода для расследования. Старшая из них выглядела странно, её сочетание цветов будто нарочно не складывалось: тёмная форма, неестественно рыжие волосы, бежевые туфли на каблуке, чехол телефона, украшенный кристаллами. Фраза «ничего не имеет смысла» подходила не только к её внешнему виду, но и к блокноту, в который она записывала слова дочери.

«Как его звали?»

«Зовут»

«Простите?»

«Вы спросили: „Как его звали“. Но он дышит и сейчас на операции. Между жизнью и смертью, как говорят, не мёртв»

«Да, вы правы. Между жизнью и смертью, именно это я имела в виду. Простите»

«Ничего. Ашер»

«Кем вы ему приходитесь?»

«Я его сестра. Авабель»

«Возраст?»

«Мне почти тридцать»

«Я имела в виду парня»

«Он был первокурсником… Он первокурсник. Простите. Нервы»

«Поняла. Были ли у него враги или конфликты, о которых вы знаете или хотя бы слышали?»

Мать Авабель всё же присоединилась к разговору, несмотря на то, как сильно её раздражала сама манера допроса. Отец, напротив, сосредоточился на одном человеке, которого ни одна из трёх женщин не замечала, той самой «чёрной овце» в этой комнате.

Младший офицер полиции, пытаясь занять себя чем-то, связанным с работой, поймал взгляд мужчины, после чего столкнулся с немым, почти приподнятым вопросом в его глазах.

Пока женщины семьи погружались в подробности, рассказывали всё об Ашере, его прошлом, настоящем и даже возможном исходе жёсткой, невозмутимой сотруднице полиции, Блейк отвлёкся, рассматривая худощавого парня. Его волосы, густые, сильно вьющиеся, сбоку создавали впечатление неопрятности. Это лишь усиливало внешнюю невыразительность младшего офицера, но никак не отражало его внутренней мягкости. Блейк чувствовал сочувствие в молчании Боба. И всё же молодой человек почти пятнадцать минут не решался подойти и выразить поддержку, и лишь начальница заставила его это сделать, завершив разговор с женщинами.

Вскоре пространство распалось на две отдельные группы, с одной стороны две женщины и хирург, только что вышедший из операционной, его лицо оставалось безучастным, почти искусственно симметричным, таким что можно было бы принять его скорее за специалиста по пластической хирургии, с другой в трёх шагах сидели отец мальчика и двое полицейских, один смотрел на него справа, другой слева, и оба по сути ошибались, потому что сам мужчина находился где-то посередине.

Принято считать, что женщины склонны подозревать мужчин. И она не была исключением. Она сдерживала вопросы, лишь перепроверяя записи в блокноте, словно именно ему доверяла как второму взгляду на происходящее. Говорят также, что для счастья женщины достаточно время от времени говорить ей тёплые, нужные слова, особенно когда отношения трещат по швам. И он, хирург, это сделал. В ответ слёзы из покрасневших глаз, крепкие объятия дрожащих рук, слова благодарности срываются с губ, которые дрожат. Но если смотреть со стороны, например с расстояния в пару метров и под острым углом снизу вверх, картина может выглядеть совсем иначе. Можно услышать лишь возгласы, похожие на молитвы. Увидеть нескончаемые слёзы. Попытаться уловить детали, даже самым внимательным взглядом, чтобы подтвердить первое впечатление. И тогда это уже не благодарность, а почти сцена: женщины, словно в отчаянии, вцепляются в беспомощного хирурга, их длинные ногти будто рвут его белый халат. Именно так увидела происходящее старший офицер издалека. Это и навело её на мысль о возможной смерти пациента. К её удивлению, Блейк не выглядел ни опустошённым, ни растроганным, его лицо оставалось непроницаемым. К облегчению Боба позже выяснилось и он сообщил это своей начальнице, что повода для трагедии не было: операция завершилась пусть и с трудом, но успешно. Однако это не изменило её мнения об отце пациента, наоборот, лишь усилило подозрения. Опасность отступила лишь наполовину: впереди была ещё одна операция, уже на рассвете. Её замешательство только усилилось, когда она вышла из здания больницы. Почти сразу за ней вышел и Блейк, по всей видимости, после объяснений Боба, который задержался последним, записывая номер матери в свой перегруженный, хаотичный блокнот. В качестве причины Блейк сослался на перепады настроения и необходимость вернуться к себе.

И теперь, проснувшись после кошмара, согревшись водой, пытаясь успокоиться дыханием, беспричинно погружаясь в воспоминания, ему нужно было спешить обратно в больницу, туда, где прошлой ночью он оставил самых близких людей одних. Но прежде ещё один круг: согреться, успокоиться, вспомнить. Поддавшись тревоге, он бросился в душевую кабину, не подготовив ничего заранее. Ему удалось лишь намочить себя с головы до ног, без мыла, без каких-либо действий, прежде чем резкий звук телефонного звонка заставил его вздрогнуть так, что он едва не поскользнулся на влажной плитке. На этом его проблемы не заканчиваются, возникает срочная задача: найти вибрирующий телефон. Он ищет везде. Проверяет диван в гостиной, перебирает декоративные подушки перед тумбой с техникой, на которой, кроме сломанного телевизора, ничего нет. Заглядывает в мини-холодильник, где обычно хранит пиво, но сейчас он почти пуст, свет внутри не горит. Осматривает подоконники, скрытые за тяжёлыми, распахнутыми шторами, переходя из комнаты в комнату. И всё же находит его во внутреннем кармане пальто, брошенного на кушетке в прихожей.

«Бета. Прежде чем ты что-то скажешь, давай я сразу: я уже выхожу. Еду в больницу. Если нужно что-то захватить, одежду или ещё что, скажи сейчас, пока я не закрыл дверь. Я уже, можно сказать, стою у выхода, ключи в руке».

Блейк, сидя на скамье в прихожей, в спешке накинув на плечи лишь банный халат, подносит телефон к уху, отключив громкую связь. В ответ тишина, ни голоса, ни шума, будто линия замерла или тот, кто на другом конце, замер вместе с ним.

«Алло?»

«Это я, пап. Мама не может подойти,…кажется».

«Ты слышал, что я ей сказал? То есть тебе… ну, в общем, слышала?»

«Пап… пап».

«Тогда, думаю, можно обойтись без повторений».

«Пап, послушай. Пожалуйста, послушай меня. Поверь, ты не захочешь, чтобы я повторяла».

Блейк качает головой.

«Я уже слышал это раньше. Ты хотела сказать, что Ашер упал».

«Он снова заснул, папа. Но в этот раз… навсегда. Мы будем ждать тебя здесь».

Связь обрывается. Как будто ничего не произошло, словно пытаясь повернуть всё назад, Блейк возвращает телефон в карман и направляется в ванную. И только там, уже увидев всё своими глазами, он внезапно понимает: вода всё ещё течёт. И, в отличие от него, она не поддаётся идее повернуть время вспять.

Глава 2: Погребённая глава

С того момента, как душа покидает тело и поднимается сквозь плотные слои воздуха, проходит совсем немного времени, прежде чем тело предают земле.

Кладбище не кажется переполненным, но собравшиеся заполняют пространство почти полностью, создавая ощущение хрупкого порядка. Священник читает молитву, и лишь половина присутствующих воспринимает её как должное: для одних это испытание терпения, для других последняя возможность оплакать ушедшего.

Блейк стоит в стороне, словно намеренно отстранившись, будто готовый уйти в любой момент или пытающийся укрыться от толпы, собравшейся скорее из долга, чем по желанию. Или, возможно, от двух фигур, матери и дочери, которые заняты тем, что дают друг другу то утешение, заботу и поддержку, которых он сам не способен им дать, находясь слишком далеко, у гроба, который вот-вот будет скрыт под землёй, лишённый света и тепла. Авабель время от времени оборачивается, бросая взгляд назад, будто зовёт отца присоединиться к ним, но он не отвечает.

И, словно откликаясь на это бездействие, природа вмешивается. Небо темнеет. Резко, почти без перехода. И уже через минуту тяжёлый дождь начинает бить по земле, по припаркованным машинам, по плитке, делая всё вокруг более ощутимым, почти тяжёлым на вид.

Настроение толпы меняется мгновенно. Люди теряют контроль, начинают суетиться, пытаясь укрыться: волосы намокают, одежда липнет к телу, подошвы скользят по мокрой поверхности. Те, кто не взял с собой зонт или не надел ничего на голову, начинают спрашивать друг друга, что делать дальше, почти не задумываясь о самой церемонии. Некоторые, заметив, как люди с задних рядов один за другим подходят к Блейку, перекидываются с ним парой слов и уходят, решают последовать за ними, меняя направление, от Беты к нему. Но мало кто понимает, что ни один из родителей Ашера не доволен этим.

Бету ранит, что люди отвлекаются, не уделяя должного внимания прощанию с её сыном.

А Блейк, в свою очередь, вовсе не хочет этих разговоров, этих коротких, но подробных попыток обсудить его ушедшего сына.

Несмотря на отстранённость матери, Авабель делает всё возможное, чтобы защитить её от проливного дождя, прижимая ближе к себе, словно стараясь укрыть от слёз природы.

Вдали, у линии горизонта, среди разросшихся кустов и вытянутых деревьев, будто скрываясь в очертании тёмного силуэта, Блейк вдруг замечает знакомый образ, слишком знакомый, чтобы не привлечь внимание. Даже в собственном дыхании, едва слышном, ему чудится чужое присутствие.

«Дрейк…» шепчет Блейк, словно отвечая на чей-то беззвучный зов.

Мгновение назад тот будто возник из ниоткуда, не вспышкой света, а скорее ударом молнии, чтобы осветить, но не согреть, и уже в следующую секунду с той же стремительностью исчезает обратно среди кустов.

Авабель остаётся на месте, обнимая мать, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя поведение отца даёт ей всё больше поводов сорваться. Он же в это время лишь смотрит в сторону дороги, где почти все уже разошлись к своим машинам.

«Похоже, он хочет уйти… Хотя чему я удивляюсь? Это так же предсказуемо, как и количество пациентов, которых я вижу в больнице каждый день», тихо усмехается она.

И только теперь Авабель замечает: у матери совсем не осталось сил, ни ответить, ни даже отреагировать.

«Прости, мам».

«Ты что-то сказала?»

«Наверное, нет».

«Вот и хорошо… Давай просто помолчим».

И они остаются стоять в почти полной тишине.

Она могла бы быть ещё глубже, если бы не дождь, его тяжёлые капли продолжают сопровождать их объятие, будто пытаясь загладить свою прежнюю неудачу, не сумев вернуть Блейка к ним. Словно природа упрямо продолжает попытки, предлагая вместо него своё прикосновение, не замечая, что в этом прикосновении нет тепла, только холод, от которого по их промокшей коже бегут мурашки.

В тот самый момент, когда тишина окончательно заполняет пространство, Блейк, словно выбрав подходящее время, отходит ещё дальше, будто стоять в последнем ряду было недостаточно для его желания отдалиться.

Для Авабель это лишь очередная головная боль, ещё одно его внезапное исчезновение, но вмешаться она не может, её удерживает долг быть рядом с той, кто осталась, и молчанием отдавать уважение тому, кто ушёл.

Мрачный пейзаж словно тоже исчерпал свои попытки что-то изменить.

Чёрный дрозд, сидевший на надгробии, вспугнутый тяжёлыми каплями дождя, взмывает в воздух и, будто случайно, повторяет траекторию Блейка, исчезающего за покрасневшими деревьями, так же как до этого исчез Дрейк.

Похоже, как люди давно разучились помогать природе справляться с её разрушениями и изменениями, так и сама природа больше не знает, как повлиять на происходящее.

Машины разных размеров и цветов, припаркованные вдоль дороги в нескольких метрах от кладбища, одна за другой начинают уезжать. Их владельцы, различающиеся то ли достатком то ли привычками, спешат к ним, боясь промокнуть до последствий, от которых потом не избавиться.

Лишь один потрёпанный чёрный седан остаётся на месте, припаркованный у обочины так, будто его бросили в спешке. Никто к нему не подходит, пока не появляется Дрейк, он идёт быстро, Блейк следом, почти вплотную, как ребёнок, не желающий отпускать.

«Дрейк!» кричит он, выжимая из себя весь воздух.

В ответ ничего.

А где-то люди продолжают двигаться, будто его не существует.

«ДРЕЙК!» голос срывается, становится грубее.

Дрейк уже у машины. Рука на двери.

«ДРЕЙК!!!»

Терпение уходит вместе с дыханием.

Блейк успевает захлопнуть уже приоткрытую дверь резким движением, почти ударом.

Он разворачивает его к себе.

«Ради бога… ты остановишься или нет?!»

Контраст между ними бросается в глаза, серебристые волосы Дрейка, следование моде, и его покрасневшее лицо, взъерошенные от холода волосы на руках, в то время как причёска уже сдалась под дождём и легла плоско, напротив Блейк. Разница усиливается во всём: возраст почти четверть века, силуэты, один ниже и грузнее, другой высокий и худощавый, и, наконец, то, как они смотрят друг на друга. У одного напряжение и давление, у другого почти вынужденная покорность.

В отличие от жены и дочери, способных выдержать минуту тишины, Блейк быстро теряет терпение в этом напряжённом, почти взрывоопасном молчании. И всё же он не отпускает ни хватку, которая держит их на расстоянии вытянутой руки, ни взгляд.

Теперь он замечает: в глазах Дрейка сдержанные слёзы, которые тот, возможно, позволил бы себе, будь у него хоть немного уединения.

«Поэтому у тебя такое лицо?» хочет спросить Блейк, но сдерживается.

И это не единственный вопрос. Если бы он позволил себе отбросить гордость и повёл себя как отец таким, каким был для Ашера или, возможно, не был, он и сам уже не уверен, вопросов было бы больше.

«Зачем ты покрасил волосы в серебристый? Торопишь старость?»

Или:

«Неужели так сложно было взять зонт? Или хотя бы надеть что-нибудь с длинным рукавом?»

Но даже эти слова он удерживает, они звучали бы слишком по-отцовски, даже если в них есть забота.

Не собираясь соблюдать минуту молчания, они упускают её: Блейк слишком погружён в собственный внутренний монолог.

«Простите… Я не мог иначе. Мне нужно было прийти», наконец произносит Дрейк, нарушая тишину, но не напряжение, которое сначала возникло, затем разлилось в воздухе и теперь будто заполнило всё пространство.

Блейк, сбитый с хода собственных мыслей, отпускает его руку. Между ними появляется долгожданная дистанция. Он отводит взгляд, тот самый, тяжёлый, почти удушающий, давая Дрейку впервые за всё это время почувствовать облегчение от давления, которое длилось минуты… а ощущалось как часы.

«Нужно было прийти? И для этого появиться из ниоткуда прямо во время церемонии?!» Блейк уже почти не контролирует ход своих мыслей.

Он сам теряется в собственных вопросах, словно пытаясь сначала их понять, прежде чем задать.

«Почему? Почему? Просто скажи мне, почему».

Ответа нет.

«Да ради бога, ответь уже!»

«Он мой друг… мой лучший друг», говорит Дрейк. Голос неуверенный, уставший, и эта усталость накрывает Блейка, будто давит изнутри.

«Был», холодно отвечает Блейк. «Он мёртв. Если ты вдруг забыл».

Теперь он уже не сдерживается. Но вместе с яростью приходит и странное равнодушие, оно проступает и в голосе, и в позе.

«Я не забыл. Поэтому я здесь. Хотел… попрощаться».

«Попрощался? Тогда можешь уходить».

Дрейк медлит. Замирает на секунду другую, будто пытается пробиться сквозь эту наигранную холодность Блейка.

«Уходи», добавляет тот жёстче. «Ради всех нас. Ради того, чтобы хоть кто-то здесь сохранил рассудок. От меня ты ничего не услышишь, ни тёплого слова, ни жеста. Даже если будешь стоять здесь до утра».

Дрейк уже давно свободен от его хватки. Он разворачивается к машине и почти садится внутрь, но задерживается.

«Я его не убивал… Но это то, что вы думаете, да?»

Эти слова делают то, чего не смогла тишина, стирают с лица Блейка всё напускное равнодушие.

«Ты ответишь за это. Обещаю», его лицо краснеет, не от стыда, а от ярости.

«Вы берёте на себя слишком многое», тихо отвечает Дрейк. «Здесь нет того, что можно исправить. Вы обвиняете не того».

«Не того?»

