Бесплатный фрагмент - Шанс

«Ибо жизнь наша — прохождение тени,

и нет нам возврата от смерти:

ибо положена печать, и никто не возвращается».

(Прем. 2:5)

Глава 1

1

Темная сине-зеленая волна с шумом ударила в берег, гоня перед собой гальку в кипящей пене. Процесс был ритмичным, непрерывным, не останавливался ни на секунду. Но каждый удар словно обещал что-то новое.

Хотя Попов не врал самому себе. Нового не предвиделось, старое практически умерло. Остался лишь момент настоящего — растянувшийся, как резина, готовый лопнуть в любой момент.

Больше всего ему хотелось пройти к отелю и взять стаканчик джина в дневном баре — а лучше сразу два: один опрокинуть прямо у стойки, второй принять уже на выходе с территории, пустой оставить на плоском карнизе около информационной панели, как это делали все. Но сейчас Попов сидел под зонтом в шезлонге первого ряда, ожидая, пока наплавается жена.

Когда-то они купались вдвоем, и это было самым приятным занятием. Сначала они заходили в море по грудь. Затем освобождались от нижних частей одежды и соединялись невидимо для окружающих. Милана крепко обнимала Попова за шею. Ее тело, потерявшее вес в воде было легко подкидывать на пенисе. А потом, достигнув желаемого, жена спрыгивала и оба смотрели, как из-под ее лобка выползает длинная, мутно-белая тягучая лента, потом отрывается и стремится куда-то дальше, словно безглазый морской змей. Наблюдать это было почти так же приятно, как заниматься сексом. Когда змей уходил из видимости, они шли на глубину и просто плавали, не отдаляясь друг от друга.

Но то было так давно, что словно и не было, о том не стоило даже вспоминать. Ведь эти воспоминания не грели, а жгли и травили ему душу.

Наверное, поэтому Попов разлюбил плавать; без радости качался на волнах минут пятнадцать, потом возвращался, переодевался в сухое и больше в море не заходил. Он понимал, что ехать в Турцию для того, чтобы весь день сидеть в шезлонге, глупо — но ничего не мог с собой поделать.

Милана же купалась все утро, от завтрака до обеда. Уплывала далеко, возвращалась отдохнуть и снова уплывала.

Попов увидел, как, медленно поднимаясь по пологому мелководью, она приближается к берегу.

Намокнув, белый купальник сделался прозрачным, проявил все детали Миланиного тела: от напрягшихся в прохладной воде сосков до черного треугольника над точкой схождения ног.

Жена шла под перекрестным обстрелом взглядов. Все наверняка считали, что Милана нарочно дразнит пляж своей визуальной доступностью. Но это было совсем не так: жену вообще не волновало чье-то мнение, она все делала только ради собственного удобства.

Этот белый купальник Милана предпочитала всем остальным. Сухим он почти все скрывал, а намокнув, становился неощутимым на теле и не сковывал движения. И, кроме того, тонкая ткань очень быстро высыхала на ветру.

Подобно Попову, жена терпеть не могла не только сидеть на берегу в мокром купальнике, даже несколько десятков метров до моря предпочитала пройти в сухом.

Дойдя до шезлонга, Милана тщательно отжала густые темные волосы, потом растрясла их, чтобы дать подсохнуть. Затем расстегнула белый бюстгальтер и повесила сушиться на спицу зонта. Нимало не обращая внимания на еще более сгустившиеся взгляды, она взяла полотенце и принялась вытираться. Процедура была неторопливой и тщательной. Первым делом, подняв по очереди за сосок, Милана вытерла под каждой грудью, затем принялась за живот, обсушила плечи, потом спину. Покончив с верхней частью она надела обычный цветастый верх от французского купальника. Кое-как обернув низ живота полотенцем, выдернула белые трусики, определила на соседнюю с бюстгальтером спицу, и вытерла низ, отжала невидимые лобковые волосы. Потом мастерски вслепую натянула французские трусики, сбросила полотенце и стала вытирать ноги: полные бедра, круглые колени, ровные налитые игры.

Покончив со всем этим, она села рядом с Поповым.

— Как сплавала? Все нормально, Лена? — спросил он.

