Бесплатный фрагмент - Серийный спасатель

В большом старом доме, где царил изнутри идеальный порядок, а снаружи облез с досок лак еще несколько десятилетий назад, жил серийный убийца.

Дом стоял в самом центре уютного, маленького, доброго города. Пики башен на крыше не вписывались в местный ландшафт центральных улиц и казались старинными посреди окружавших его многоэтажных домов. Но дом служил памятником архитектуры, и его не сносили. Он стоял уже больше ста лет и казался почти незаметным. Люди просто шли мимо, привыкнув к странному трехэтажному зданию с детства, и никто не задумывался, а живет ли в нем кто-то или дом абсолютно пустой. Никогда в нем не видела света и девушка лет тридцати — до того самого дня, когда всё началось.

Она назвала его мысленно «домом вампиров», потому что казалось, что таким он и должен был быть. Если вампиры и жили среди современных людей, рассуждала она, то они должны были скрываться, накладывая на своё логово чары, чтобы делать дом незаметным и непримечательным для простых смертных. Никто не должен был на самом деле всерьёз задаваться вопросом, что внутри этого дома, никто не должен был посягаться на их потайное убежище. Никто не должен был…

Вопреки предположению девушки, никаких чар на убежище не было, но в доме действительно жил человек. И его звали Декс.

***

Глаза Декса были темно-ореховыми, и порой в них была жесткость. Его волосы цвета пшеницы золотились на солнце, когда в небольшое окно на его чистой кухне осмеливался заглянуть с утра свет. На красивом лице были шрамы, а в уголках глаз и на лбу залегали морщины. Сложно было сказать наверняка, сколько ему было лет, потому что, когда он расслаблялся, его лицо становилось почти молодым. А когда он опять возвращался к привычной суровости и холодному равнодушию, то казался вдруг резко на двадцать лет старше.

***

Знаете, почему так сложно принять, действительно глубоко почувствовать, мысль о том, что вы безусловно ценны?

Написала Розалия в заметках на своём телефоне.

Ум сопротивляется, потому что глубоко внутри большинство людей погружены с детства в иллюзию того, что именно определяет их ценность. Кто-то считает, что его ценность определяется умом, навыками или богатством. Кто-то, что красотой, достижениями или талантом. Кто-то — тем, какой он высокоморальный или сильный, добрый; кто-то даже тем, насколько он хитер и как хорошо умеет врать.

Люди больше всего боятся потерять то, что, по их мнению, определяет их ценность. Кто-то боится в старости утратить красоту, кто-то боится ошибиться и потерять «статус умного». Тот, кто измерял свою ценность деньгами, боится обанкротиться, а высокоморальный опасается поступить аморально и потерять уважение к себе.

Часто люди пришли к такому иллюзорному выводу в детстве, смотрели на родителей и слушали внимательно, чем можно заслужить их любовь или чем родители пытаются заслужить любовь окружающих. Дети с синдромом спасателя часто считают, что их ценность зависит от их полезности или от количества людей, которым они помогли. Люди, увидевшие в детстве крах в семье из-за денег, могут решить, что главная их ценность — это способность заработать деньги, и тогда их вероятнее будут любить.

Так иногда возникают снобы. По тому, что люди глубоко в душе считают измерителем собственной значимости, они оценивают и других людей. И если объективно кто-то в этом ключе гораздо менее «ценный», они именно так и относятся к другому человеку, порой не осознавая этого.

А теперь представьте, всю свою жизнь спасатель без продыху помогал людям, чтобы быть ценным, а ученый защищал одну степень за другой. Затем они читают внезапно о том, что «они ценны безусловно, и ничего бы не смогло поменять этого факта». Значит, с раннего детства им было необязательно пытаться заслужить любовь таким образом и можно было просто жить и заниматься в своём темпе, с достаточным количеством отдыха, тем, что интересно их душе. С одной стороны, это могло бы обнадеживать, вызывать радость, но осознание того, что «вся эта гонка была зря», способно ранить и ударить по психике сильнее, чем кажется.

Всё это не делало на самом деле человека более или менее ценным. Полезным для общества — может быть, но это разные вещи. Это не контракт, это не гарантирует любви (безусловной; любящего присутствия), как кажется ребенку внутри нас, который ждет всю жизнь, что вот еще немного и он добьется наконец любви извне, которая его наполнит до краев.