«Да. Не того. Я не виноват. Ашер не мог…»

Вопреки ожиданию Дрейка, Блейк не даёт ему договорить. То, чего он не ожидает вовсе, это резкое движение Блейка: он садится в его машину, на водительское место, прямо через дверь, которую Дрейк оставил открытым, даже не заметив, как долго это продолжалось.

Дверь захлопывается перед лицом Дрейка, и ему ничего не остаётся, кроме как последовать за ним с другой стороны. Он садится на пассажирское сиденье скорее из растерянности, чем из осознанного решения. Теперь они оба внутри машины. Салон мог бы казаться тёплым по сравнению с холодным, дождливым внешним миром, залитым солёными каплями, но напряжение между ними делает воздух внутри тяжелее, чем снаружи. С каждой секундой оно только усиливается, будто вместо дождя сверху льётся бензин.

«Что вы делаете, сэр?» Дрейк не удерживается от вопроса.

«Здесь есть навигатор?» Блейк говорит спокойно, но не расслабленно.

«Зависит от того, куда вы хотите ехать».

«Поставь адрес твоего дома».

Дрейк неохотно подчиняется.

Блейк заводит двигатель.

«Вы хотите быть моим гостем?»

«Я хочу отвезти тебя домой».

«В моей машине?»

«А в чьей ещё?»

«Вы хотите, чтобы я просто сидел и делал вид, что всё это нормально?»

«Дрейк?»

«Да».

«Пристегнись. Нас ждёт довольно длинная и непростая дорога».

«О чём вы вообще думаете?»

«Для начала давай помолчим одну минуту. В память о молодом человеке, которого мы оба, как ты понимаешь, потеряли. Это самое меньшее, что мы можем сделать».

Поняв смысл сказанного и скрытый подтекст, Дрейк замолкает. Желание продолжать расспросы подавлено. Всё вокруг словно рассыпается внутри него на части. Он уже не уверен, когда именно это началось, с этого момента или раньше, а Блейк тем временем ведёт машину прочь от кладбища.

Дорога уходит в неизвестность, растворяясь в темноте, которая постепенно поглощает всё вокруг. По обе стороны начинают появляться деревья, высокие, тёмные, раскачивающиеся на ветру, будто живые. И вместо образа природы это больше похоже на тревожный, почти угрожающий фильм, разворачивающийся прямо перед ними.

Погребальная процессия давно разошлась. Авабель и её мать остаются последними на церемонии. Оглядевшись, Авабель замечает почти полную пустоту места, даже священник уже ушёл, занятый своими делами, связанными с другими списками: живых и мёртвых.

«Мама… нам тоже лучше уйти. Похоже, дождь не прекратится ещё как минимум час или два».

«Где Блейк? Где твой отец?»

«Я видела, как он ушёл».

«Вот как… А ты не помнишь, куда именно он направился?»

«Он ничего не говорил. Боюсь признаться, но я действительно не знаю, где он сейчас».

«Он всё это время и, похоже, до сих пор держится в стороне. Не был рядом с сыном ни при жизни, ни после смерти».

«Мама… нам пора идти. Пожалуйста, давай просто уйдём. Посмотри на дождь. Я только что пережила больницу с братом… я не смогу выдержать ещё и тебя там же потом».

И они начинают уходить, оставляя место погребения позади, в своей собственной, уже захороненной главе жизни.

Глава 3: И тут появляется виновный

Наблюдать за тем, как один-единственный седан на высокой скорости обгоняет все остальные машины, с неостановимой энергией и неукротимым напором, возможно, и не лучший пример дорожной безопасности или гражданской ответственности, но именно так выглядит самая быстрая перевозка, которую Дрейк когда-либо получал до дома.

Молодой человек, вместо благодарности водителю, который последние полчаса раз за разом ускорялся, каждые десять минут прибавляя скорость, чувствует лишь внутреннюю необходимость крепче держаться за сиденье и пристегнутый ремень. Он ощущает, как его тело словно высыхает от той влаги, которую дождь оставил на нём снаружи, но теперь это ощущение сменяется чем-то другим, бесконечным накоплением напряжения. Капли пота скапливаются на лбу и стекают к глазам, которые он не может ни закрыть, ни держать открытыми, страх достигает пика. Затем это ощущение опускается к груди, где сердце пытается заставить работать сосуды, несущие ускользающий кислород, отчаянно прокачивая кровь по дрожащему телу. И наконец к ногам, которые будто хотят вмешаться в управление педалями, подчинёнными Блейку.

«Пожалуйста… пожалуйста… что вы делаете? Можете ехать медленнее, сэр? Нет никакой необходимости спешить», Дрейк лихорадочно перебирает в голове слова, которые должны были бы прозвучать правильно в этот момент, чтобы вытащить его из этой бессмысленной гонки, в которую он оказался втянут без своего согласия.

«Ты так думаешь?» отвечает Блейк.

И этого оказывается достаточно, чтобы он лишь усилил давление на педаль. Он переключает машину, удерживая последнюю возможную скорость, которую ещё способен контролировать.

«Вы нас обоих убьёте».

Скорость продолжает расти, пока ещё не достигая предела.

«Пожалуйста… сэр… я не хочу умирать».

Сказав это, Дрейк с внезапной ясностью понимает: он действительно это имеет в виду. И прямо сейчас он единственный, кто может себе помочь. И потому он, будто выполняя единственное оставшееся поручение, пытается вмешаться в происходящее, которое сам же уже не контролирует.

«Прекрати, ради бога, делать то, что ты делаешь! И вообще что ты делаешь?!» голос Блейка звучит так, будто он сам оказался внутри конфликта, к которому формально не был инициатором, но теперь уже не может отстраниться от последствий.

Он воспринимает себя почти спокойно, как будто это даёт ему право не останавливаться.

«Остановите машину!»

«Нет. Это ты мешаешь».

Оба тянут руль из стороны в сторону, срывая управление. Машина дёргается, теряя устойчивость, переходя из одного рывка в другой, будто баланс полностью разрушен.

«Сэр, налево!»

«Ради бога, только не налево!»

Их внимание настолько поглощено происходящим внутри салона, что они не замечают грузовик, движущийся прямо на них.

Сумрачная темнота, накрывшая момент, начинает расплываться перед глазами. Зрение сбивается, пульс усиливается, страх врастает в сознание, почти вытесняя всё остальное. И почти в ту же секунду столкновение становится неизбежным.

Чёрная машина переживает свои последние секунды так же хаотично, как и всё, что предшествовало этому: резкий удар, потеря контроля и затем столкновение с огромной секвойей на обочине.

Переворот, полный оборот почти на полтора оборота, прежде чем всё останавливается, и наступает тишина, ни движения, ни машин, ни людей, ни звука, только где-то вдалеке на фоне уходящего горизонта за кустарником раздаётся собачий лай, срывающийся, разрозненный, как будто не принадлежащий ни одному источнику целиком. На самой верхней ветке маленького дерева сидит чёрный дрозд и наблюдает. Ему, лишенного музыкального восприятия, остаётся лишь наблюдать.

Живая, пульсирующая энергия, разлитая по окрестности вмешательством случайных животных, одиночных и стайных, летающих и передвигающихся по земле, запускает цепь событий, вслед за которой появляются полицейские сирены. Они встраиваются в уже существующий уличный шум, становясь громче, приближаясь к месту происшествия с направления, которое кажется самым далёким даже по сравнению с тем, куда убежали собаки. Звуки, приходящие будто с дальних точек карты этого места, словно оживляют всё то, что должно было быть здесь изначально, если бы не произошедшее столкновение. И теперь в материальной реальности начинают проявляться детали: сначала разорванный рукав на руке Блейка, потом пропитанный красным ворот свитера и наконец развязанные шнурки на испачканных ботинках, он выбирается из машины, будто вытягивая за собой весь этот беспорядок.

Он стоит рядом и ждёт Дрейка, ждёт лица, которое, по его ощущению, должно принять на себя всю ненависть и всю накопившуюся ярость. Блейк стоит у машины, слегка наклонив голову, бросая холодный, застывший взгляд в сторону салона. И всё это несмотря на то, что его собственное тело уже сигнализирует, что долго так стоять он не сможет.

Проходит минута. Потом ещё четверть. Дрейк не появляется. На лице Блейка начинает проступать искажённая, почти злорадная улыбка. И в этот момент он замечает бензин, он капает медленно из перевёрнутого бака, падает на землю, где уже собирается лужа, и воздух наполняется резким, ядовитым запахом топлива, с каждым новым капанием запах становится сильнее.

Блейк понимает: времени почти нет. И, почти не отдавая себе отчёта, он начинает уходить к пыльному краю дороги, заметно прихрамывая. Сирены тем временем начинают стихать, будто теряют направление. Через несколько секунд к ним снова присоединяется лай собак, уже неорганизованный, распадающийся. И тишина возвращается так же, как и возникла.

Одна рука… потом другая… обе в мелких осколках стекла… появляются из разбитого окна. Словно не присутствие Блейка мешало движению, а сама природа оттягивала момент спасения. Но этого недостаточно.

Дрейк успевает выбраться только наполовину, из машины наружу оказывается только голова. Тело остаётся внутри, застрявшим, неподвижным, не способным к быстрым движениям.

«П-о-мо-о-о-ги-и-и-и-и-и-и-и-и-и-тееее-ееее… П-о-мо-о-о-ги-и-и-и-и-и-и-и-и-тееее…»

Дрейк, отчаянно пытаясь выбраться из своей безвыходной ситуации, может только кричать и звать на помощь, но рядом нет никого, кто мог бы ответить.

«Есть кто-нибудь? Кто-нибудь слышит? Меня кто-нибудь слышит?! Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…»

Его блуждающий взгляд наконец цепляется за открытый бак, за вытекающий бензин, за огромную лужу, которая растекается под машиной, и он понимает, что зрение не преувеличивает, а наоборот слишком точно фиксирует реальность.

«Чёрт… нет. Я не хочу сгореть… Помогите. Помогите… Нет. Пожалуйста. Нет. Нет. Нет…»

Оказавшись между жизнью и смертью, он пытается оценить, сколько у него осталось времени, но счёт идёт быстрее, чем падают песчинки в песочных часах. Только вместо песка здесь то, что не гасит огонь, а разжигает его.

Понимая, что внешней помощи не будет, Дрейк наконец перестаёт цепляться за ожидание чуда. И начинает действовать сам. Он пытается вытащить себя из машины. Раз за разом неудачно. Металл, перекошенная конструкция, зажатое тело: всё сопротивляется. Пока, наконец, упрямство не оказывается сильнее. Он вырывается и падает на землю, живой. Дрожащими ногами он встаёт на мокрый асфальт, отступая от лужи бензина, от потенциального пламени, от того места, которое могло стать концом. Он ещё не устойчив, но уже вне машины. И, не оглядываясь, начинает двигаться по дороге, следуя следам Блейка и оставляя за спиной искалеченную машину, которая вот-вот может взорваться.

Он не смотрит назад. Не хочет видеть момент, в котором его автомобиль разорвется на части.

Всё это больше не про машину, это про выживание. И в этот момент вновь возвращается звук полицейских сирен.

«Я не виноват, сэр… я не виноват…»

Эти слова ещё успевает уловить чёрный дрозд. Если бы человеческие слова имели для неё значение.

Дождь прекращается, словно отказывается быть частью этого зрелища. Дрейк уходит по боковой тропе, избегая дорог, избегая машин, избегая всего, что связано с движением и контролем, даже если это всего лишь велосипед, даже если это детский трёхколёсный. Черный дрозд остаётся на ветке, не возвращается в гнездо. Сирены снова нарастают вдалеке.

Глава 4: Пожалуйста, попади в тюрьму

Вероятно, у каждого есть своё предначертанное время; и когда оно наступает, больше невозможно играть со смертью в прятки. Она находит человека с безошибочной точностью, по замыслу или по случайности, где бы он ни находился: в своём убежище, на земле, на воде, даже в воздухе, в тот самый момент, когда его душа окончательно чувствует необходимость покинуть тело.

Как бы ни были глубоки и проникающи следы ударов и синяки на их телах, как бы ни были жестоки и подавляющи вращения чёрного седана, в этот день оба мужчины всё же смогли уйти от своего рокового дня относительно невредимыми, куда более благополучно, чем это представлял себе Блейк и чего опасался Дрейк.

Если первый, вернувшись домой, направляется в душевую кабину, чтобы принять холодный душ и смыть с кожи кровь, а с разума всё кровавое, то второй, Дрейк, занят поисками алкоголя в багаже своей недавней покупки, время от времени натыкаясь взглядом на отражение собственного избитого и окровавленного тела в длинном зеркале на стене, то ли из-за полного отсутствия вкуса к интерьеру, то ли, наоборот, из-за его странного и трудно объяснимого проявления.

Осознанно или нет, мужчины словно меняются последовательностью своих действий, теперь уже Блейк, вымытый, освежённый, под слоем ещё не до конца смытой пены, в одном нижнем белье, поскольку остальная одежда либо отправилась в корзину, либо в стиральную машину, он и сам не помнит, ищет бутылку виски в скрытом шкафу. Его отключённый мини-бар не только не позволял скрывать потребление алкоголя от Беты, но и, как оказалось, был попросту неспособен принимать электричество из розетки.

В это время Дрейк стоит под горячей, почти обжигающей водой, время от времени обливая свои ушибы холодным алкоголем; он морщится от боли, которую химическая реакция заставляет прочувствовать до предела, и всё же улыбается своим мыслям.

«В больницу тебе нельзя. Ты же собирался меня убить».

Эта мысль прокручивается у него в голове снова и снова, словно заевший магнитофон, остановившийся на одной и той же мелодии, одновременно успокаивающей и раздражающей, которая уже не отпускает, стоит ей только появиться.

Но в какой-то момент становится ясно: он не единственный, кто способен жить с повторяющейся мыслью.

«В больницу тебе нельзя. Ты убил моего сына».

Именно эта фраза, с той же навязчивой неизбежностью, звучит в голове Блейка, пока он обрабатывает свои раны найденным виски, терпя все жгучие уколы, сопровождающие его попытки предотвратить возможные последствия. И всё же он лишь улыбается.

По мере того как поздний вечер подступает, закат уступает место следующему дню, готовящемуся вступить в свои права, такси останавливается перед недавно построенным двухэтажным зданием из красного камня. Пассажир внутри не позволяет дню закончиться, не добившись той справедливости, которой он отчаянно жаждет, в этом полицейском участке из красного кирпича, куда и направляется Блейк, расплатившись с водителем.

Словно заевшая в голове мелодия; словно ему нравится выстраивать живую картину, бормоча себе под нос; словно он актёр, бесконечно повторяющий свои реплики; словно он поклонник одиночных монологов; словно он писатель, убивающий собственных персонажей в саморазрушительных речах; словно он патриот, завершающий день гимном, он вновь и вновь прокручивает одни и те же зловещие строки: «Ты понесёшь наказание. Флаг справедливости снова поднимется в небо, когда тебя посадят».

По пути внутрь он мог повторить это дважды, может быть, четырежды, а может, и больше, его мысли сейчас слишком рассеяны, чтобы точно считать, так же как в облике самого здания, кажется, не хватало той самой «конкретности», которую он пытался ухватить.

Переступив порог, он остаётся в холле и опускается на одно из сидений ожидания, на минуту, а может, на четыре, пока сотрудник за стойкой не освобождается от девушки, подошедшей первой благодаря своей поспешности, хотя и пришедшей всего на несколько шагов раньше Блейка.

Не собираясь подслушивать и не имея возможности отгородиться от звуков, он невольно становится свидетелем разговора, начинающегося прямо перед его равнодушным взглядом.

«Простите… мне нужна помощь. Я… я уже не понимаю, что делаю и что мне вообще делать», начинает девушка, машинально зажимая ногти между зубами, не справляясь с накатывающим смущением.

«Конечно, мэм. Всё в порядке. Я вас слушаю. Я здесь, чтобы помочь. Можете немного подробнее рассказать, что происходит?»

«Дело в том, что в последнее время я чувствую себя совершенно подавленной. Уже… даже не знаю сколько это длится. Мои мысли… сон… Ладно, скажу иначе. Я боюсь, что могу причинить себе вред».

«Вы правильно сделали, что пришли. Высказаться уже шаг. Ваша безопасность для нас главный приоритет. Это действительно важно, и мы хотим вам помочь. Давайте подумаем, какая помощь вам нужна. Скажите, пожалуйста, как вас зовут?»