Родители считали, что нарекли дочь оригинальным именем, которым нужно гордиться, а она его терпеть не могла и всем представлялась Еленой. Не раз Милана сетовала, что не сообразила поменять имя при получении паспорта. Но в тридцать с лишним лет было поздно что-то предпринимать: имя фигурировало в слишком большом количестве серьезных документов и замена его, вероятно, уже стала неосуществимой.

— Нормально, — ответила она.

— Тогда я схожу в бар? — с полувопросом сказал Попов.

— Иди. Только сильно не напивайся, за обедом ведь тоже будешь пить.

— Сильно не буду, — пообещал он. — А после обеда будем спать.

— Иди, — повторила Милана. — А я пока послушаю какое-нибудь аргентинское танго.

Не купаясь одновременно, они брали на пляж телефоны, сейчас жена могла найти какой-нибудь музыкальный сайт.

— Тебе принести картошку фри? — предложил Попов.

— Спасибо, не надо. Скоро обед, не хочу перебивать аппетит.

— Ладно, тогда я пошел.

— Не поскользнись на керамограните, они там его как раз сейчас моют.

— Постараюсь.

Попов нагнулся и поцеловал жену в лоб. Со стороны они, конечно, казались супругами, живущими счастливо и беспроблемно.

Хотя оба знали, что это не так.

2

В баре Попов провел минут десять.

Он выпил подряд две стопки слабоватого турецкого джина, ни о чем поговорил с барменом на языке, напоминающем английский, выпил третью и не спеша пошел обратно на пляж.

Еще не ступив на песок, Попов увидел, что рядом с Миланой под развевающимся, как флотский вымпел, белым бюстгальтером, кто-то сидит. Судя по голове, еле поднимающейся над спинкой шезлонга, это была или невысокая женщина, или подросток.

Первое исключалось, поскольку и на пляже и в ресторане жена вела себя отстраненно, ни с кем не познакомилась, даже не здоровалась. Во втором случае это, скорее всего, был мальчишка, поскольку девочка вряд ли бы осмелилась подойти к столь неприступной женщине, как Милана.

— …Слышь, земляк!

Его остановил незнакомый мужчина с огромным пивным брюхом, вываливающимся из шортов.

— Ты не знаешь, как вчера сыграли «Динамо» с «Торпедо»?

— Что-что? — переспросил Попов. — Какая торпеда?

— Вчера был матч четвертьфинала. А у меня в номере первый канал барахлит. Ты смотрел? Какой результат?

— Я не интересуюсь футболом, — холодно ответил он. — Спроси у кого-нибудь другого.

Попов был абсолютно равнодушен к любому спорту; спортсменов считал мускулистыми дебилами, а спортивных болельщиков — отбросами человечества. Но ничего этого он не высказал, не желая вступать в бессмысленную словесную перепалку, а молча пошел дальше.

Однако за несколько секунд короткого разговора все изменилось, Милана уже сидела одна. Увидев мужа, она расстегнула французский лифчик, повесила на спинку шезлонга и принялась неторопливо переодеваться к последнему предобеденному купанию.

Попов не спросил, кто тут только что был, это не казалось важным.

3

Турецкий вечер был темен, как ночь. Разность часовых поясов с родным городом была существенной. Поповы ложились спать рано. Площадка со сценой, где до полуночи развлекали постояльцев «аниматоры», лежала далеко от отеля, ближе к пляжу, и звуки оттуда почти не мешали.

Слегка прогулявшись по территории после ужина и по очереди приняв душ, они лежали на широкой кровати. Но, видимо, сознание уже акклиматизировалось, сон не шел.

В Турции — да и дома, когда в квартире было тепло — Милана не признавала ночных рубашек. Она привыкла спать голой. Вот и сейчас она лежала рядом — обнаженная и желанная, но спиной к нему, что уже стало привычным.

Попов протянул руку, положил жене на грудь. Она вздрогнула, но сосок не отреагировал на прикосновение, остался мягким и безразличным.

Он придвинулся вплотную, отпустил грудь и запустил пенис под мягкую Миланину ягодицу. Все было на месте, но оказалось таким сухим, что протолкнуться сходу не представлялось возможным.