Насытиться любовью извне не получится, если нет достаточного насыщения любовью изнутри. Если нет базовой любви от самого себя, то любовь, идущая извне, попросту не усваивается, не накапливается (словно в попытке накопить жидкость в сосуде с течью. Временно — да, но не насовсем). Она приятна, но не способна полностью закрыть потребность. В долгосрочной перспективе весь мир отражает нам наше отношение к себе.

Тем не менее, любящее отношение извне может помочь нам научиться любящему отношению к себе.

Все ценны безусловно. И тот, кто защитил докторскую, и тот, кто ничего не защищал. И бедный, и богатый. И высокоморальный, добрый, честный человек, и обманщик, преступник. И злой, и добрый. Базовая человеческая ценность не зависит от каких-либо вещей, и это может вызвать странные чувства, если действительно принять такую мысль.

Кому-то после глубокого осознания этого придется проживать реальное горе того, что он потратил всё свое детство на попытку быть достаточно хорошим или полезным, чтобы заслужить любовь и одобрение родителей, но так и не получил извне того, чего ждал — ни в детстве, ни во взрослом возрасте (уже не от родителей, а от партнера или от других людей). Родители не могли дать любящего присутствия потому, что у них самих этого не было. Но лучше понять это раньше, чем позже. Лучше осознать и начать жить для себя, чем никогда так и не понять этого. По крайней мере, жизни в жизни будет больше, и отдыха, и расслабления, и ценности безусловной изнутри по своему праву рождения. Просто так, без отчаянной попытки заслужить любовь извне, а с намерением учиться дарить любящее присутствие самому себе и на основе этого уже принимать любовь извне — не как основное блюдо, в котором отчаянно нуждаемся, а как десерт, дар, за который благодарны.

Я выбираю быть ценной просто так.

Просто потому, что я существую. Чувствую. Имею право на свои эмоции, границы и тишину.

Мне не нужно исцелять кого-то, чтобы заслужить любовь или принятие.

***

— У вас идет кровь, — заявила Розалия, не задумавшись ни на секунду о том, что следует в темноте за мужчиной и они в переулке одни.

Позади них горел розовый логотип маркетплейса, который уже был закрыт.

Она шла, держа в руках два пакета: со сменной обувью для спортзала и продуктами из любимого магазина с полезным питанием. Шла, задумавшись, почему у прохожего черная ткань штанов так блестит в темноте — боковая поверхность бедра была словно глянцевой, мельтеша перед взором в мерцании тусклого света огней. А затем её вдруг осенило — мужчина хромает, и блестит в темноте у него не иначе как кровь.

Но мужчина шел, не оборачиваясь, ускоряя свой шаг, а она не сдавалась, догоняя его.

— Боже мой. Вы поранились?

Человек прорычал что-то невнятное, стараясь её отпугнуть, и свернул в переулок, в ещё большую тьму, не оглядываясь. Но Розалия не понимала его желания скрыться, если он, очевидно, мог серьезно быть ранен.

Возможно, мужчина был в шоке, возможно, ему нужна была помощь. Возможно, он сам не готов был оценивать здраво всю серьезность ситуации. Мужчины ведь часто готовы обратиться к врачу, лишь когда смерть начинает дышать им в затылок.

Из своей практики врача скорой помощи Розалия вспомнила случай, как мужчина с прободной язвой желудка и внутренним кровотечением запрещал родственникам вызвать врача несколько дней. У него были стандартные кинжальные боли, но он не хотел обращаться за помощью. Когда Розалия с фельдшером прибыли по вызову в дом на окраине города, пульс мужчины уже ощущался с трудом. Его давление было почти 60 на 40, а зрачки затопили всю радужку.

Они сразу же стали вводить пациенту раствор внутривенно и с мигалками повезли в хирургию. Неизвестно, успели хирурги спасти его или нет; Розалии лишь оставалось надеяться, что упрямство его не сгубило.

Очередной вид упрямства теперь был перед ней в переулке. И она не намерена была отпускать свою жертву спасения так уж легко.

***

В его правом ботинке отвратительно хлюпала стёкшая по ноге кровь.