«Можно не говорить?»

«…Поверьте, вы здесь в безопасности».

«Нирвана».

«Нирвана. Спасибо. Я хочу, чтобы вы знали: мы здесь, чтобы поддержать вас. Можете рассказать, что именно с вами происходит? Что заставляет вас чувствовать себя так?»

«Это как… я не знаю… просто как будто…»

«Не торопитесь, хорошо? Нам никуда не нужно спешить. Не нужно прямо сейчас находить какой-то ответ. Верно? Я здесь. Вы здесь. И ответ тоже найдёт дорогу. Так что не спешите».

«Я… кажется, теперь могу объяснить».

«Говорите, когда будете готовы».

«Это как будто всё рушится: моя работа, которая раньше приносила мне радость и смысл, мои отношения с людьми, с которыми я раньше так любила просто поговорить, мои жизненные планы, за которые я держалась больше всего, мои дни и ночи, которые я уже не различаю… я сама, и в мыслях, и в душе… я чувствую, что не могу думать; я думаю, что не чувствую ничего и никого… нигде и больше никогда».

«…»

«Простите, что я так долго…» она, кажется, вот-вот расплачется.

«Не извиняйтесь. Вам не за что извиняться. Наоборот, это хорошо, что вы не спешите. Помните?»

«Наверное… я просто не знаю, куда идти. Вот и всё».

«На самом деле это мне жаль слышать, что вам приходится через это проходить. Вы не одна, Нирвана. Понимаю, в это трудно поверить, особенно когда кажется, что только вы это переживаете, а все вокруг выглядят счастливыми и спокойными. Но поверьте: вы не одна. Очень важно поговорить с тем, кто сможет помочь дальше. У нас есть психологи и психиатры. Они знают, как действовать в таких ситуациях. Вы не против, если мы свяжемся с ними для вас?»

«Наверное… если посмотреть с другой стороны, это именно то, что мне нужно».

«Спасибо вам за откровенность, за то, что вы не стали скрывать то, что происходит внутри. Я сейчас вызову кризисную службу. Они приедут и поговорят с вами. Они обучены работать с такими ситуациями и помогать людям через них проходить. А пока можете немного подождать здесь? И помните: здесь вы в безопасности».

«Тогда я никуда не уйду до их приезда. Думаю, сяду на одно из свободных мест».

«Вы правильно сделали, что обратились за помощью, Нирвана. Спасибо за доверие и за то, что позволили нам поддержать вас в этот непростой период».

Среди всех свободных мест в зале ожидания, какими бы немногочисленными они ни были, как бы тесно ни стояли друг к другу, Блейк всё равно находит со стороны девушки странным и неуместным то, что она садится прямо рядом с ним. Настолько личным, что даже Блейк, сидя теперь рядом, не может не ощущать этого.

Его прежняя отстранённость исчезает; ему хочется хотя бы мельком взглянуть на неё, а если получится, то и рассмотреть как следует. Для него самого это странно: изнутри поднимается интерес, больше похожий на любопытство, если не на сочувствие.

И как раз в тот момент, когда он ловит на себе её долгий, почти давящий взгляд, он находит повод осуществить задуманное, но отвлекается на сотрудника, который наконец освобождается после разговора с девушкой.

«Сэр, могу ли я вам чем-то помочь? Извините, что заставил ждать. И спасибо, что подождали».

Блейк ощущает необходимость выпрямиться и направить взгляд прямо на стойку, не опуская его больше даже на собственные развязанные шнурки, на которые он до этого смотрел всё время их разговора.

«Есть ли у вас вопросы, на которые я мог бы ответить?»

Блейк не находит ни одной мысли, ни одного варианта, который мог бы сейчас предложить ему этот момент. И девушка, и сотрудник смотрят на него и взглядом, и самим своим присутствием, словно ожидая ответа или хоть какого-то действия, будто готовы встать на чью-то сторону, выбрать того, чьим словам он позволит повлиять на себя, склонить к хорошему или отвести от плохого.

«Эта девушка скоро уйдёт»: это прилипчивая мысль, от которой он теперь не может избавиться.

Она вытесняет всё остальное, что ещё недавно вращалось у него в голове, словно каким-то внешним вмешательством было спасено от окончательного разрушения.

«Сэр, вы меня слышите?»

Физически, да, он здесь; в конце концов, это место принадлежит сотруднику. Но мысленно ответить на этот вопрос куда сложнее: сидящая рядом девушка становится сильным отвлекающим фактором, почти вторжением. Её внешнее присутствие проникает внутрь него и через ту сдержанную тишину, которую она теперь сохраняет, и через тот эмоциональный всплеск, который она позволила себе несколькими минутами ранее.

«Сэр».

За одну-две минуты она заставила его усомниться во всём, с чем он сюда пришёл: в своих заранее выстроенных утверждениях, в убеждениях, к которым, как ему казалось, он пришёл путём строгого логического вывода, в собственном понимании того, что правильно, а что нет, в ожиданиях от произошедшего, тех самых, которые он пытался приравнять к той реальности, на которую ему указывали все вокруг как на единственно возможную.

«Сэр, с вами всё в порядке?»

Для Блейка это не тот вопрос, который вообще должен был прозвучать. Для него дело никогда не было в состоянии, из которого он собирался выйти, а в выводе, к которому он должен был прийти.

«Ашер не мог. Ашер не мог… Или мог?! Нет. Я не должен сомневаться в своём первом решении. Я решил, что не мог. Значит, не мог».

«Сэр?»

«Иду», это первая фраза, которая вместо того чтобы остаться внутренним монологом становится шагом к возвращению в реальность, к разговору с сотрудником.

И он идёт, с каждым шагом всё дальше от девушки.

«Извините, я просто заметил, что у меня шнурки развязаны. Теперь видите, как хорошо?» он поднимает ноги так высоко, как может. «Не падаю. Иду прямо».

«Чем я могу вам помочь?»

«Я хотел написать заявление. То есть… хочу написать заявление. Я здесь, чтобы подать заявление».

Сотрудник окидывает взглядом его слишком аккуратный, почти неестественно белый вид, от поседевших волос до белых носков, ткань которых натянута так сильно, что проступает на икрах, тогда как брюки даже не доходят до нужной длины. Несмотря на внешнюю свежесть, которую Блейк пытается сохранить, свет потолочной лампы, вместе с ночным освещением, пробивающимся сквозь полуоткрытые жалюзи, делает его одежду почти прозрачной, подчёркивая очертания синяков, шрамов и следов ударов, особенно заметных в области левой стороны груди. Даже сотрудник не может сделать вид, что не замечает этого. Внутри нарастают вопросы, готовые вырваться наружу, если бы не сдержанность, выработанная годами службы.

«Под заявлением вы имеете в виду нападение?»

«Нет. Убийство».

Потребовалось мгновение оцепенения, окрашенного нотами растерянности, чтобы сотрудник смог отогнать тревожную мысль: а не мог ли человек, стоящий сейчас перед ним, одновременно погружённый в собственные проблемы и внимательный к рассказу Нирваны, уже кого-то убить ещё до того, как пришёл сюда.

«С кем я могу поговорить по поводу своего заявления?»

«Пройдёмте со мной».

Блейк следует за сотрудником по длинному коридору в комнату для допросов, которая, лишённая как включённого света, так и человеческого тепла, создаёт ощущение холода, пробегающего по телу, словно его недавний душ решил отозваться запоздалой реакцией.

«Можете подождать здесь, пока подойдёт другой офицер», говорит сотрудник как можно спокойнее, оставаясь на пороге и наблюдая, как Блейк входит внутрь, садится на один из пустых стульев и подтягивает шерстяной шарф, стараясь согреть слегка продрогшую шею.

«Вам холодно?»

«Всё в порядке. Я подожду».

«Хорошо. Офицер подойдёт через минуту-другую».

«Секунду».

«Да?»

«Алиша? Алиша Краун! Так её звали? Нет… это была Аделия, если я правильно помню. Мне нужна офицер по имени Аделия Краун».

«Краун? Вы, возможно, имеете в виду Крук?»

«Та, с рыжеватыми волосами. Сомневаюсь, что это её натуральный цвет».

«Да, это она. Та самая, у которой волосы дают столько оттенков оранжевого, что выглядят как угодно, только не естественно, хотя цвет у неё от природы именно такой».

«И у неё ведь есть младший сотрудник под её руководством, верно?»

«Вы про стажёра? А что с ним? Он где-то здесь. Вам нужно и с ним поговорить?»

«Думаю, нет. Просто спросил из любопытства».

«Просто из любопытства, значит? Ну хорошо».

«Тоже Крук, наверное?»

«Простите?»

«Родственники? Тогда и у младшего фамилия Крук. Нет?»

«Вы, похоже, действительно заинтересованы, мистер…?»

«Блейк».

«Хорошо, мистер Блейк. Я тогда проверю, доступны ли офицеры, о которых вы спрашивали, если вы не возражаете».

«Конечно. Я никуда не уйду».

Сотрудник уходит, оставляя Блейка в временном одиночестве, которого тот, однако, не ощущает вовсе, уставившись на одностороннее зеркало на стене, вызывающее в нём смутные, трудно различимые чувства.

Выйдя из комнаты, дежурный сотрудник присоединяется к Аделии Крук в небольшой служебной комнате за односторонним зеркалом. Через мгновение туда же заходит её стажёр с переноской стаканов: большой американо для начальницы, средний мокка-латте для коллеги и ещё один стакан, чай без сахара и молока.

Пока они разбирают напитки, Блейк, по ту сторону стекла, начинает терять терпение. Он перестаёт бороться с нарастающим холодом при помощи шарфа, переключая всё внимание на запястье, где у него находятся часы, исправные внутри, но с разбитым внешним стеклом.

«Похоже, этот человек не намерен ждать дольше», замечает сотрудник, явно наслаждаясь каждым глотком своего напитка, слишком сладкого для всех остальных в комнате.

«Ты что-то ещё заказал, кроме кофе? В чём дело?» Аделию больше волнует изменение вкусов стажёра, чем поведение Блейка.

«А, вы про этот чай? Это не мне. Я взял его для Блейка. Мне сказали, что отопление в комнате для допросов ещё не включили, значит, там холодно. И я подумал… учитывая, что он только что потерял сына или, может, злится из-за того, что тот сделал с собой, валериановый чай может быть лучшим вариантом в такой ситуации».

«Это вообще не твоя проблема».

«Это просто чай».

«Ладно. Ладно», не найдя причин возражать, Аделия уступает.

«Он становится нетерпеливым, мэм», сотрудник чувствует, что обязан сдержать своё обещание и не заставлять Блейка ждать дольше.

«Чай, кстати, тоже остывает», стажёра куда больше заботит состояние напитка, чем предстоящий допрос и сам человек, который, по его мнению, выглядит не лучшим образом.

«Да. Хорошо. Я пойду».

«Вам кто-нибудь нужен с вами?» сотрудник берёт рацию.

«Мне пойти с вами?» стажёр тоже готовится.

«Нет» отвечает она одному, жестом отправляя его на место.

«Нет» повторяет другому, ставя свой кофе в держатель рядом с чаем Блейка и забирая оба стакана из рук стажёра.

Блейк уже почти выходит из комнаты для допросов, когда на пороге сталкивается со старшим офицером. В последний момент он успевает отступить, спасая горячие напитки от падения, и Аделию от того, чтобы они не пролились на неё.

«Вы уже собирались уходить, мистер Блейк?»

«Нет. Я как раз собирался сам пройтись и поискать».

«Я слышала, вы искали именно меня и никого другого. Если моего стажёра, который пока ещё на испытательном сроке, мы можем исключить из списка. Это так?»

«Что? Звал ли я именно вас или нет? Вспомните, офицер, в больнице, что вы мне тогда сказали?»

«Честно? Не помню».

«Это мне?» Блейк замечает лишний стакан у неё в руках, помимо того, из которого она делает глотки почти без пауз.

«Чай? Ох… Боже, я совсем забыла вам предложить. Вот, держите. Согрейтесь».

Она ставит стакан на стол и садится напротив. Руки Блейка тут же тянутся к горячему напитку, будто от этого зависит его жизнь.

«Мне сказали передать, что это чай с валерианой».

«Честно говоря, не знаю, чем он отличается от обычного чая без этих… названий. Но спасибо. Я всё равно выпью».

На мгновение воцаряется тишина: каждый занят своим напитком.

«Мистер Блейк, зачем вы здесь?»

«Я хочу подать заявление об убийстве».

«Чьём убийстве?»

«Моего сына. Ашера».

«Понятно».

«Я знаю, кто его убил».

«Послушайте…»

«Я говорю, что знаю убийцу».

«Мистер Блейк, пожалуйста, послушайте меня».

«Я говорю, что знаю убийцу, а вы это просто игнорируете, как будто хотите перескочить этот момент. Это у вас так работает служба?»

«Вы закончили?»

«Он убил моего сына».

«Нет, сэр. Он сделал это сам».

«Вы не можете быть в этом уверены. Нужно провести дополнительное расследование».

«Все задействованные службы уверены. Поэтому дело уже закрыто. Даже ваша жена и дочь не возражали… они молча согласились с произошедшим».

«То есть вы просто… заставляете людей молчать?»

«Сэр, вы меня сейчас слышите? Вы вырываете мои слова из контекста».

«А в больнице вы были не так уверены».

«Что вы имеете в виду? К чему вы клоните?»

«Вы смотрели на меня с подозрением».

«И поэтому вы здесь? Чтобы перевести подозрение с себя на кого-то другого?»

«Значит, вы признаёте, что подозревали меня?»

«Вы опять это делаете, мистер Блейк».

«Что именно?»

«Вырываете мои слова из контекста».

«В мою защиту, вы делаете то же самое».

«Поясните».

«Каждый раз, когда вас ловят на словах, вы говорите, что вас неправильно поняли. Но так ли это?»

«Вы разговариваете с сотрудником полиции, напомню».

«Вот именно. С сотрудником полиции. И я всё ещё жду, когда этот сотрудник начнёт слушать мои слова, моё заявление».

Не зная, как реагировать, окончательно сбитая с толку, старший офицер допивает свой кофе, выбрасывает стакан в урну и, наконец освободив руки от телефона, блокнота, часов, очков, фуражки, кладёт локти на стол. Пальцы одной руки переплетаются с пальцами другой: поза человека, который временно отказался от спора, но полностью включился в происходящее.

«Я вас слушаю, мистер Блейк. Пожалуйста, изложите вашу жалобу».

«Его зовут Дрейк Фитчер».

«И кто это? Почему мне должно быть важно с ним познакомиться?»

«Это тот, на кого у меня есть подозрения. Так же, как у вас тогда, в больнице, были подозрения на мой счёт».

«Давайте я скажу максимально прямо и ясно. Хорошо? У меня не было никаких подозрений в отношении вас. Ни сейчас, ни тогда. С какой стати они вообще могли бы быть? Вы его отец, он ваш сын. Объясните мне, ради Бога, как можно подозревать отца в убийстве собственного сына?»

«Но то, что вы тогда сказали в больнице…»

«Тогда в больнице. Тогда в больнице. Почему вы это повторяете, если я даже не помню, что именно вам сказала? Просто скажите: что именно я вам тогда сказала?»

«Вы не помните?.. Тогда… ладно, неважно».

«Мистер Блейк. Я же сказала, скажите. Что именно я сказала такого, что до сих пор не даёт вам покоя, спустя больше недели?»

«Ничего особенного. Просто… что никто на его месте, даже Ашер, не смог бы сам упасть с такой высоты, если бы его ничто не толкнуло».

«Да, это я могла сказать. Но, похоже, вы услышали то, что хотели услышать, а не то, что я имела в виду».

«В каком смысле?!»

«Обратите внимание: я говорила не о крае здания, а о крае обрыва. Это чаще используется в переносном смысле. И я не говорила, что его толкнул человек. Я сказала „что-то“, то есть, скорее всего, имела в виду причину, обстоятельство, а не конкретное лицо. Вы понимаете теперь, к чему я веду, мистер Блейк?»

Теперь их позиции меняются. Блейк теряет опору: он не находит реакции, чувствует растерянность, почти такую же, как тогда, рядом с Нирваной, будто у него снова отняли право думать так, как он думает о Дрейке. Все вокруг находят изъяны в его логике, словно не только его жизнь дала трещину, но и сама способность рассуждать.