— Саша, давай сегодня не будем, — не оборачиваясь сказала жена. –Устала я что-то. Давай завтра.

— Давай, — покладисто согласился Попов и отполз на свой край кровати.

Иного и не ожидалось. Точно такое же «я устала» было вчера, позавчера и поза-позавчера, то же, несомненно, ожидалось и завтра, и послезавтра, и после-послезавтра. Он уже практически смирился с такой ненормальной ситуацией.

— «Всю ночь кричали петухи

И шеями мотали,

Как будто новые стихи,

Закрыв глаза, читали»,

— вполголоса пробормотал Попов.

— Это ты к чему, Саша? — все так же, не оборачиваясь, спросила Милана.

— Не знаю, вдруг вспомнилось.

— А это кто?

— Кажется, Окуджава.

Он не стал продолжать дальше про то, «как гладят, глядя в потолок, чужих и нелюбимых». Вроде бы они с Миланой были и нечужими и любимыми; эти строчки всплыли из подсознания, которое пыталось пробиться сквозь защиту, которую поставленную самим собой.

— «И потому всю ночь, всю ночь

Не наступало утро»

— Что это на тебя сегодня нашло?

— Не знаю, — ответил Попов, слез с кровати и натянул шорты.

— Саша, ты куда?

— Пойду покурю на балконе.

— Покуришь?! — в голосе жены наконец пробилось настоящее удивление. — Ты же говорил, бросил еще на флоте.

— Бросил, да, — ответил он. — Постою, покурю мысленно. А ты уснешь, пока я не буду тебе мешать.

4

— Хоть бы оно и вовсе не наступало, это блядское утро… — пробормотал Попов, плотно закрыв за собой балконную дверь.

По меркам турецкого отдыха было еще не так уж и поздно. Внизу по территории шатались туда и сюда праздные люди. Несомненно, у каждого имелись какие-то жизненные проблемы, но их удалось ненадолго сбросить с плеч, оставить дома, а сюда прилететь, чтобы наслаждаться отпуском.

От проблем супругов Поповых невозможно было убежать ни в Турцию, ни даже на Северный полюс. Они везде были с ними, сверлили изнутри. Сейчас ему было тридцать девять лет, но жизнь уже казалась конченной.

Попов потряс головой. В самом деле, страшно захотелось закурить. Но бросив однажды, он сказал себе, что поставил точку, а не запятую.

А ведь все так хорошо начиналось!

С детства Попова влекло никогда не виденное море, родители не имели ничего против, чтобы после школы он поехал в Петербург поступать в какое-нибудь военно-морское училище. Правда отец сказал, что не стоит выбирать специальность «судовождение». Жизнь предстояла быть длинной, и что-то связанное с механикой, электрикой или судовой энергетикой позволяло в случае непредвиденного устроиться на суше.

Если бы эта отцовская мудрость сработала в положительном направлении… Сейчас, по итогам нескладывающейся жизни Попов думал, что лучше бы он учился на штурмана или командира корабля.

Окончив с золотой медалью одно из военно-морских училищ и получив техническую специальность широкого профиля, лейтенант Александр Попов был направлен на особые годичные курсы по обслуживанию атомно-энергетических систем, потом получил назначение на новейший атомный крейсер в команду главного инженера, обслуживающую реактор.

По молодой глупости он гордился нахождением на острие технического прогресса. И на самом деле, служил Попов с радостью и уважением к самому себе. Так прошло шесть лет, на его черных погонах прибавилась третья звездочка. Но на седьмой год службы в одном из дальних походов случилась беда.

Возникла неисправность: прорвало трубопровод системы охлаждения реактора. Автоматика сработала безукоризненно: заметив незначительное падение давления в подающей магистрали, остановила подачу воды, отключила нагнетающий насос и мгновенно заглушила реактор, опустив все поглощающие стержни. Команде осталось лишь найти место утечки.

Пройдя по линии, обнаружили воду на полу реакторного зала — значит, причину аварии следовало искать здесь. Девяносто девять процентов подобного происходит не из-за разрыва самих труб, а в местах сочленений. Трубопровод шел не прямо, а по сложному контуру, обходя различные углы. Сами трубы были прямыми, повороты монтировались с помощью фитингов на фланцевых соединениях.