— Отвяжись! — прорычал он отчетливо, развернувшись к ней резко спустя еще один поворот за углом. Боль в ноге не давала ему оторваться от сумасшедшей с очевидно отшибленным чувством самосохранения. — Пошла нахер.

— Вам нужна помощь, — не сдавалась она с лихорадочным блеском в глазах. И неясно, слабоумие ли это горело в ней или отвага. — Вам нужно в больницу.

— Господи Боже, — прорычал он сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы попросту не устроить еще одну драку в пустом переулке. Но они были близко к его главному дому, и внимание следователей в этом районе ему было совсем ни к чему.

— Хочешь жить — уходи, — сказал он угрожающе, и пошел дальше так быстро, как мог, тяжело дыша от сильной боли.

Девушка, кажется, впервые замедлилась и задумалась над словами прохожего. Наконец-то.

Она осталась стоять там, на месте, и молча смотреть на него. Смотреть, как он скрылся среди невысоких деревьев, зайдя с торца здания.

Там был спрятан проход. Убедившись, что незнакомка пошла прочь по улице и уже не заметит его, Декс устало забрался в подвал и закрыл дверь того самого дома со старинными пиками.

***

Розалия долго стояла, нерешительно отойдя от дороги. Её сердце тревожно стучало в груди.

Это было мгновение, когда жизнь делится на две ветки реальности. Всё зависело от решения в этой точке пространства и времени.

Она прокручивала у себя в голове его голос, рычащий с угрозой. Мужчина выглядел физически сильным, прожжённым, лишенным тепла. Но по странной, весьма нелогичной причине, Розалия почти не ощущала опасности. В животе у неё наоборот абсолютно бессовестно порхали бабочки.

Вздыхая с сомнением и нерешительностью, она попыталась почувствовать, что ей следует сделать.

Возможно, это именно тот момент, когда проявился синдром спасателя, — подумала девушка, — и я не хочу отпустить ситуацию и просто уйти отсюда из-за гиперответственности, которую неоправданно взваливаю на свои плечи. Он — взрослый мужчина, если он упадет без сознания, пока обходит тот старый дом, и его не найдут до утра, это будет лишь его выбор.

Розалия медленно двигалась по дороге обратно домой, убеждая себя, что ответственность за жизнь мужчины целиком у него и она не должна поддаваться синдрому спасателя… пока не заметила на асфальте след его крови. Девушка посветила фонариком на телефоне, убедившись в догадке. Здесь они остановились; мужчина вновь попытался её отпугнуть, а Розалия не послушала. Но этого времени было достаточно, чтобы капельки крови достигли асфальта, размазавшись по нему.

Сколько крови же он потерял, пока шел?

Без наложения швов он, вероятно, не выживет, — задумчиво решила девушка.

Он, возможно, уже не в себе. Потеряет сознание в одиночестве и ничего даже не успеет понять.

— Да блин… — прошептала Розалия раздраженно и побежала обратно в ту сторону, где в последний раз видела незнакомца.

***

Она скинула лучшей подруге свой адрес с пометкой, что идет к пациенту и если вдруг не напишет к утру, то, что ж, очевидно, её дела плохи, и пошла по следам крови мужчины с мобильным фонариком. Неожиданно след исчез прямо у старого дома. И трава была неаккуратно примята. Заглянув за деревья, Розалия осознала со странным, отчетливым трепетом адреналина, что мужчина прошел в этот дом через старый проход.

— Нет, — прошептала с усмешкой Розалия, — мы туда не пойдем.

Девушка покачала головой из стороны в сторону и усмехнулась.

— Именно так начинаются фильмы ужасов. Когда люди не слушают свой инстинкт.

Но инстинкты её были тише травы. Почему-то тело Розалии не хотело бросать эту затею. Ноги вели девушку к этому дому, медленно, верно, тихой поступью кошки.

— Нет, я не пойду, — прошептала она еще тише, рассматривая дверь в подвал.

Еще в школе они с одноклассниками забирались в развалины сгоревшего дома и пытались играть в детективов, расследовать, что же случилось. Непонятно, как они выжили, забираясь туда, где могли бы обрушиться почерневшие бревна… Забираясь на старые стройки. Прыгая с гаража на гараж по скользким крышам… Но тогда они были детьми, а сейчас, а сейчас чем ты можешь себя оправдать? Оправдать это безумство.