Этого оказывается недостаточно, он меняет и физическое положение: резко встаёт со своего холодного металлического стула, не спрашивая разрешения, но при этом не имея ни сил, ни намерения покинуть это помещение, словно лишённое воздуха и созданное, чтобы душить.

«Мистер Блейк».

Он начинает ходить по комнате кругами, застряв в её квадратных границах.

«Мистер Блейк».

«Я знаю, что никто не верит моей версии, но… он убил моего сына. Я это знаю. Я в этом уверен. У него… я не понимаю как… есть алиби. Экспертиза ничего не доказала. Понимаете, офицер… мой сын лежит в могиле, а он… он должен сидеть в тюрьме. Ради справедливости».

Он, наконец, возвращается на место, сдерживая и подавляя слёзы, рвущиеся наружу вместе с его гневом.

«Вы утверждаете, что криминалистическая экспертиза не подтвердила вашу версию».

«Нет. Она не подтвердила правду».

«Хорошо, пока оставим это так. Но прежде напомните: что именно сказала медицинская экспертиза? К какому выводу они пришли?»

«Зачем вы вообще меня об этом спрашиваете? Вы и так всё знаете».

«Верно. Просто хочу, чтобы вы произнесли это вслух».

Блейк вспоминает дыхательные техники, которым его когда-то учили. На секунду он делает тяжёлый вдох, затем ещё один, лёгкий выдох, прежде чем произнести слова, которые он меньше всего хотел бы произносить, но к которым его загнали.

«Самоубийство. Они сказали, что Ашер покончил с собой».

Офицер не перебивает, не вмешивается, но и не даёт ощущению завершённости этой фразы закрепиться, она остаётся как будто оборванной.

«Утонул». Наконец Блейк с трудом добавляет последнее слово, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз.

«Именно поэтому дело и закрыто. Вы что, не знаете этого, мистер Блейк?!»

«Я был на его кладбище. Я не смог подойти к его телу. Я не смог услышать, как все они ошибаются насчёт его смерти. Я прошу возобновить дело».

«И против кого вы хотите его возобновить? Кто, по-вашему, настолько очевидный убийца вашего давно ушедшего сына, мистер Блейк?»

«Я уже говорил. Дрейк Фичер. Вы это записали? Или хотя бы сейчас записываете?»

«На основании чего? У вас есть хоть какие-то доказательства, хоть сколько-нибудь значимые?»

«Нет. Я уже говорил. У него алиби».

«Мистер Блейк, у всех, буквально у всех, и у причастных, и у непричастных, в этом деле есть алиби».

«Как это возможно, офицер?»

«Ваш сын прыгнул с моста в реку. Все камеры наблюдения это зафиксировали».

«Это ничего не значит. Это ничего не доказывает».

«Нет ни одного ракурса, который бы не был записан этими камерами».

«Господи. Это просто невозможно».

«Если хотите, мы можем пересмотреть запись того дня. Она у нас здесь, сверху стопки собранных материалов».

«У меня нет желания смотреть то, что уже было записано».

«Тогда, думаю, наша встреча окончена. Мы не смогли понять друг друга».

«Офицер».

«Мистер Блейк».

«Это ваша работа».

«И, думаю, мы справляемся с ней достаточно хорошо. Ваше дело закрыто. Именно это мы и делаем здесь. Мы закрываем дела. Я приношу вам соболезнования в связи со смертью вашего сына. И приношу извинения, что вы сочли нашу службу бесполезной. Возможно, вы правы. Возможно, весь отдел или лично я вам не помогли. Дело закрыто. Простите, мистер Блейк».

«Здесь холодно. Я могу уйти?»

«Конечно. Так будет лучше. На этом мы и завершим разговор».

И Блейк почти выходит, но на пороге слышит голос офицера за спиной.

«Ещё один вопрос, мистер Блейк. Даже два. Можно?»

Блейк, не чувствуя ни тепла, ни поддержки, ни сил что-либо отдавать, лишь кивает, стараясь сохранить максимально уважительное выражение лица, удерживая внутри свою сдержанную ярость и холодное безразличие.

«Тот человек, которого вы упомянули…»

«Дрейк Фитчер».

Чтобы произнести имя так же быстро, как бегун на дорожке, ему не требуется ни внутренней силы, ни внешнего тепла.

«Да, верно, Дрейк Фитчер. Кто бы он ни был, где бы он ни находился, оставьте этого человека или мальчика в покое, мистер Блейк. Дайте ему дышать. И под „дышать“ я имею в виду свои слова и в прямом, и в переносном смысле. Дайте ему дышать».

«Хорошо. Я могу идти?»

«Вы были правы».

«Простите?»

«У меня действительно были подозрения насчёт вас. Но не в том, что вы убили человека. А в том, что вы можете убить одного».

«Что вы имеете в виду?»

«Пока ничего».

«Тогда я могу уйти?»

«Ещё кое-что».

«Что именно?»

«Если возможно… больше сюда не приходите».

«В этот полицейский участок?»

«С вашим закрытым делом».

«Я вас понял, офицер. Я оставлю всё это позади».

«Тогда, думаю, мне остаётся вас отпустить».

«Тогда, полагаю, мне действительно пора идти».

Когда старший офицер опускает взгляд к столу, возвращая на место все ранее убранные предметы, младший офицер не отрывает взгляда от уходящего мужчины, наблюдая за ним из бокового окна маленькой комнаты. На мгновение он словно застывает, не в силах просчитать следующий шаг. Он не уверен, стоит ли следовать внутреннему импульсу или протоколу, который прописан у него в голове. Заметив, что его начальница увлеклась содержимым телефона, настолько, что это может занять минуты, если не десятки минут, он резко выходит наружу.

Он проходит комнату отдыха, где другие офицеры обмениваются шутками и легкой трапезой, затем мимо раздевалки, откуда на ходу забирает форменную верхнюю одежду, затем комнату улик, где после долгих, но не слишком долгих, чтобы выдать осведомленность, поисков он перебирает бумаги и наконец находит нужные среди других собранных дел, затем оружейную, откуда он берёт лёгкий, компактный серый пистолет, и, наконец, холл, где дежурный за стойкой возвращается на своё место по указанию старшего офицера.

Оказавшись снаружи краснокирпичного здания, он видит, как такси останавливается возле знака остановки на другой стороне дороги. Он ждёт, пока машина немного сместится, чтобы получить ещё один возможный след Блейка. В тот момент, когда карманные часы сопровождаются звуком входящего вызова, он окончательно сдаётся.

Не проверяя имя звонящего, он возвращается в здание, уже зная, он знает свою начальницу и время, в которое она предпочитает разговаривать со своими офицерами, когда в комнате допроса больше не остаётся никого, с кем можно поговорить.

И вот его фигура исчезает за металлическими воротами, и вместе с ней исчезает остановившееся у обочины такси, будто тот, кто его вызвал, не имел ни малейшего терпения ждать его прибытия в течение неопределённых минут. Исчезает и чёрный дрозд, свивший гнездо на одной из самых высоких ветвей почти умирающего дерева, которое, словно застряв в очереди, ожидает смены сезонов. Исчезает и последняя видимая человеческому глазу звезда на ночном небе, тускнея так же, как тускнело оно в тот момент, когда солнце только ушло за растянутый горизонт. Исчезает и тепло, ещё недавно присутствовавшее в воздухе даже после наступления сумерек и разлившееся вокруг, но теперь утрачивающееся так, будто ночь была не для того, чтобы день уступил ей место, а время просто застыло; будто это не ноябрь ждал своей очереди в почти завершённой последовательности, а декабрь пытался перескочить вперёд.

Снаружи здание полиции выглядит чем угодно, только не многолюдным, и, возможно, это к лучшему.

Глава 5: Столкновения

Посреди ночи, возможно, это было уже сразу после полуночи, возможно, час или два спустя, а может быть даже ближе к рассвету, ни Блейк, ни Бета не могли вспомнить точно. И оба не хотели смотреть на часы: в этом не было необходимости, а само действие могло бы означать, что время вообще имеет значение, хотя в их состоянии оно уже не ощущалось чем-то значимым или даже физически существующим. Так бывает с теми, кто только что пережил внезапную, необъяснимую утрату.

То, что они помнили, если вообще это можно назвать памятью, потому что ясным это не было и не становилось даже сейчас, а оставалось чем-то размытым и не до конца оформленным, заключалось в том, что он вошёл в дом в тот момент, когда она уже давно спала после долгих часов, проведённых на кладбище у их умершего сына, совершенно одна, если не считать присутствия дочери неподалёку, которое скорее воспринималось как возможность, чем как факт, словно попытка сохранить хоть какую-то связь с матерью и с тем состоянием, которое никто из них так и не решался назвать прямо, как будто само это название делало бы происходящее слишком определённым и потому ещё более невыносимым.

Первой комнатой, куда он зашёл по возвращении домой из полицейского участка, оказалась спальня, которую он делил с Бетой. И уже включив лампу, по привычке или по забывчивости, не успев понять, что ночь давно перевалила за свою середину, судя по темноте за неприкрытыми шторами, он тут же выключил свет, осознав свою ошибку.

Единственное, что он увидел, пустую, не застеленную кровать. Как будто на ней кто-то лежал… и всё же ушёл.

«Бета? Бета, ты здесь?» почти кричит он, стараясь, чтобы его голос был достаточно громким, чтобы она услышала его, если ещё не спит, но не настолько, чтобы разбудить её, если она уже уснула, одновременно обходя остальные комнаты второго этажа.

Закончив играть с выключателями наверху, он возвращается туда, откуда пришёл, и лишь тогда замечает свою прежнюю ошибку: не обратить внимания на холод, тянущийся из приоткрытой кухонной двери, сопровождаемый свистом яростного, неукрощённого ветра. Переступив порог кухни, он уже не ищет выключатель: комнату достаточно ярко освещает лунный свет, проникающий внутрь через приоткрытую дверь балкона.

Здесь Блейк сразу понимает, где его жена. Она сидит за кухонным столом, уснувшая, укрытая своим выцветшим пёстрым платком от плеч до колен. Её руки вытянуты над опущенной головой, а по поверхности стола разбросаны старые семейные фотографии из бумажного альбома.

Двигаясь почти бесшумно, он уже снял свои изношенные ботинки, те самые, что впитали в себя грязь кладбища, кровь с места аварии и холод полов комнаты для допросов в полицейском участке. Стараясь не нарушить и без того тревожную тишину, наполненную беспокойным ветром, он проходит мимо Беты и закрывает приоткрытую дверь балкона.

С каждой секундой комната становится не только светлее, лунный свет уступает место восходящему, или по крайней мере уже видимому с этой стороны горизонта солнцу, но и теплее: вихрь больше не может проникнуть внутрь и остаётся снаружи, словно борясь за выживание, постепенно утихая под мягкими лучами рассвета.

Прежде чем подойти к жене, он бросает взгляд на альбом. Внутри всё ещё остаются десятки нетронутых фотографий, непримечательных, с множеством знакомых и незнакомых лиц, но среди них нет одного, его самого, ни в детстве, ни в юности.

Все фотографии, разложенные на столе, принадлежат Ашеру, либо он присутствует на них, либо стоит за камерой. Особенно это заметно по выразительным жестам, которые он запечатлел, словно раскрытая ладонь или сжатый кулак могли что-то изменить в этих ярких рисунках, кроме как вызвать у зрителя улыбку.

И Блейк улыбается, перебирая фотографии одну за другой, даже не замечая, как его память наполняется прошлыми мгновениями, от этого странно неприятного и в то же время странно приятного занятия.

Возможно, это один из тех случаев, когда вкус слёз, кислый, горький или сразу оба, застаёт врасплох, а улыбки на фотографиях, когда-то призванные утешать, теперь отзываются в душе чем угодно, только не улыбкой. Черты его лица меняются, под глазами наливается кровь, и ему всё труднее сдерживать слёзы, каждая из которых словно стремится вырваться на свет из своего надломленного источника. И всё же фотографии способны заставить его лишь улыбнуться, но не рассмеяться; и точно так же они вызывают лишь пару слезинок, но не настоящие рыдания.

Теперь, глядя на лицо Беты в раздражающем свете, он понимает, что перед тем как уснуть она пережила именно это: её горе вылилось наружу, вероятно, целым потоком слёз, о чём говорят покрасневший нос и влажные пряди волос, прилипшие ко лбу.

Собрав в себе остатки сочувствия, Блейк чувствует, что обязан сделать для жены нечто по-настоящему важное. Чтобы осуществить это, он начинает аккуратно складывать разбросанные фотографии обратно в альбом одну за другой: с одними ему труднее расстаться, другие он возвращает почти не глядя. Закончив, он как можно осторожнее и тише поднимает её на руки. Несмотря на возрастные проблемы со спиной, в их районе каждый сказал бы, что она лёгкая, как перо. Даже её рост невелик, придавая ей почти миниатюрный вид. В его объятиях её тело кажется почти горячим, настолько что могло бы разбудить её, особенно на фоне его собственного холода, накопленного в промёрзшей атмосфере. Но, поднимаясь по ступеням наверх, он видит: она остаётся в неведении, не замечая всей той заботы, которую он, наконец, способен проявить.

Трудно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как Блейк уложил жену в их общую постель под шерстяное одеяло. Теперь она спит, а он смотрит на неё так, словно ждёт её пробуждения, держа её за руку, будто без слов обещая быть рядом, несмотря ни на какие последствия. В такие моменты время теряет значение: счёт минут и часов в самые тёмные периоды жизни лишь мешает ему идти дальше.

Когда солнечные лучи становятся ярче, а рассвет ощутимее, веки Блейка тяжелеют, пытаясь вновь погрузить светлеющее пространство во тьму. Именно в этот момент Бета начинает приходить в себя. Сначала, всё ещё в полусне, она тянется закрыть занавески, откуда льётся мешающий свет, а затем, заметив мужа, едва не уснувшего сидя, тихо окликает его, когда его голова почти касается края кровати.

«Блейк? Это ты? Когда ты приехал?»

«Неважно. Ещё рано. Можешь поспать ещё пару часов».

«Мы с Авабель ждали тебя. Я имею в виду, на кладбище. Но ты просто исчез. Так когда ты пришёл?»

«Авабель… понятно. Где она сейчас?»

«Её муж и дети…»

«Ладно. Не нужно продолжать. Я понял, всё в порядке. Ей нужно быть со своей семьёй. А ты спи. Сейчас действительно слишком рано, чтобы вставать».

И Бета делает то, о чём просит её Блейк, скорее не из желания уснуть, а из нежелания просыпаться в это раннее начало нового дня.

Уже окончательно прогнав подступающую сонливость, Блейк отходит от края кровати, передумав спать, передумав оставаться рядом с Бетой в течение этого дня, а может, и последующих, передумав вообще оставаться.

На кухне, словно вновь меняя принятое решение, он начинает рыться в ящиках и шкафах в поисках хоть чего-нибудь съедобного, а в крайнем случае того, что можно приготовить, чтобы накрыть утренний стол на двоих, когда придёт время просыпаться. Однако, как бы тщательно и долго он ни искал, всё, что ему удаётся найти, это спрятанная им бутылка виски и пачка сигарет, когда-то припрятанная его сыном в те времена, когда он ещё курил… когда он ещё жил.

И, как ни странно, мысль приходит сама: было бы куда легче, почти утешительно, если бы его смерть была вызвана именно этими пачками. Он не в силах остановить эту мысль, позволив ей проникнуть в сознание, он уже не может не развивать её дальше, прокручивая один за другим бесконечные сценарии: опасные, смертельно опасные, с бутылкой виски в одной руке, с острым ножом в другой, с лекарствами, которые его дочь иногда выписывает пациентам под контролем, или даже с пистолетом, который он видел у старшего офицера. Он резко одёргивает себя, возвращаясь в реальность и понимая, что всё это лишь кровавые осколки разрушенной картины. И человеку не следует желать смерти другому, даже если речь идёт всего лишь о другой форме умирания.

Понимая, что не способен занять себя ни готовкой, ни чем-либо ещё, он замечает телефонный шнур. И что-то внутри подсказывает ему проверить голосовые сообщения, те, что были оставлены ему… или, возможно, кому-то из членов этой семьи.