Вахтенный инженер Попов первым обнаружил место утечки: из под фланца все еще капало, да и весь узел был влажным. Причем это место находилось на последнем повороте, уже перед входом в корпус реактора. Вызвали техников, соединение размонтировали, и выяснилось, что кольцеобразный уплотнитель — сальник — имеет форму буквы «С» с разорванными концами, оттуда и текло. Вряд ли прокладка — тем более, в магистрали холодной воды — могла так быстро выйти из строя сама по себе. Налицо был заводской брак: трещина или мелкий надрез, не выдержавший высокого давления. Прорванный сальник поместили в конверт вместе с актом за подписями всех участников демонтажа включая старшего лейтенанта Попова, опечатали корабельной печатью и спрятали в командирский сейф, чтобы по возвращении подать рекламацию судостроителям.

Вместе негодного быстро поставили новый сальник, все собрали обратно, запустили систему охлаждения. Стрелки манометров вернулись к нужным отметкам. Инженеры не спеша подняли стержни, реактор ожил, крейсер снова находился в исправном состоянии.

Командир объявил личную благодарность вахтенному Попову за то, что тот первым нашел неисправность — и дальше все продолжалось без проблем.

Поход заканчивался, крейсер уже вошел в Финский залив, до Кронштадта оставалось чуть больше ста миль. Старший лейтенант Попов, свободный от вахты, стоял на ходовом мостике и наслаждался жизнью: морем, небом, свежим ветром, криками чаек где-то над камбузом… и молодостью, которая обещала все лучшее, что еще оставалось впереди.

И вдруг окружающий мир из невесомо прозрачного сделался плотным, начал темнеть, сжиматься плотным коконом, и наконец оторвал его от чуть подрагивающего мостика и бросил в какую-то неведомость — космос, но без звезд.

Очнулся Попов в военном госпитале, куда его доставили срочно вызванным спецвертолетом. После недолгих обследований врачи вынесли заключение: во время ликвидации аварии никто не следил за временем, Попов слишком долго находился в непосредственной близости от реактора и получил дозу, от которой оставался всего шаг до лучевой болезни: такое состояние в медицине именовалось «лучевой предболезнью» и считалось очень опасным. Через неделю у него полностью выпали волосы. Умываясь по утрам, он видел в зеркале страшноватый биллиардный шар с желтым сморщенным лицом. В госпитале Попова держали почти полгода: провели ряд процедур, что-то пересаживали, перелили много крови. Молодой организм победил последствия облучения: через месяц волосы снова отросли, лицо разгладилось. Но вердикт оказался беспощадным: к службе в ВМФ старший лейтенант был больше непригоден. Кроме того, лечащий врач предупредил, что результат сильного облучения в принципе непредсказуем: после многих лет внешне здоровой жизни он может проявиться рядом тяжелых болезней — от онкологии до ранней смерти без видимых причин. Попов не принял этих слов всерьез: он снова чувствовал себя абсолютно здоровым.

Его комиссовали, в утешение наградив орденом Красной Звезды «за мужество и героизм, проявленные в чрезвычайной ситуации».

Но Попов не желал принимать необратимость случившегося, не хотел расставаться с морем. Он знал, что, помимо военно-морского, есть еще и торговый флот, где нужны механики. Стоило хотя бы попробовать устроиться туда.

Увидев орден, начальник отдела кадров порта сразу понял, что уход из ВМФ связан не с дисциплинарными мотивами или нежеланием служить, и потребовал выложить всю правду. А узнав, сказал, что ситуация в торговом флоте сложнее, чем в военно-морском. Сухогрузы уходят в рейсы на несколько месяцев, жестко связанные временнЫми обязательствами перед отправителями и получателями грузов. При этом торговый флот не имеет ни спецвертолетов, ни другой подобной техники. И ситуация, когда огромный корабль вдруг останется без работоспособного главного механика где-нибудь на траверсе Кейптауна или Росарио, окажется катастрофой.

Доводы были неопровержимыми. Попов понял, что с морем покончено, и уехал в родной город. Там у него еще оставалась какая-то надежда.