— Что я делаю… — прошептала Розалия, издав очередной ироничный смешок.

Её ноги упрямо отказывались возвращаться обратно домой, где её ждала кошка.

У двери не было ручки. На самом деле она была неприметной. Но на земле у двери были следы. Осмотрев место с фонариком, Розалия обнаружила в самом низу потертое место и, ощупав доску, потянула какой-то холодный рычаг. Деревянная дверь поддалась с тихим скрипом.

— Ты ненормальная, — прошептала Розалия с яростной категоричностью.

Либо дверь была не захлопнута так, как следует, и не заперта должным образом, либо механизм попадания в дом был чрезмерно простым.

Пройдя внутрь короткого коридора с маленькой лестницей, ведущей в подвал, и осмотрев небольшую дверь изнутри, девушка обнаружила, что засов и замок были действительно не защелкнуты. Она попала сюда потому, что мужчина не смог или не захотел должным образом запереться.

— Нужно уходить отсюда, — сказала Розалия и, прикрыв за собой дверь очень тихо, стала спускаться по лестнице в дом.

***

В конце лестницы была дверь, а за ней ещё один коридор. В конце тёмного коридора из-под широкой массивной двери пробивалось мерцание света. Двинувшись на носочках в сторону этого света, Розалия успела сказать себе трижды, что она идиотка. Возможно, вместо подобных вещей следовало бы вернуться к катанию на мотоцикле по кроссовой трассе — шанс выжить был, вероятно, бы больше, а доза адреналина в крови — почти столь же высокой.

Каждая часть её логики верещала внутри неё, но странное чувство на сердце, странная теплота, смешанная с адреналином, тянули вперед.

Она тихонько толкнула массивную дверь и прищурилась из-за яркого света, заглянув в комнату. На полу лежал клочок черной ткани и ножницы, на широком столе из металла — набор с хирургическими иглами, ампулы; Бетадин — бутылку можно было узнать издалека по зеленому цвету и форме, и бинты, часть которых насквозь были пропитаны кровью.

В комнате никого не было видно.

Девушка сделала шаг вперед.

— Значит жить ты не хочешь, — прозвучал низкий голос у неё за спиной.

Розалия вздрогнула и обернулась как раз в тот момент, когда дверь захлопнулась, а мужчина с усталым выражением на лице предстал перед ней, крутя в руках небольшой складной нож. Его челюсти были крепко стиснуты, а в глазах полыхало нечто близкое к ярости.

— Я… э-э… — пробормотала Розалия и отступила назад, в другой угол комнаты.

— Больная, — подсказал незнакомец, и девушка неожиданно для себя усмехнулась.

Ей вдруг стало смешно, и она никак не могла перестать улыбаться. Розалия быстро опомнилась и попыталась тотчас объясниться:

— Я улыбаюсь не потому, что мне, э-э, радостно, а просто я так реагирую, если напугана.

Мужчина вовсе не выглядел впечатленным.

Розалия испугалась: вдруг он решил, что она просто смеется над ним или это как-то его спровоцирует или же оскорбит.

— То есть я не смеюсь, это не смешно. Мне не смешно. У меня просто психика так реагирует.

— Какого *** пришла? — грубо и раздраженно прервал он её.

Девушка прекратила оправдываться и замолчала, наконец напрягаясь. Первая здоровая реакция нервной системы.

— Проверить, что ты не отрубился от кровопотери… Там… на асфальте… были следы. А я… я просто… Я медик. Я подумала, если ты упадешь там за домом… а потом обнаружила, что ты не за домом. Следы привели к входу в… этот дом. А потом я… наверное я…

Мужчина наклонил голову набок и закатил глаза, словно терпение его уже успело закончиться с самого первого её слова.

— Ты больная, — тихо заключил он и быстро запер дверь ключом, решая больше не тратить на её болтовню драгоценное время. Затем он направился к стулу с разложенными на столе инструментами.

Только теперь Розалия обратила внимание, что кусок ткани сбоку на его правой штанине был небрежно отрезан.