«Пап? Это ты? Ты уже дома? Хотя… если ты слушаешь это сообщение, значит, скорее всего, уже да. На всякий случай это сообщение для тебя. Мы с мамой переживали за тебя. Я хотела остаться с ней до твоего возвращения, но… в общем, Майк не справился с тем, чтобы уложить детей. Я дала маме лекарство, чтобы успокоить её, расслабить и помочь уснуть. Я перезвоню утром ещё раз. Может, ты подумаешь о том, чтобы привезти её в больницу? Просто на осмотр. Я бы хотела сама заняться её обследованием, если ты не против. Ну, знаешь… чтобы убедиться, что с её здоровьем всё более-менее в порядке после всего, что случилось. С ней… с нами. Пап, перезвони мне, как только прослушаешь это сообщение, хорошо? Как ты понял, это достаточно срочно».

Блейк ждёт секунду-другую, надеясь на следующее сообщение, но запись не продолжается. Линия остаётся за той же звонившей, и её голос становится тише, почти шёпотом: «Люблю тебя, пап. Буду ждать твоего звонка утром».

Не позволяя телефону переключиться на следующего абонента, он берёт трубку в руки с отцовским взглядом, давно исчезнувшим с его лица, после чего полностью отключает устройство.

«Я перезвоню ей. Сначала нужно купить продукты на завтрак».

Только подходя к магазину, Блейк осознаёт, что оказался не у того, что находится рядом с домом, а у другого, того самого, что расположен ближе всего к полицейскому участку, куда он накануне ночью решился прийти без приглашения.

Застыв на пороге, он словно разрывается между двумя точками: одна зовёт его одуматься, проявить сочувствие и прислушаться к тому, что подсказывает сердце; другая действует так, как требует разум, делает то, что должно быть сделано, когда вокруг слишком много неправильного.

Он стоит на противоположной стороне дороги от полицейского участка, всего в паре шагов от продуктового магазина, но не может сделать даже этого малого усилия перейти. Всё его внимание приковано к зданию напротив, мысли заполняет только оно, и кажется, будто сдвинуться с места невозможно ни в одну сторону. И в этот момент, будто сама земля внезапно вспомнила о чём-то, будто решила вмешаться, исправить прежнюю ошибку, довести до конца то, что однажды не удалось, маленький чёрный дрозд пролетает прямо над Блейком…

…и именно в этот момент делает своё дело.

Пятно птичьего помёта на его пальто почти не привлекает внимания Блейка, в отличие от младшего офицера, который выходит из здания, где нёс службу: в одной руке пачка сигарет, в другой включённый телефон, уже прижатый к уху в момент, когда с той стороны линии принимают вызов.

В этот же миг случайный прохожий, спешащий внутрь магазина, задевает Блейка плечом. Удар выходит боковым и неожиданным, его разворачивает почти на сто восемьдесят градусов. Равновесие на мгновение теряется, стойка сбивается, внимание перескакивает с офицера вдали на человека рядом, того самого, что теперь уносит на своей одежде часть «подарка с неба», оставшегося после их столкновения.

«Извини, мужик. Не заметил».

По голосу ясно: искренности в этих словах нет.

Блейк не успевает ни ответить, ни одёрнуть его: тот уже скрывается в магазине, слишком быстро отворачиваясь от человека, которого только что задел.

Лишь теперь Блейк понимает, что толком даже не рассмотрел его лица. Он видит только удаляющуюся фигуру, безликую, как нерешённую загадку. И вдруг чувствует почти обязанность окликнуть его, заставить ответить за случившееся, за удар, за фальшивое извинение, а может, за всё сразу. Он и сам ещё не до конца понимает, за что именно. Забыв о младшем офицере, на которого смотрел всего мгновение назад, Блейк входит в магазин. Любопытство берёт верх, интерес вспыхивает, и внутри поднимается странное чувство долга, указать на то, что кажется неправильным.

Младший офицер, напротив, ощущает что-то вроде лёгкого укола, будто его оставили, проигнорировали. Тот короткий зрительный контакт, который у них был минуту назад, теперь кажется случайностью, почти иллюзией, редким моментом, который исчез, едва успев возникнуть. Чтобы скрыть это чувство, он докуривает последнюю сигарету и стряхивает пустую пачку в стоящую рядом урну, а дым лениво поднимается вверх, обвивая воздух.

Когда телефон снова начинает звонить, он подносит его к уху. Голос старшего офицера звучит так громко, что его могли бы услышать прохожие. Молодой человек щурится, искажает лицо, со стороны это выглядит так, будто он задыхается от собственного дыма.

«Да, я снаружи. Да, уже иду. Да, сейчас принесу пачку сигарет. Да, у меня ни одной не осталось. Да, я уверен. И да, я не врал, когда сказал, что у меня ничего не осталось у тебя в кабинете. Да, можете заканчивать разговор. Да, я не чувствую себя ни отчитанным, ни виноватым».

И на этом разговор обрывается, он сам его завершил или она, он даже не заметил. Бросив взгляд по сторонам дороги и выпустив последнюю струю дыма, офицер переходит улицу, не отрывая взгляда от входа, от раздвижных дверей магазина. Внутри Блейк перебирает молочные продукты, когда в поле зрения снова появляется знакомая спина незнакомца.

«Не хочу мешать, но у вас что-то на плече. Вот здесь, слева», прокручивает он в голове фразу, которую собирается сказать.

Но, стоя в нескольких шагах, он наконец видит лицо мужчины и… откладывает этот момент. Перед ним… Дрейк, выбирающий завтрак: творог, йогурт.

Блейк не решает себе подойти ближе. Это означало бы начать разговор, которого он избегает. Он остаётся в укрытии, за коробками с молоком, наблюдая, не зная, когда тот уйдёт из этого отдела. Их словно свёл вместе несуществующий общий список покупок.

Он мог бы просто взять нужное и уйти. Мог бы перейти в другой отдел, к крупам, хлебу, яйцам. Всё это было бы логично, спокойно. Но он не уходит. Он не хочет терять молодого человека из виду и не считает это преследованием, лишь случайностью и совпадением, не более.

Когда Дрейк складывает покупки в тележку, Блейк начинает двигаться следом, незаметно, шаг за шагом, проход за проходом, иногда машинально бросая в свою тележку всё, что попадается под руку.

Минут через десять Дрейк, похоже, берёт всё необходимое, а Блейк всё, кроме нужного. Они подходят к кассам, расходясь в разные очереди по краям. Но затем Блейк уходит к автоматической кассе, выбирая самую дальнюю, будто стараясь скрыть своё присутствие.

«Это всё, сэр?» спрашивает кассир, на всякий случай напоминая о сигаретах.

«Не курю. Сейчас на здоровом питании. Сколько с меня? Оплачу наличными».

«Что-нибудь ещё?» обращается другой кассир к младшему офицеру, глядя на его почти пустую корзину.

«Две пачки сигарет, пожалуйста».

Пока студент-кассир тянется к верхней полке за нужной маркой, Блейк пытается одновременно разобраться с автоматической кассой и не потерять из виду Дрейка, чьё движение перекрывает фигура офицера в очереди.

Мысль о том, что тот мог последовать за ним в магазин, заставляет Блейка ощутить вторжение в личное пространство. Было ли это случайностью… или чьим-то указанием?

Офицер, уже направляясь к выходу, замечает, как Блейк возится с терминалом, и, будто следуя какому-то внутреннему долгу, подходит ближе.

«Мистер Блейк, вот мы и снова встретились. Какая неожиданность!»

Его попытка выдать встречу за случайность звучит слишком нарочито и только усиливает подозрения.

«Неожиданность? Да… Похоже, сама судьба решила нас снова свести, не так ли?»

«Пожалуй. Как будто меня сюда специально отправили, чтобы помочь вам с покупками».

Блейк понимает намёк. Но вместе с этим понимает и другое: если он сейчас отвлечётся, он потеряет Дрейка из виду. В его мыслях складывается простая схема: встреча с Дрейком это что-то важное, почти предопределённое. Встреча с офицером всего лишь неудачное совпадение, которого могло бы и не быть, не обратись он вчера в участок.

«Так что, вам помочь, мистер Блейк?»

К этому моменту Дрейк уже исчезает, три, две, одна секунда, и Блейк понимает, что выбора у него не осталось.

«Это было бы кстати. Видите ли, я тороплюсь, жена может проснуться в любую минуту».

Офицер берёт на себя сканирование товаров. Судя по содержимому корзины, йогурты с грушей, творог с изюмом и орехами, всё это скорее для Беты, чем для самого Блейка, чей внешний вид никак не говорит о любви к подобному завтраку.

«Это всё, или вы ещё что-то забыли или вспомнили, что нужно купить, мистер Блейк?»

«Что это? Теперь вы ещё и кассиром подрабатываете?»

«Нет, просто помогаю. Вам, может быть, ещё что-то нужно?»

«Если не мне, то кому, по-вашему, всё это вообще предназначено?»

«Просто хотел посоветовать взять что-то, что дольше удержит чувство сытости».

«Не думаю, что на свете вообще есть что-то, что способно надолго меня насытить, если честно. И ты… почему я даже не знаю твоего имени?»

«Ох… простите. Как же невежливо с моей стороны не представиться сразу. Я просто Боб».

«Просто Боб?»

«Нет. Просто Боб».

«ПРОСТО БОБ?»

«Мистер Блейк…!»

«Да шучу я. Просто пытаюсь разрядить обстановку. Лёгкий разговор. Боб?»

«Да?!»

«Я сам могу нести эти две лёгкие упаковки».

Боб возвращает пакеты, понимая, что уже слишком долго держит оплаченные покупки.

«Я просто не хотел помогать наполовину, если уж честно».

«Я собираюсь уходить».

«Я тоже».

«Тогда…?» Блейк жестом указывает на выходные двери, которые всё ещё то открываются, то закрываются.

Они идут к выходу плечом к плечу, шаг в шаг, почти синхронно, будто отец и сын, если не учитывать, что «сын» несёт в руках лишь телефон, а все пакеты у другого.

На экране телефона то и дело загорается имя: Аделия Крук, сообщения или звонки идут один за другим.

«Что-то не так?» спрашивает Боб, замечая рассеянность Блейка.

«Мистер Блейк, вы кого-то знакомого увидели?» уточняет он, не скрывая любопытства.

Блейк не отвечает ни на первую, ни на последующие попытки. Он будто отключается от разговора, игнорируя все вариации одного и того же вопроса. Но когда они выходят из магазина и делают несколько шагов вперёд, Блейк резко останавливается и поворачивается почти на сто восемьдесят градусов.

«Отвечая на ваш вопрос… да, всё не так просто. И да, я действительно кого-то увидел».

Телефон Боба внезапно звонит. Звук слишком громкий, слишком напряжённый, будто сам аппарат не звонит, а дрожит под давлением входящего вызова.

«Боб?»

«Да?»

«Ты не ответишь?»

«Надо».

«Тогда отвечай».

«Офицер? Да, я купил. Да, уже иду. Да, я…»

И на этом он отвечает на звонок, и, наконец, в голосе старшего офицера появляется облегчение: после десятков неудачных попыток она всё же добивается своего.

Пока Боб пытается завершить звонок, Блейк отходит в сторону, не столько чтобы не мешать молодому человеку, сколько чтобы не усугублять уже и так неприятное ощущение от неожиданной сцены.

«Мистер Блейк?!»

Боб кричит с расстояния нескольких шагов, эмоции берут верх над разумом. В одной руке у него телефон, в другой всё ещё не прерванный звонок, будто он не может полностью отпустить разговор.

Блейк слышит его, но не оборачивается сразу. В нём формируется тихое, но устойчивое понимание, что с этого момента ему, вероятно, не стоит больше иметь дела с представителями службы порядка ни в каком виде. Потому что, с почти полной уверенностью, они будут проверять его покупки вместо того, чтобы проверять обстоятельства смерти его сына, советовать «что-нибудь посытнее» вместо того, чтобы разбирать доказательства, нести его пакеты вместо того, чтобы нести дело дальше.

«Мистер Блейк?!» голос Боба дрожит, то ли от окрика начальства в телефоне, то ли от холодного ветра, то ли от растерянности из-за неожиданной холодности Блейка, то ли от того, что их короткое взаимодействие заканчивается без прощания.

«С кем ты там разговариваешь, Боб? Я думала, я дала тебе задание за сигаретами сходить, а не собирать вокруг себя…»

Голос Адилии Крук становится заметно раздражённее.

«Я уже перехожу дорогу», отвечает Боб и действительно начинает переходить.

С противоположной стороны дороги Дрейк наблюдает за происходящим. Двое мужчин расходятся по своим направлениям: один возвращается в полицейский участок, другой уходит вглубь улицы, готовясь свернуть за угол. Сам он остаётся на месте, на его лице появляется лёгкая усмешка, на локте висят два пакета, в одной руке открыт йогурт, в который он погружает пластиковую ложку, медленно утопая в кремовой массе с кусочками груши.

***

Резкий звонок нарушает сон женщины, лежащей под слоями стёганых одеял. Она вся в поту, от каштановых и серебристых прядей волнистых волос средней длины до морщин на лбу, расходящихся мягкими линиями, словно спокойные волны под колыбельную далёкого горизонта, до глаз, унаследовавших цвет океана, которому эти волны принадлежат, до тонкого носа с едва заметной переносицей, до щёк, усыпанных веснушками, словно океан в её глазах нуждается в том, чтобы ощущать под собой горсти песка, до дрожащих губ, скрывающих улыбку, яркую, как солнце над пляжем в ясный день, до рук и ног, единственных видимых частей тела, тогда как остальное скрыто под одеялами, будто её тело ищет хоть какое-то тепло, доступное замёрзшей душе.

Звонок длится полторы минуты, в течение которых Бета не может поднять трубку. Когда часы на тумбочке показывают ровно одиннадцать без минут, происходят два события одновременно: звонящий пытается снова дозвониться, а женщина вспоминает совет Блейка о дыхательной технике, которую он выучил во время своих визитов к терапевту раз в две недели на протяжении года или около того, как он ей рассказывал. Чтобы набраться сил и ответить, она начинает дышать так, как он её учил. Это немного помогает. Она чувствует эффект и, наконец, принимает вызов.

«Алло».

«Мам. Надеюсь, я тебя не разбудила».

«Нет-нет, конечно нет. Я уже как минимум час не сплю».

«Слава богу. Я уже испугалась, что лекарство могло оказаться слишком сильным… вдруг я неправильно рассчитала дозу. Мы ведь так и не сделали полноценный осмотр».

«Я понимаю, к чему ты клонишь. Я улавливаю намёки».

«И?»

«Нет, Авабель. Сколько раз повторять. Я больше никогда не пойду в эту чёртову больницу».

Гнев поднимается в её горле, и она заходится в кашле, один приступ за другим, длинный и непрерывный. По профессиональному опыту Авабель это могло выглядеть как симптом ухудшающегося состояния.

«Мама, ты в порядке?»

«Всё хорошо, дитя. Наверное, просто лёгкий, даже безобидный вирус. Подхватила вчера после дождя. Ничего серьёзного».

Зная привычку матери преуменьшать своё состояние, дочь не настаивает. Она понимает, что давление не даст результата, скорее наоборот, может только ухудшить ситуацию. Будучи хорошей дочерью, она отступает от темы здоровья, хоть это и сложно и неправильно и с личной, и с профессиональной точки зрения.

«Папа приехал? Он рядом?»

При звуке этого слова женщина резко садится в постели и накидывает халат на плечи.

«Он был здесь… но сейчас его, кажется, нет дома. Может быть, на кухне… или в кабинете. Я, честно говоря, не знаю».

Бета встаёт и начинает искать его по дому. В отличие от Блейка, который ориентировался на свет, она каждый раз, входя в комнату, сразу обращает внимание на закрытые шторы, они скрывают или пропускают дневной свет, в зависимости от того, кто их закрыл.

«Мам».

«Я смотрю».

«Я просто спросила про папу. Ничего срочного. Просто передай ему, чтобы он мне перезвонил, когда будет рядом. Хорошо?»

Но прежде чем Бета успевает ответить, связь обрывается.

«Странно», говорит она себе вслух, без обиды, без раздражения.

Освободив одну руку от телефона, она продолжает раздвигать шторы, возвращая свет в комнаты, аккуратно, почти автоматически, будто пытаясь восстановить порядок в пространстве, которое зависит от того, кто именно закрыл их раньше: муж или она сама.

***

Медицинский студент-стажёр ждёт у одной из угловых палат на верхнем этаже того же больничного здания, там, где когда-то лежал неподвижный силуэт Ашера, прежде чем Блейк позже увидел его уже в своём искажённом, почти иллюзорном сне. Прижимая к предплечью папки так плотно, словно это самые ценные документы в его жизни, он стучит в дверь три-четыре раза, выдерживая паузы между ударами.