Город стоял на реке Белой, притоке Камы, впадающей в Волгу. Там имелось учреждение под названием «Бельское речное пароходство»; каждое лето речные лайнеры уходили в круизы — кто до Астрахани, кто до Москвы.

Честно говоря, вид этих белых пароходов, покачивающихся у пристани перед отбытием на Волгу, и родили у Попова желание стать моряком.

Круизы длились не больше двух недель, теплоходы не удалялись от цивилизации. Он подумал, что, быть может, сюда его возьмут.

Но надежда рухнула, не успев окрепнуть. Пароходство существовало только на бумаге. Прежние белоснежные лайнеры, в основном чехословацкого производства, выработали свой ресурс и тихо догнивали в затоне. Круизов больше не было. На месте величественной пристани болтался какой-то ресторан с шашлыками, от которого в окрестностях города курсировали небольшие прогулочные катера.

Так, не дотянув еще до тридцати, Попов вернулся на точку отсчета в прежнем нулевом состоянии: не имея работы, которая несла бы ему радость, не имея впереди вообще ничего

Но все-таки отец был прав относительно применимости профессии на суше. С помощью одноклассника, занимавшего должность в каком-то промышленном управлении, Попов устроился заместителем главного энергетика на компрессорный завод. Через полгода он стал главным — и это был предел жизни, не несущей ничего вообще. Плюс к прочему, ему, взрослому человеку, опять пришлось жить с родителями, поскольку с ипотекой ничего не получалось.

Облучение ничем о себе не напоминало, Попов чувствовал себя здоровым человеком.

Тоскуя по морю — и вообще по воде — в выходные он нередко приезжал на Белую, сидел в сквере напротив того места, где когда-то возвышалась пристань. Вот там-то они через несколько лет и познакомились с Миланой.

Она тоже тосковала по исчезнувшим пароходам. Сам Попов ни разу в речном круизе не бывал: мать страдала морской болезнью, а вдвоем с отцом их не отпускала; видимо, тому имелись веские причины. А Милана еще девочкой несколько раз ходила с родителями на теплоходе до Астрахани — как говорили в те времена, «за арбузами».

Милана была моложе Попова на шесть лет: ему было тридцать два года, ей — двадцать шесть; она недавно что окончила местный медицинский университет и работала отоларингологом в детской поликлинике. Сразу понравившись друг другу, молодые люди стали встречаться. У Миланы была приличная, но не сногсшибательная грудь, достаточно длинные, но не чрезмерные ноги. Внешность ее в целом могла назваться обычной, однако один брошенный взгляд требовал второго. Было в Милане нечто, скрывающееся до поры, но влекущее к себе.

И, положа руку на сердце, Попов не мог не признать, что одним из важных факторов оказалась двухкомнатная квартира, оставшаяся после бабушки и деда, и хранимая для замужества. Знакомиться с родителями невесты Попов пошел в костюме, не забыв привинтить свою Красную Звезду: наставали патриотические времена, и орден мог прибавить ему достоинств. Но родителям жених дочери понравился независимо от ордена. Понравилась ли Милана его родителям, Попов не понял: они было просто рады, что взрослый сын наконец-то женится, а не «истаскается по бабам».

Они поженились и зажили прекрасно — душа в душу, не завися ни от кого, отдавая себя только себе. Каждое лето Поповы отдыхали в Турции, наслаждались друг другом как могли.

Это тихое семейное счастье продолжалось ровно пять лет. На шестой год Милана вдруг констатировала, что у них нет детей, хотя интенсивность секса была запредельной.

Будучи медиком, жена сразу взяла быка за рога, и он не сопротивлялся. Они пошли в «центр планирования семьи», чтобы сдать анализы.

Андролог сказал, что такой мертвой, лишенной капли жизни спермы, как у Попова, никогда не встречал и спросил, не болел ли тот в детстве свинкой. Попов ответил, что не болел, но служил на атомном крейсере, хотя в подробности вдаваться не стал.

Заключение было убойным: надежд стать отцом у бывшего вахтенного инженера не имелось, лечиться не было смысла.