«Войдите».

Наконец изнутри раздаётся долгожданный властный женский голос, дающий разрешение, то самое, которое её коллеги, стоящие за приоткрытой дверью, никогда бы не стали ждать. Повинуясь приказу человека, стоящего на десятки ступеней выше по иерархии, он входит внутрь, осознавая, что вмешался в рабочий диалог младшего кардиохирурга.

«Привет. Я уже знала, что это ты», Авабель улыбается, убирая телефон и выключая звук.

«Да? Тебе кто-то сказал, что я приду?»

«Нет. Просто догадалась. Кто ещё, по-твоему, будет так стучать? Мои коллеги?! Ох, пожалуйста, дай мне вздохнуть».

«Судя по тому, что я видел, здесь все без исключения стучат, прежде чем войти».

«Ты когда-нибудь видел, чтобы кто-то стоял за дверью и ждал моего разрешения?»

«Нет. Ни разу, мэм».

«Ох, пожалуйста, не называй меня так. Мы ведь не только профессиональными отношениями связаны».

«Я думал, на территории больницы и её кампуса я должен соблюдать рабочие границы».

«Мм… я когда-нибудь это говорила?»

«Нет, если подумать. Я просто… понял сам».

«Да? Или тебе кто-то намекнул, что не стоит выходить за рамки наших профессиональных отношений?»

«Нет. Просто угадал».

«Правда ли?»

«Ну… один из твоих коллег не выглядел слишком довольным тем, что ты оставила мне место в этой стажировке».

«Оливер?»

«Оливер!»

«Слушай, уже почти обед. Может, поедим вместе? Что ты хочешь?»

«Честно говоря, я хотел посмотреть эти файлы вместе с тобой. Думал, ты поможешь разобраться в этих непонятных формулировках».

«Погоди. Мы сейчас про их медицинский жаргон или снова про их ужасный почерк?»

«Эй, стоп. В свою защиту скажу, я быстро учусь. Я всё понял после прошлого раза. Почерк ваших коллег больше не проблема».

«Да неужели?»

«Ты мне поможешь? Мне всё ещё нужна твоя помощь. Мне дали пациентский случай на анализ. Вот её недавний отчёт».

«Мне от тебя тоже кое-что нужно. Я всё ещё голодна. Давай сделаем друг другу услугу. Составишь мне компанию?»

«Тебе даже не нужно об этом спрашивать. Так что выберешь: китайскую утку, индийское бирьяни или испанскую паэлью?»

«Мы сейчас не про доставку еды говорим. Это целый процесс. У меня вопрос: как ты думаешь, твой пациентский случай настолько трудоёмкий?»

«Похоже, что у нас с этим одинаковые ожидания».

«Ладно. Давай файлы, я посмотрю, что там происходит».

«Держи. Мне заказывать?»

«Извини, но я не умею заказывать утку по-пекински».

«Понял».

***

Шторы почти везде уже открыты.

Бета направляется на кухню, завершить последнюю часть своего «пути» по дому, будто выход из лабиринта уже где-то рядом. Но свист ветра, пробивающийся сквозь щели приоткрытой двери, создаёт ощущение, что весь её путь с самого начала был направлен не туда.

Как известно из старой, почти древней мудрости, всё, что человек ищет, редко находится наверху. Обычно оно под ногами. На той самой линии, на грубом бетоне, если только решиться опустить взгляд к корням места, где стоишь.

Оказывается, дверь была закрыта лишь для того, чтобы запах подгоревших яиц не распространялся по другим комнатам, деталь, которую повар внутри не мог не заметить.

«Что это? Чем так пахнет?!» Бета входит и тут же попадает в плотный слой дыма, заполнившего кухню. Открытая балконная дверь гонит запах гари из стороны в сторону, будто не зная, куда ему исчезнуть.

«Полагаю, ты говоришь это не из-за того, что тебе нравится запах», Блейк стоит у плиты, очищая сковороду от пригоревших остатков, которые должны были стать завтраком.

«Сначала, когда я открыла дверь, так и подумала… но теперь, глядя на стол, скажу, что выглядит даже аппетитно».

Сказав это, Бета словно не замечает, что правая часть стола заметно более загружена, чем левая.

«Но запах…» Блейк поворачивается почти на сто восемьдесят градусов, будто пытаясь либо взглянуть на жену, либо спрятать почерневшую сковороду за спиной.

«Но запах, признаю, отвратительный. Что у тебя с этой сковородой? Какой ужасный цвет!»

«О каком цвете ты говоришь? Я ничего не вижу».

Он делает несколько шагов назад, сохраняя ту же позу, в которой стоял, и открывает нижний шкаф, но вместо мусорного ведра бросает туда кухонную утварь.

«Правда? Тогда что у тебя за спиной?» Бета садится за стол, и перед ней простой английский завтрак, каким он ей кажется.

Блейк не оборачивается. Его взгляд следует за каждым её движением, пока она ест. Он закрывает шкаф так же, как открыл, затем наливает кипяток в кружку, единственный предмет на его стороне стола.

«И это всё? Что у тебя на завтрак?»

«Чашка растворимого кофе».

«А что с нашей кофемашиной?»

«Сломалась».

«Странно. Последний раз, когда я проверяла, она работала».

«А когда ты проверяла в последний раз?»

«Справедливо. Не помню».

«Ты же знаешь, что ты можешь назвать это как угодно».

«Ну, если ты ждёшь от меня, что я буду относить это к той же категории, что и те кофейные зёрна, что мы когда-то покупали, то, пожалуй, ты слишком многого ждёшь от своей жены».

«Кстати о зёрнах… помнишь те, что мы пробовали во время медового месяца?»

«Какое это было время… И как давно это всё было! Невероятно, как быстро летит время. Прямо у тебя на глазах, а ты даже не замечаешь… просто уходит, уходит и уходит…»

«Бета», голос Блейка становится тише, как только он улавливает дрожь в её словах.

«Бета. Ты не хочешь рассказать, как прошла ночь? Хорошо ли ты спала?»

Он чувствует необходимость ещё раз обратиться к ней по имени, удержать её здесь, в разговоре.

«Не знаю. Но ночь точно была длинной. Слишком длинной. Настолько, что даже моё подсознание успело увидеть пару снов».

«И что ты видела?»

«Они были странные… один сон накладывался на другой. Но если честно, я никогда не понимала свои сны. А ты?»

«Сны?»

«Да».

«Ты спрашиваешь, понимал ли их я?»

«Да».

«Ты же знаешь, я не вижу сны. Вообще. Никогда не видел. И, честно говоря, не планирую».

«Да… я забыла».

Её голос срывается в спешку, и она резко уходит на балкон, оставляя почти допитый чай и почти нетронутую еду.

«Куда ты?»

«Я вдруг вспомнила… я оставила наш семейный фотоальбом где-то на кухне. Может, он улетел на балкон, я ведь оставила дверь приоткрытой, нужно было проветрить».

«Вернись».

«Я тебя не слышу. Что ты сказал?»

«Он на холодильнике. Просто подними руку и посмотри сверху».

«Ты что-то сказал? Ветер слишком сильный, я не разбираю слова».

«Что ты там делаешь? Почему ты вообще перебираешь эти коробки? Подожди. Не трогай их. Авабель сама их туда сложила, в порядке, который ей был нужен».

«Что это?»

«Я не знаю. Это вещи твоей дочери. Она попросила сохранить их на время. Похоже, она отдаёт всё это на благотворительность».

«Когда это произошло? Я не помню ничего подобного».

«Не слышишь?» в голосе Блейка появляется искреннее беспокойство.

«Смотри. Я нашла».

«Что? Что ты нашла?» он на мгновение выпадает из разговора, допивая последние глотки своего так называемого кофе.

«Фотоальбом, о котором мы говорили».

Бета выходит с балкона и резко закрывает дверь, с такой силой, которой обычно у неё не бывает, словно в этом движении есть какая-то неожиданная радость от найденного предмета.

«Но альбом на холодильнике. Я туда его положил».

«Так он там был? Почему ты не сказал раньше, а дал мне перерывать эти коробки, покрытые пылью и паутиной?»

Она направляется туда, где обычно стоит холодильник.

«Погоди… я понял. Ты имела в виду фотографию, а не сам альбом».

Блейк наблюдает за её движением. Бета подходит к холодильнику и понимает, что без стула ей не дотянуться. Она находит его в нижнем шкафу и раскладывает.

«Блейк. Что ты сделал?» её голос резко меняется.

Она выхватывает из мусорного ведра обгоревшую сковороду, словно пытаясь спасти единственный предмет от преждевременного уничтожения, вызванного случайно упавшим туда снимком.

«Не трогай. Я сам помогу достать». Блейк ставит кружку в раковину и направляется к ней.

«Всё. Её уже нет. Она разорвана. Зачем ты вообще идёшь?!» в её голосе впервые за всю жизнь появляется такая степень отчаяния.

«Да не всё так плохо… если не считать этого слоя нагара. Прости. Вчера она была нормальной, просто немного… пригорела. Хочешь, я её вытру?»

«Блейк!»

«Ты злишься из-за этого?»

«Не из-за этого! Почему ты вообще её выбросил?!»

«Потому что она была сгоревшая. Слишком сильно сгорела. Её уже нельзя было спасти».

«Я не спрашивала, почему ты её выбросил, а где именно это произошло?»

«Где?! Где?! Там, где и нужно было, в мусор».

«Тогда посмотри на это. Почему она выглядит так, будто по ней проехались десятки машин?»

«Дай угадаю… я выбросил её не туда, да?»

Блейк на мгновение рассматривает свою ошибку под негласным вниманием своей спутницы жизни. Затем, словно пытаясь загладить вину за ужасного кухонного хозяина, он ставит кружку в сушилку, ополаскивая её больше двух раз. Бета стоит рядом, почти над ним, не буквально, а в переносном смысле, и кажется, что её присутствие заполняет всё пространство вокруг него.

«Блейк. Две вещи. Если предмет сгорел, не нужно его прятать. Все люди в какие-то периоды жизни что-то сжигают или сами оказываются обожжёнными, и никто за это не осуждает, потому что это слишком понятно и слишком человеческое. И второе: сгоревшие вещи не ломают. Сначала их пытаются очистить. И знаешь, я добавлю третье. Почему я вообще объясняю тебе это, как будто ты мой сын, а не муж?!»

Её голос в начале наполнен заботой, почти наставнической теплотой, спокойной мудростью и внимательной вовлечённостью. Но в момент произнесения слова «сын» всё меняется, конструкция её речи ломается, и тон резко уходит в другую сторону.

«Бета», Блейк понижает голос, уловив перемену в её состоянии: выражение лица, движения, всё становится другим.

Она бросает сковороду в мусорное ведро, туда, где ей по её решению и место, и направляется к выходу.

«Бета?» теперь он повышает голос, уже не мягко, а настойчиво. «Куда ты? А как же фотоальбом?»

«Я уже смотрела его раньше. Нет смысла повторять одно и то же изо дня в день».

Она, не оборачиваясь, как будто на автомате, ставит посуду со своей стороны стола в раковину.

«Подожди. Ты почти ничего не поела».

«И ты тоже. Нас двое, если считать честно».

«И что ты собираешься делать?»

«Лечь спать. Я устала. Спасибо за завтрак».

«Прости за фото. Боюсь, его уже нельзя восстановить».

Блейк говорит уже в спину, её лицо он больше не видит.

«Господи. Не переживай. Это была просто одна из фотографий с нашего медового месяца».

Она не оборачивается.

«Какая именно?»

«Та, что мы сделали в лучшей кофейне Вены».

И с этими словами она выходит из комнаты.

***

Где-то в одной из квартир верхнего этажа жилого комплекса, в столовой зоне, молодой человек раскладывает продукты из пакетов по своим местам, шкафам и ящикам. Он откладывает в сторону два продукта: йогурт и творог. Остальное, в основном скоропортящееся, отправляется в холодильник и морозильную камеру. Когда кофемашина на кухонной стойке завершает процесс приготовления, по комнате распространяется аромат свежесваренного кофе из зерен одной из известных австрийских марок. Дрейк переходит к следующему этапу утренних дел и подходит к кофейному столу. На его поверхности он раскладывает продукты и кухонные принадлежности: деревянную доску для сыра, серебряный нож, белую чашку с блюдцем, пластиковую ложку для ванильного йогурта, тарелку с золотым орнаментом для замороженных фруктов и наполовину наполненный хрустальный стакан воды рядом с упаковкой лекарств. В углу стола лежит незавершённый фрагмент пазла. Когда кофе готов, Дрейк резко отвлекается от своего занятия и переходит к другой части комнаты, оставляя пазл незавершённым. Его чашка с кофе, с едва различимым изображением австрийского монумента, остаётся на столе. Он продолжает утренний порядок: проветривает комнату, затем возвращается к документам. На кухонной поверхности, теперь уже поверх микроволновки, включённой и тёплой, разбросаны листы с чертежами и архитектурными схемами. Из-за неверно выбранной последовательности действий часть листов поднимается в воздух, затем их подхватывает сквозняк, и они начинают хаотично двигаться по комнате. Дрейк успевает закрыть верхнюю створку окна, но уже слишком поздно, чтобы вернуть всё на место сразу. Вернувшись за стол, он аккуратно собирает листы обратно, укладывая их один на другой так, чтобы каждый перекрывал три четверти предыдущего. Папки занимают угол стола, оставляя пазл с изображением Тадж-Махала полностью открытым. Чертежи соседствуют с ним, не касаясь его границ. И в этом соседстве ощущается разница: не столько между объектами, сколько между замыслами. Потому что одни являются следами расчёта, а другой уже завершённая идея.

Погружённый в мысли, он сидит, словно заключённый в бесконечную цепь размышлений. Зубами он держит трубочку из уже пустого стакана воды, взгляд скользит по распечатанным чертежам и расчётам. Одной рукой он перекладывает кусочки еды, а другой собирает элементы пазла. Со стороны он выглядит как человек, прекрасно умеющий работать в режиме многозадачности: продуктивный, занятый, собранный. На деле же он оставляет после себя лишь разбитую посуду, испачканные бумаги и рассыпанные детали пазла. И всё это является следствием его попытки использовать трубочку для горячего кофе, что запускает цепочку совершенно не предусмотренных последствий.

***

Те, кто действительно предпочитает запах сигарет запаху кофе, это, пожалуй, полицейские. Если не считать тех, кто в это обеденное время уже сидит в комнате отдыха, поглощая содержимое чужих ланч-боксов, пока остальные разыгрывают карты на столе, вызывая у младших офицеров то вздохи, то нервный смех. За столом, где идёт напряжённая игра, почти никто уже не обсуждает ни преступления, ни наказания.

Кроме двоих.

Аделия Крук и Боб проводят тихий перерыв в её кабинете. Он сидит на краю её стола, болтая ногами в воздухе, пока она раскинулась напротив, с согнутыми коленями и ступнями, опирающимися на подоконник. Она вдыхает свежий воздух и выдыхает сигаретный дым, попутно путая геологические термины и правила, по крайней мере, так ей самой кажется.

«М-м-м… Я же тебя спрашиваю, Боб. Почему ты так задержался?»

«Я что, под следствием?»

«Ты сам этого хотел?!»

«Я не помню, чтобы хотел чего-то подобного».

«Знаешь, что мне не нравится?»

«Что именно?»

«Сентиментальность».

«Какая именно?»

«Не бывает одной. Что происходит? У этого есть какие-то разветвления?»

«Не знаю. Есть?»

«Это я тебя спросила».

«Тебя именно это беспокоит? Поэтому ты меня позвала?»

«Неправильно. Я позвала тебя, чтобы ты объяснил, почему опоздал».

«Я думал, ты позвала меня, чтобы я принёс тот пакет сигарет, который ты просила».

«Если ты знаешь, зачем я тебя позвала, зачем тогда спрашиваешь?»

«Я бы ответил… но, в свою защиту, это немного запутанно, не находишь также, шеф?»

«Это черта, как её называют. Хотя я бы скорее назвала это проблемой. Она есть у всех вас, сентиментальных людей. Знаешь об этом?»

«Тогда, пожалуй, я слишком сентиментален, чтобы знать».

«Сентиментальность не делает тебя менее думающим. Она просто заставляет тебя чувствовать больше».

«И всё-таки, при чём тут моя задержка?»