Милана не укоряла Попова за сокрытие такого факта биографии — впрочем он и сам не имел понятия ни о чем, в госпитале его даже не предупредили о невозможности иметь потомство. Выйдя из клиники, он спросил жену, подаст ли она теперь на развод.

Та ответила, что о разводе не идет речи, поскольку любит мужа, но придется искать альтернативные пути. Под ними подразумевались варианты оплодотвориться донором или взять ребенка из детдома. И тот и другой казались в значительной мере сомнительными, Они продолжали жить, как жили.

Но с того дня Попов почувствовал, что между ним и женой возникла невидимая стеклянная стена. Время шло, ничего не предпринималось, стена становилась все толще, и, кажется, уже искажала им восприятие друг друга.

Милана нередко говорила ему, что невыносимо лечить чужих детей, зная, что никогда не будет иметь своего — плакала; Попов гладил ее по голове, не зная, как утешить.

А самое главное — они так и не решались что-то предпринять.

Беда не могла быть бесследной. У Миланы резко изменилось отношение к сексу. Она ничего никогда ничего не уточняла, при отказах ссылалась то на головную боль, то на что-то еще. Но Попов понимал, что, не отличаясь бешеным темпераментом, жена подсознательно стала равнодушной к сексу, который не может принести результата.

Так было и сегодня.

И оставалось неясным, что делать и как жить.

5

— Ну что, накурился?

Попов вздрогнул от Миланиного голоса, прозвучавшего из темноты. Он был уверен, что жена давно спит, поскольку простоял на балконе достаточно долго.

— А ты что не спишь?

— Тебя ждала, хотела рассказать один забавный случай, который произошел со мной утром.

— Забавный случай? — переспросил Попов.

— Ну, не случай и не такой уж и забавный… просто не знаю, как точнее выразиться.

— Так расскажи, разберемся.

— Пока ты ходил в бар, ко мне подсел мальчишка лет пятнадцати.

— Да, я видел, что рядом с тобой кто-то сидит, когда возвращался. Но меня затормозил какой-то пузатый дегрод, футбольный болельщик, у которого в номере плохо ловит телевизор. Пока от него отделывался, мальчишка уже ушел. А что ему было надо? Просил позвонить родителям, потому что не может попасть в номер?

— Нет. Он вообще не из нашего отеля, я его ни разу не видела на пляже.

— Так что же он от тебя хотел?

— Как тебе сказать, Саша…

Милана смущенно хихикнула в темноте.

— …Это просто невозможно.

— Что невозможно?

— Что он у меня попросил.

— Так что же? Клянчил недостающие десять лир на параплан?

— Хуже. Или лучше. Смотря с какой стороны смотреть.

— Лена, проясни, — сказал он. — Не говори загадками.

— Он попросил… нет, это просто невозможно.

— Возможно все. Скажи наконец.

— Он попросил мы с тобой потрахались у него на глазах..

— Прямо на пляже? — усмехнулся Попов. — Очень оригинальная шутка для пацана в разговоре со взрослой женщиной.

— В том-то и дело, Саша, что он не шутил. Я просто выразилась кратко. Он конкретно и очень вежливо попросил, чтобы мы занялись сексом у себя в номере и разрешили ему посидеть и посмотреть.

— Извращенец?

— Не похож. Очень приличный с виду мальчик. Просто надоела порнография, хочет увидеть секс вживую.

— То есть предлагает нам на разок стать порноактерами?

— Вроде того, — сказала Милана.

— Ты его обругала и прогнала?

— Я…

Она помолчала.

— Должна была, конечно, так сделать, но… Не сделала.

— Не сделала?

— Нет.

Опять ненадолго воцарилась тишина.

— Ты ведь понимаешь, Саша, что между нами происходит.

— Понимаю, — коротко ответил он.

— А этот парнишка, по сути, не делал ничего плохого. Не приставал ко мне…

— Попробовал бы пристать!

— …Не говорил гадостей и непристойностей. Просто попросился быть свидетелем нашего секса. Только и всего.

— «Только и всего» — повторил Попов.

С языка едва не слетело, что он и сам был бы не прочь стать свидетелем «нашего секса», но все-таки сумел сдержаться.

— Так на чем вы разошлись?