«Знаешь, мне нравится сидеть вот так, на подоконнике. Так проще смотреть на мир снаружи, когда это нужно».

«Теперь я, кажется, начинаю улавливать ход ваших мыслей».

«И ты видишь, откуда всё это идёт?»

«Так же, как вижу, куда всё это ведет».

«Молодой человек покончил с собой. Всё уже произошло. Мы ничего не можем изменить. Перестань проявлять сочувствие к его отцу».

«А при чём тут моя „сентиментальность“?»

«Дело закрыто, Боб. Не давай ему ложных надежд, чтобы потом не разбить их на осколки».

«Я думал, что начинаю понимать вас… но, кажется, снова потерял нить».

«Ты создаёшь ложное впечатление, будто мы, полицейские, всегда начеку и появляемся тогда, когда нужно».

«Это ложное впечатление у людей?»

«Не ложное. Просто не совсем верное».

«Вы правда думаете, я уловил разницу?»

«Я просто выразилась метафорически. Между этим почти нет разницы».

«Я попрошу об одолжении. Можете сейчас убрать все метафоры и проговорить прямо? Как обычно. Если не считать этот момент».

«Да… похоже, я действительно сейчас говорю не как обычно».

Она вдыхает последнюю затяжку табака, выбрасывает окурок в открытое окно и закрывает его. Подоконник остаётся тёмным, покрытым слоем упавшего пепла.

«Я правда так долго добирался?» спрашивает Боб, спускаясь с края стола и собирая себя, словно перед ним не кабинет, а командный пункт. «Не стоило забывать, как отсутствие сигарет на перерывах делает человека раздражительным и нетерпеливым. Извините, шеф».

«За что ты извиняешься? Ради здравого смысла, не стоит. Вернёмся к делу».

«Конечно».

«Итак, какая последняя жалоба?»

«Сообщается о физическом нападении, но по показаниям свидетелей это больше похоже на самоповреждение».

«Что с потерпевшей? Возраст, пол, имя? Она жива?»

«Женщина, около двадцати пяти. Жива».

«Имя ты не назвал».

«Сейчас… вот. Нирвана».

«Хорошо. Тогда садимся напротив друг друга, как и положено профессионалам».

Они занимают чёрные металлические кресла, при этом спины у них прямые, взгляды устремлены вперёд, пальцы сцеплены, ноги скрещены, а внимание полностью сосредоточено.

«Рассказывай дальше, Боб. Подробности».

***

Пока двое полицейских собираются действовать вместе, сталкиваясь с порученной им задачей, пожилая пара, словно по внутреннему импульсу, расходится в разные стороны, каждый остаётся наедине со своей частью тяжести: мужчина выходит из дома, тогда как жена, поднявшись к себе чуть раньше, подходит к окну, будто чувствует, что он вот-вот уйдёт.

Вот они: она наверху, за закрытым окном, машет ему рукой, не произнося ни слова, словно понимая, что стекло всё равно исказило бы их до неузнаваемости; он у крыльца, отвечает тем же жестом, всматриваясь в сгущающуюся темноту, пытаясь уловить её силуэт там, где вечерний свет уже перестаёт быть проводником и лишь размывается в тенях.

Когда он уходит, она медленно задвигает шторы, и только тогда, бросив случайный взгляд на телефон у кровати, вспоминает о том, что не успела сделать.

«Ох… я забыла сказать ему позвонить Авабель».

Она спешит обратно к окну, но за стеклом уже пусто, то ли он исчез из поля зрения, то ли сам вечер поглотил его присутствие, оставив лишь неподвижный, безмолвный пейзаж.

«Может… позвонить самой?». бормочет она, ходя по комнате из стороны в сторону, будто это упущенное слово уже превратилось в ошибку, слишком серьёзную, чтобы её можно было просто исправить.

Звонки остаются без ответа. Лишь прислушавшись к далёкому звуку, она понимает, что он исходит не снаружи, а изнутри дома, из кухни, где в кармане оставленного пальто лежит его телефон.

«Он забыл…»

Что именно: телефон, пальто или всё сразу, уже не имеет значения; важно лишь то, что он ушёл без этого, и теперь расстояние между ними стало чуть больше, чем прежде.

За окном начинается мелкий дождь, внезапный, незамеченный ими обоими.

Глава 6: Он не перестаёт преследовать меня

Блейк, поправляя воротник своего более тёмного пальто, идёт по узким переулкам знакомой улицы, слишком знакомой, если вспомнить его недавний поход в магазин. Руки в карманах, сероватые пряди чёлки выбиваются из-под кепки, надетой, казалось бы, на случай дождя, но в действительности скорее из желания скрыть себя, хотя сумерки и редкий моросящий дождь уже делают это за него.

Единственное, что при нём, старые часы на запястье, будто переживающие последние мгновения своего существования. Их потускневший корпус выглядит так, словно время внутри них иссякло, и теперь они лишь цепляются за остатки минут, складывая их в последние часы. Он считает эти минуты почти машинально, переходя дорогу, останавливаясь на светофоре, сворачивая за угол, проходя мимо зданий, пока не выходит к жилому комплексу.

Неподалёку выстроены скамейки, на расстоянии примерно двух метров друг от друга. Почти все выкрашены в белый цвет, кроме одной, крайней, словно она последний выживший солдат, когда-то служивший людям и теперь уже уставший от всех прежних повседневных забот.

Но Блейк не садится. Его плечи, едва освободившись от одной задачи, уже принимают на себя другую. Взгляд скользит по окнам, освещённым и тёмным, в поисках чего-то срочного, почти необходимого. Его поза готова опуститься даже на мокрую поверхность, покрытую следами краски и дождя, будто это не имеет никакого значения.

Вечер уже перевалил за раннюю фазу, и большинство окон должно быть освещено: знак присутствия жильцов. Осознать это несложно, сложнее понять, находится ли здесь сейчас Дрейк, и ему нужен этот ответ немедленно, ответ, который окончательно подтвердит то, что он, по сути, уже знает о себе. Адрес, который Дрейк несколькими днями ранее ввёл в навигатор прямо у него на глазах, помог запомнить дорогу тогда, но сейчас оказывается почти бесполезным, потому что этот район словно замкнут сам на себе и не пускает его глубже. Десятки окон сбивают с толку, и он слишком легко начинает верить каждому из возможных вариантов.

«Должен быть способ попасть внутрь. Если не много, то хотя бы один. Один, который приведёт меня туда, в это холодное здание из камня».

Этот внутренний монолог, пусть и не до конца, всё же помогает ему справиться с собой: если не унять мурашки, бегущие по коже, то хотя бы приглушить беспорядок в мыслях.

Иногда входные двери открываются, жильцы, а может, и их гости, заходят и выходят, и тогда створки, подчиняясь своему механизму, медленно смыкаются за ними. Они закрываются слишком мягко, почти нерешительно, будто не способны на резкий отказ, и потому всегда дают лишние секунды тем, кто наблюдает со стороны.

На губах Блейка появляется едва заметная улыбка: путь внутрь найден. Но как бы ни были полезны эти двери, как бы исправно они ни исполняли свою роль в повторяющемся движении входа и выхода, этого всё равно недостаточно. Всё это так же бесполезно, как и этот нескончаемый дождь, если окна не позволят ему довести задуманное до конца, тот замысел, который он вынашивает уже несколько дней, теряя в нём часы, погружаясь в бесконечные круги мыслей.

«Должен быть способ хотя бы мельком увидеть тебя… Я даже не прошу разглядеть твоё тело, твой силуэт, твоё лицо… ни тени, ни черт, ни слов. Лишь один взгляд. Этого будет достаточно. Больше чем достаточно».

На этот раз его внутренний монолог почти срывается в шёпот, едва ли не вслух, как будто он верит в Бога, во что на самом деле не верит; как будто допускает существование некой силы, способной услышать его, хотя сам же это отрицает.

И всё же иногда ему хочется верить. Хочется узнать, каково это быть понятым без слов, после бесконечных попыток объяснить себя сотнями, тысячами слов, которые снова и снова приводят лишь к недопониманию. Будто чем больше человек слышит, тем меньше он способен слушать. И наоборот: чем меньше ты говоришь, тем внимательнее тебя слышит что-то вне этого мира.

Мысль, в которую он сам до конца не верит. И всё же удерживает её. Но сейчас он просто теряется в собственных раздумьях. Его разум, истощённый бесконечными расчётами и попытками всё просчитать, отказывается двигаться дальше. Идеи больше не приходят. Остаётся только одно: смотреть на окна и ждать.

Он ошибся. Дождь оказался вовсе не таким безразличным фоном, каким он его считал. Одно за другим окна, оставленные приоткрытыми, начинают закрываться, будто по негласному приказу, поданному кем-то невидимым, и остальные жильцы без колебаний ему подчиняются.

Но одно окно остаётся. Не поддаётся. Открыто навстречу косым струям дождя, впуская их внутрь, словно это не нарушение, а осознанный выбор.

«Тот, кто однажды идёт против порядка, почти всегда испытывает соблазн сделать это снова…» бормочет он, повторяя фразу дважды, с паузами, будто проверяя её на прочность.

Лица он не видит. Но это уже не важно. Он уверен, что нашёл нужное окно. Окно человека, к которому ведёт его намерение, как бы его ни назвать: местью ли, необходимостью, порывом или чем-то между ними. Сейчас это не имеет значения: главное, он нашёл его.

Окно открыто. Бежевые, почти прозрачные занавески колышутся под напором ветра, который врывается внутрь, разрывая их мягкое спокойствие. Свет в комнате становится слабее, уступая место дрожащему сиянию свечей. Вечер отступает, почти незаметно уступая дорогу следующему дню. Дождь на мгновение стихает, словно перед новым, более сильным порывом. И тогда он видит его: мужчина подходит к подоконнику, чтобы забрать цветочные горшки, реагируя на нарастающий гул грозы, раскаты грома и вспышки молний, падающих без разбора на всё живое и неживое.

Риск слишком велик, чтобы оставлять растения под таким небом: лучше действовать, чем просто наблюдать. Дрейк осторожно касается листьев, собирая горшки один за другим. Блейк уверен: это не помешает ему наблюдать. Сквозь этот жест он видит больше, чем просто заботу: лицо, почти улыбающееся, но слишком ровное, слишком собранное, чтобы быть настоящим.

Маска. Роль, которую тот играет уже давно, слишком давно, чтобы кто-то мог сказать, когда именно всё началось.

Блейк смотрит на часы: стрелки движутся. Он почти слышит это.

«День заканчивается».

Шёпот ветра будто подтверждает это, сливаясь с тихим ходом времени. И, услышав этот негласный приговор, он отступает от своего замысла. Приходит понимание, что сегодня не тот день. Октябрь уже закончился. Его время вышло.

***

Четыре нуля загораются на будильнике у кровати, это новый отсчёт дня и месяца.

Блейк стоит над спящей женой в их спальне, в доме, который они когда-то выбрали, в районе, куда переехали после рождения Ашера, в городе, где он заключил свою сделку, в стране, которую они предпочли другой, той, что когда-то предпочла их. И во всём этом есть что-то почти нереальное, словно они оказались в чужой версии собственной жизни.

Окно открыто. Занавески закрыты. Ветер проникает внутрь. Свет погашен. Слышен гул грозы. Вспышки молний прорезают темноту. Женщина спит. Мужчина стоит. И всё это складывается в одно: в тишину, наполненную звуком. Он наклоняется, ложится рядом с ней, подстраивая своё тело под её неподвижность.

Теперь их двое. И оба наконец отдыхают под тревожную, почти убаюкивающую мелодию ночной бури.

С приближением нового рассвета женщина, на этот раз не принявшая лекарств прошлой ночью, просыпается в привычное время, хотя и чуть раньше, чем вчера. Солнце уже успело коснуться нового месяца, спустя почти шесть часов после наступления ноября, и теперь мягко прогревает свежие простыни, которые она достала из стиральной машины и повесила сушиться, а затем касается её тела, только что вышедшего из утреннего душа.

Но пока она занята привычными утренними делами, дом кажется пустым. Слишком тихим. Её мужа уже нет: он исчез в тот самый момент, когда она открыла глаза, будто завершил свой ночной цикл где-то вне этого пространства и просто не оставил следа своего возвращения. Она могла бы подумать, что он и вовсе не приходил этой ночью. Но шкаф с одеждой не позволяет так думать. И встроенный шкаф в коридоре тоже.

Бета не единственная, у кого утро начинается под низкое пение птиц.

В пятнадцати километрах от неё Дрейк завершает собственный утренний ритуал в иной тишине. Тарелка и кружка отправляются в раковину, ополаскивание он оставляет на потом. Верхняя одежда выстроена в ряд по цветам, один крючок за другим, словно аккуратно собранный спектр. Он проверяет привычное: выключен ли свет, наполнены ли карманы, надёжно ли надет шерстяной худи, не забыты ли чертежи. Затем выходит из квартиры, проходит через лифт и качающиеся входные двери, и утро принимает его в себя, сохраняя своё спокойствие, которое кажется почти подозрительным.

Неподалёку от детской площадки Блейк резко отступает на несколько шагов назад, скрывая силуэт за древесной завесой в тот момент, когда замечает движение Дрейка в свою сторону, и это движение почти раскрывает его укрытие. Осознав ошибку в расчёте траектории, по которой должен был пойти молодой человек, Блейк с облегчением выдыхает, наблюдая, как тот сворачивает на ближайшем углу, ведущем к выходу из района, и сам район кажется слишком тихим, слишком ровным, слишком выверенным для того, что здесь происходит.

Старик продолжает держать взгляд на уходящей фигуре, почти не моргая, следя за тем, чтобы его внезапное продолжение слежки не выдало его присутствие. Когда поворот открывает новый угол обзора, взгляд Блейка цепляется за уши Дрейка, в которых видны беспроводные наушники, и из них доносится звук, который почти полностью растворяется в лае трёх собак, раздающемся из двух открытых окон напротив. Мысль о том, что вероятность быть услышанным этим молодым человеком почти ничтожна, независимо от расстояния, будь то несколько километров или всего пара метров, постепенно меняет всё внутреннее состояние Блейка, к которому он ещё мгновение назад цеплялся.

И вот, когда Дрейк пересекает пешеходную дорожку, Блейк следует за ним. Его походка уже не выглядит такой напряжённой, но в ней всё ещё сохраняется инерция преследования, которая не исчезает полностью, а лишь ослабевает. И не только состояние мужчины меняется, меняется и погода. Тяжёлый дождь начинает смывать растрёпанные волосы обоих, пока они не натягивают капюшоны верхней одежды. Один спасается новым худи, другой своим вчерашним пальто.

Иногда они переходят дорогу в неположенном месте, иногда ждут зелёного сигнала светофора, иногда пропускают машины, иногда машины пропускают их. Иногда поворачивают направо, иногда налево. Так они проходят несколько миль, три или четыре. Один ведёт путь, другой следует за ним. По крайней мере, так это выглядит со стороны. Потому что прежняя странная, почти охотничья походка Блейка уже исчезла, сменившись чем-то более ровным, но внутренне истощённым, словно сам импульс преследования выгорел и оставил после себя ослабленное состояние, которое держится на инерции.

Судя по всему, Дрейк привык к этому маршруту: он идёт по нему, вероятно, регулярно, если не ежедневно. Другой же, по тому, как часто ему приходится менять темп шага, ритм дыхания, даже уровень едва слышного бормотания, ощущает эту новую подстройку как нечто совершенно лишнее для своей привычной рутины. И всё же он понимает, что с этого дня это станет частью его повседневности.

Когда шаг молодого человека замедляется при приближении к месту назначения, измождённое тело старика наконец ощущает долгожданное облегчение. Его взгляд начинает блуждать по сторонам в поисках чего-то, что позволило бы вытянуть ноги и дать им передышку.

Кафе, в которое заходит Дрейк, ничем не примечательно: обычное место, где люди собираются, чтобы обмениваться пустыми разговорами и предаваться гастрономическим удовольствиям, иногда со слишком громким смехом, иногда почти с отталкивающей серьёзностью, кто-то в компании, кто-то наедине с собой.

Как и любое другое заведение в этом всеобъемлющем мире, в котором существуют эти двое, оно предлагает разнообразие кофейных напитков, не такое уж разнообразное, если задуматься: всё тот же набор, что и везде. Закуски, сопровождающие каждый заказ, не выходят за пределы воображения ни постоянных клиентов, ни владельца. Интерьер этого отдельно стоящего здания тоже не удивляет, он хорошо просматривается сквозь стеклянный фасад, в который Блейк наблюдает со стороны, устроившись на ближайшей, самой чистой и самой сухой скамье, какую только смог найти своими глазами, уставшими от бессонной ночи.

Пара, уже занявшая столик, самый удобный для наблюдения с точки зрения Блейка, хотя, разумеется, вовсе не с этой целью выбранный женщиной, встречает Дрейка по его прибытии. Её выбор был продиктован совсем другим: она смотрит на качели, где её восьмилетние близнецы поочерёдно раскачивают друг друга, меняясь местами каждый раз, когда один устаёт от игры и уступает очередь другому.

Она предлагает Дрейку вешалку, чтобы повесить промокшее худи на ближайшую стойку у столика, приглашает его присесть и разделить с ними трапезу, а также насладиться их континентальным завтраком.

Мужчина в этой семье, пожимая Дрейку руку, продолжает обмениваться с ним прямым, одновременно мягким и твёрдым взглядом, и они смотрят друг другу в глаза так, словно пытаются проникнуть глубже, один проверяет лояльность, другой правдивость, как будто исследуя глубины друг друга.

Женщина не отрывает взгляда от детей ни на секунду, а их смех и резкие вскрики сменяют друг друга: разочарование появляется вместе с кратким удовлетворением, затем снова вытесняется новой волной довольства, и так по кругу, в постоянной смене состояния.

И всё же даже при таком сосредоточении на площадке она не может не заметить скамью, ту самую, ухоженную, стоящую среди улицы, заполненной магазинами, занимающими первые и подвальные этажи жилых домов.

На ней сидит старик. Промокший до нитки, под усиливающимся дождём, он не отрывает взгляда от кафе. От их столика. Словно ждёт, что кто-то проявит доброту и выбросит ему остатки завтрака, который вот-вот будет доеден утренними посетителями, с которыми она сейчас делит внутреннее тепло этого пространства, отрезанного от внешнего шума.

Однако с точки зрения Блейка картина выглядит иначе. Трудно не заметить этот пристальный, почти личный взгляд, который, как он предполагает, направлен именно на него, ведь весь район будто лишён других живых душ. И этот взгляд почти не покидает его, за исключением двух коротких моментов: когда женщина отворачивается, чтобы помахать Дрейку при его входе, и когда тянется за меню для него после того, как он, уже согласившись присоединиться к общему завтраку, отказывается делить слишком тяжёлый для его метаболизма завтрак.

Голоса детей слышны даже через закрытые окна соседних домов. Их крики, будь то плач или смех, прорываются сквозь нарастающий шум ливня. И всё же старику, которого со стороны легко принять за бездомного, словно не приходит в голову, что эти близнецы чьи-то дети, что у них есть дом и что есть кто-то, кто несёт за них ответственность.

Возможно, эта мысль и возникла бы, если бы он хотя бы на мгновение отвёл взгляд. Если бы перестал следить за Дрейком. Но он не решается.

И потому ему так и не приходит в голову, что пара, сидящая напротив Дрейка, та самая, что помогает официанту разместить его заказ на столе так, чтобы всё уместилось на круглой поверхности, не задев уже стоящие два круассана, два маффина, небольшие кусочки багета с едва заметной намазкой, две миски с хлопьями, нарезанные ягоды и цитрусовые, кружку кофе для мужчины, чашку чая для женщины и два стакана гранатового и виноградного сока для отсутствующих детей, может иметь к этим мальчикам самое прямое отношение.

Тем более что с учётом устройства кафе, его стеклянного фасада и расстановки мебели увидеть ряд скамеек снаружи практически невозможно. Особенно с того места, где сидит Дрейк: для этого пришлось бы встать на перекладину стула, развернуться почти на сто восемьдесят градусов и наклониться вперёд, держась за спинку. Так что единственное, что остаётся ему в поле зрения, это панорама детской площадки.

«Они ваши?»

Дрейк, из любопытства, прослеживает взгляд женщины.

«Близнецы? Или просто похожи?»

«Наши…» отвечает мужчина. «Иногда самим не верится, что наши. Мы вообще не собирались брать их с собой. Не подумайте, мы не из тех людей, с кем трудно иметь дело…»

«Они просто отказались вылезать из машины», перебивает женщина, не отрывая взгляда от площадки. «Уже сидели с пристёгнутыми ремнями, как будто всё решили за нас».

«Да…» мужчина неловко усмехается. «И когда мы приехали, уже было странно оставлять их в машине. Мы же не… не такие родители».

По его лицу видно: смущение вызвано не столько словами, сколько тем, что он вообще их произносит.

«Площадка здесь под навесом», добавляет женщина спокойнее. «У них дождевики, сапоги… поэтому мы и позволили им побыть снаружи пару минут».

«Они не простудятся?» замечает Дрейк.

Мужчина на секунду теряется.

«Да… наверное… стоит позвать их?»

«Мы уже дважды пытались, до того как приехал наш риелтор, помнишь?»

Теперь она наконец переводит взгляд с детей на взрослых. Этого достаточно.

«Понял. Я попробую ещё раз».

Отец поднимается и выходит из кафе.

«Дети…» выдыхает женщина.

Она делает глоток из детского стакана с гранатовым соком, но на мгновение это выглядит почти как вино. Напряжение сходит с её лица: взгляд смягчается, шея расслабляется, плечи опускаются. Улыбка появляется, исчезает и снова возвращается. Та самая, за которой стоит вся её усталость и готовность справляться дальше.

«Простите».

«Ой, да бросьте. За что вам извиняться? Это наши дети, не ваши».

«И всё же я вмешался… как будто имел на это право. Это было неправильно».

«Почему неправильно? Наоборот. Вы напомнили моему мужу, что он вообще-то отец. Посмотрите, чем он сейчас занят».

Теперь уже не только Дрейк смотрит на площадку внимательнее. Неловкая, почти комичная попытка отца утащить детей за воротники из-под навеса, который последние минут десять спасал их от проливного дождя, привлекает и внимание Блейка. Чем настойчивее отец пытается переубедить их, тем упрямее они держатся за своё. Чем сильнее он старается не дать им скатиться с горки, тем очевиднее становится их желание сделать это именно сейчас.

«Похоже, я всё-таки сделал хуже вашему мужу», говорит Дрейк тише. «Только усложнил ситуацию. Так что… я должен извиниться. И извиняюсь».

«Мы и без вас в какой-то момент поняли бы, что пора вмешаться», отвечает женщина спокойнее. «Разве нет?»

«Мне всё равно жаль».

«Вы так говорите, потому что видите, как он сейчас пытается договориться с ними? И ни одна сторона не уступает?»

Их взгляды снова возвращаются к происходящему снаружи.

Мужчина, муж, отец уже стоит на коленях. В каждой руке по детской ладони. Он смотрит на них сбоку, почти умоляюще. И дети, кажется, наконец слушают. Не потому, что двигаются к выходу, а потому что замирают, без лишних движений, без суеты, и впервые смотрят на него прямо.

«Договорились?» его голос звучит так, будто в нём наконец появляется надежда.

«Договорились», отвечает старший, в полосатой рубашке, будто закрепляя за собой преимущество хотя бы в одну минуту.

Младший, в клетчатой футболке, лишь кивает, соглашаясь. Соглашаясь с соглашением, к которому он сам не имел никакого отношения. В его глазах эти двое уже выглядят как вполне сформировавшиеся взрослые.

Сцена сбивает с толку не только мать и Дрейка, они, разумеется, не могли услышать ни слова из этого разговора, происходящего слишком далеко за стеклянными окнами, защищающими не только от пуль, но и от звука, но и Блейка. Ему остаётся лишь гадать, что именно сказал отец, чтобы суметь удержать эту взрывную, готовую в любой момент вырваться энергию детей.

В следующий момент отец, держа каждого из мальчиков за руку, ведёт их обратно к матери.

Дождь усиливается. Ветер становится резче. Блейк больше не может притворяться ни бездомным, ни безденежным. Урчание в животе начинает соперничать со всеми звуками дождя и ветра. Его пробирает дрожь, и вместе с холодом приходит голод: тягучий, выедающий изнутри.

Тем временем семья внутри кафе вновь собирается за столом. Дети сразу же принимаются за еду, не обращая внимания на отсутствие своих напитков. Трое взрослых возвращаются к теме, ради которой они здесь и встретились. Пара освобождает угол стола, чтобы Дрейк мог разложить свои рисунки и схемы, те самые, над которыми он работал последние месяцы. Листы раскладываются один за другим, превращая разговор из нечто более абстрактного в предметное.

Блейк же по другую сторону стекла уже не способен сосредоточиться на происходящем, поскольку базовые потребности вытесняют все остальные мысли, и он снова и снова смотрит на часы. И вдруг он замечает у угла улицы торговца: запах насыщенный, почти одурманивающий, вид слишком соблазнительный, а сама уличная еда аккуратно разложена, будто защищена от самого хаоса вокруг.

Сломленный, Блейк срывается с места и спешит к тележке, хотя продавец уже собирается уходить, натягивая брезент поверх неё.

«Один сэндвич… пожалуйста».

Он задыхается: это звучит не как заказ, а как просьба, почти как последняя.

Продавцу требуется время, чтобы вернуться к своему обычному ритму, к готовке, к сборке, к тем движениям, которые ещё недавно казались ему на сегодня ненужными: в такую погоду, в этот затянувшийся дождливый период, он не рассчитывал на утренних клиентов. И всё же взгляд его задерживается на лице Блейка, исхудавшем, напряжённом, почти настойчиво требующем, и этого оказывается достаточно, чтобы отложить собственные расчёты и приняться за работу. Он собирает сэндвич с особой тщательностью, словно стараясь оправдать не столько цену, сколько сам факт этого неожиданного заказа, хотя каждое движение даётся труднее из-за туго натянутого брезента, под которым ему приходится работать.

Через несколько минут, чуть дольше, чем Блейк был готов терпеть, он возвращается к своей скамье и ест почти жадно, не обращая внимания на то, как густой соус вытекает с каждым укусом и пачкает пальцы, как будто между этим моментом и последним приёмом пищи пролегло слишком много времени, чтобы позволить себе аккуратность. Половина сэндвича исчезает и вместе с насыщением приходит другая, менее телесная, но куда более настойчивая потребность.

Он поднимает взгляд. Внутри заведения пусто: ни Дрейка, ни той пары. И в этой внезапной пустоте что-то сдвигается: тревога, сначала неясная, затем всё более оформленная, переходящая в раздражение, почти в злость, не столько на них, сколько на самого себя за то, что позволил моменту их ухода ускользнуть. Он бросает остатки в урну, те самые остатки, которые ещё секунду назад казались чем-то, что необходимо доесть до конца, и, не задерживаясь, начинает свой поиск.

Улица кажется странно спокойной, почти равнодушной к его спешке; лица прохожих мелькают одно за другим, не оставляя за собой ничего, кроме ещё большей оторванности. И всё же мысль цепляется за простое: они не могли уйти далеко. Он ускоряется, направляясь к открытой парковке.

И там он наконец замечает: мужчина и женщина уже садятся в белый седан; двери закрываются, двигатель заводится, и машина уходит почти сразу, слишком быстро, слишком последовательно, чтобы он успел хоть как-то вмешаться.

На мгновение всё обрывается, но затем возвращается. Угасающая надежда снова вспыхивает, когда Дрейк оказывается стоящим по другую сторону дороги, там, где только что была исчезнувшая машина, и затем он пересекает улицу, после чего наклоняется к окну заднего сиденья и прощается с детьми перед тем, как машина уезжает, в то время как Блейк, сам того не осознавая, следует за ним, с выражением лица человека, которому только что вернули игрушку, которую он уже считал потерянной навсегда.

Глава 7: Мне нужно знать, куда ты идёшь

Идя следом, Блейк вскоре понимает, куда направляется Дрейк: книжный магазин в соседнем районе, до него нужно перейти две дороги, свернуть три раза и пройти около трёх миль от кафе «With Care», которое, как он уже успел для себя отметить, редко бывает многолюдным, за исключением тех немногих, кто ценит его почти стерильную тишину.

Книжный же магазин, порог которого они уже пересекли, представляет собой почти противоположную картину: здесь каждый словно одновременно читатель и слушатель, погружённый и отстранённый в одном лице. Пространство наполнено такими людьми: они перемещаются от полки к полке, меняют одну книгу на другую, пересаживаются с одного дивана на другой, как будто участвуют в каком-то бесконечном, молчаливом обмене.

Дрейк, находясь вне досягаемости слуха Блейка, подходит к наименее занятому продавцу, чтобы узнать, где находятся нужные ему разделы. В то время как тот получает ответ, Блейк ищет для себя место, не столько удобное, сколько безопасное, чтобы остаться вне поля зрения.

Когда Дрейк оказывается у полок с книгами по недвижимости, продажам и инвестициям, Блейк уже прячется среди классики мировой литературы, скрывая лицо за корешками, за обложками, теряя из виду точные траектории его перемещений и вынужденный угадывать их почти наугад. В такие моменты трудно не почувствовать чужой взгляд. И даже если это кажется проявлением излишней подозрительности, Дрейк, не в силах больше игнорировать это ощущение, оборачивается, позволяя взгляду скользнуть по пространству в поисках источника этого скрытого, но настойчивого присутствия.

Блейк не был к этому готов. Первая попавшаяся книга оказывается у него в руках: он раскрывает её и прячется за страницами. Дрейк, стряхнув с себя это неприятное чувство, возвращается к тому, ради чего пришёл: он устраивается в углу с выбранными книгами, одни листает, другие читает внимательнее, третьи лишь просматривает, распределяя внимание с почти механической точностью.

Облегчённый и спасённый, Блейк стоит совершенно растерянный и дезориентированный, глядя на обложку книги, зажатой в его пальцах, книги, которую он никогда не открывал, но о которой точно слышал, книги, чьё название поднимает в нём целый пласт эмоций, которые он не способен разобрать, удерживая при этом слёзы, которые просятся наружу среди всех этих покупателей, окружающих его и секцию классической литературы, куда он попал случайно в результате потерянной траектории, той самой траектории, которую он теперь не в состоянии восстановить.

И он задаётся вопросом: если бы в другой ситуации он прочитал эту книгу, закончилась бы она для него разлившейся рекой, тем же самым ощущением, даже если эта река принадлежит выжженной, пустынной земле.

«Преступление и наказание» Достоевского, гласит надпись на обложке.

Его растерянность на этом не заканчивается. К нему подходит женщина по внешности явно русская с чертами, в которых угадывается славянское происхождение, сокращая расстояние между ними, те самые два фута, что ещё мгновение назад отделяли их друг от друга, она кажется уже в серебристом возрасте, судя по поседевшим волосам и морщинам, более рассеянным, чем у Блейка, что даёт однозначное понимание она старше его.

«Это классика», говорит она с живостью, в голосе ни тени сомнения. «Всемирно известный роман».

«Думаю, я… так или иначе об этом слыхал», отвечает Блейк. «Слышал, конечно».

Он говорит это так, будто обязан ответить, и будто надеется, что она это почувствует.

«Великолепная книга», она улыбается, не улавливая его настроения.

«Я в этом и не сомневался».

Лёгкое раздражение мелькает, но он его сдерживает, не желая обидеть эту неожиданно воодушевлённую женщину.

«Не читали, молодой человек?» теперь она уже замечает его состояние и, кажется, пытается разрядить обстановку.

Он усмехается.

«Давно меня так не называли. Даже я сам».

Она смеётся, и это смех заразительный. Он подхватывает его, и напряжение между ними на мгновение рассеивается.

«Для меня вы всё ещё молодой», говорит она мягче.

Пауза словно заполняет пространство, неловкая, но не неприятная, как будто оба соглашаются на неё молча.

«Значит, не читали?»

«Боюсь, что нет. Но… название уже успело меня зацепить».

«Тогда позволю себе поделиться парой деталей, чтобы подогреть интерес. В романе герой планирует убийство ростовщицы».

«Какая хорошая идея?! Звучит как отличная задумка для истории, вокруг которой можно выстроить всё повествование. Снимаю шляпу перед автором».

«И это ещё лучше, потому что Достоевский не оправдывает это убийство. Но…»

«Ооо, тогда всё иначе».

«Простите. Я не совсем понимаю, о чём вы. Что именно?»

«Вот именно! Всё оправдано».