Незнакомец положил нож на стол и посмотрел на девушку исподлобья:

— Будешь здесь, пока я не наложу себе швы, а потом разберёмся. Сиди там и не делай глупостей. И связи здесь нет, так что селфи подруге тебе не отправить.

***

Сидя молча на краешке небольшого дивана в дальнем углу, где ей было приказано находиться, Розалия размышляла о том, насколько вообще высока вероятность того, что она выберется отсюда живой.

Хорошо, что кормушка для кошки автоматическая, подумала девушка и тихо вздохнула, стараясь не издавать никаких звуков и вообще лишний раз не шевелиться. Адреналиновое возбуждение и азарт сменились глубокой тревогой и нарастающим оцепенением. Во рту пересохло от страха.

Она уставилась в пол, стараясь даже не поднимать глаз лишний раз на человека, который со знанием дела зашивал резаную рану на собственном бедре, предварительно её обработав. С невозмутимым холодным спокойствием он накладывал шов за швом, лишь иногда морщась или шипя. Судя по вскрытым ампулам с обезболивающим, валявшимся на столе, мужчина уже успел предварительно себя обезболить.

Закончив, он стянул с рук перчатки, бросил их в пакет с мусором и с усталым вздохом достал из другого пакета бутылку воды.

Минут пять он пил молча, уставившись перед собой.

— Если бы ты не была девушкой, ты была бы уже мертва, — мрачно сказал он.

Розалия с трудом сглотнула ком в горле, не представляя, что она должна чувствовать от подобного заявления. Значило ли это, что с ней сперва что-то сделают, прежде чем убить, или нет, она не знала. По крайней мере, именно такое предположение было выдвинуто логической частью её сознания. Интуитивная же часть Розалии, взглянув на мужчину, совершенно неожиданно заявила, что она не боится его и вообще не видит в происходящем какой-то реальной угрозы, потому что, исходя из интуитивного чувствования, этот мужчина не выглядел заинтересованным в каких-либо действиях сексуального характера по отношению к женщинам. И было даже сложно объяснить, почему у неё сложилось такое впечатление. Этот мужчина выглядел привлекательным, физически здоровым и сильным, — она бы поставила на то, что противоположный пол сам проявляет к нему интерес, — но у Розалии складывалось странное ощущение убежденности, что незнакомцу просто не до того. Как будто он не нуждается в этом аспекте жизни так, как мог бы нуждаться кто-то из среднестатистических обычных людей. Как будто психика мужчины и его глубинные интересы обычно вращались вокруг совершенно других целей, другого рода проблем и задач.

— И что это значит? — спросила Розалия, слегка удивившись тому, насколько спокойно прозвучал её голос.

— Я не знаю, что с тобой делать, — пробормотал он с досадой.

— На самом деле, — внезапно начала Розалия с непонятным вдохновением, зарождающимся в глубине грудной клетки, — мои действия лишены логики…

— Да ты что… — саркастично протянул незнакомец.

— … но мое интуитивное чувствование направило меня сюда, и обычно, если тело куда-то ведет меня, то со мной там всё в порядке.

Она услышала тяжкий вздох с его стороны, но продолжила:

— И моя интуиция ведет меня по лучшему из путей. И по какой-то причине даже несмотря на то, что ты утверждаешь, что опасен, моя интуиция чувствует, что я не в опасности здесь.

Мужчина изнеможенно провел рукой по лицу и ущипнул себя за переносицу.

— Советую тебе обратиться к психиатру, если выживешь, — сказал он со злостью и поднял на неё жесткий взгляд.

Она обратила внимание, что с внешней стороны от зрачка его правый глаз покраснел, капилляры лопнули от напряжения или, возможно, удара. Висок его был рассечен, но рана была не настолько глубокой, чтобы он обращал на неё внимание в данный момент. Мужчина начал разминать запястья, затем слегка размял шею — осторожно, словно оценивая собственное состояние.

— Что с тобой произошло? — спросила Розалия.

Он замер и вновь посмотрел на неё, словно успел на минуту забыть об её существовании.

— Не твоё дело. Ты и так знаешь слишком много. Как тебя звать?

— Розалия.

— У тебя проблемы, Розалия.

Она наблюдала, как он с трудом, морщась от боли, поднимается на ноги. Его лицо было бледным, блестело от пота, а угловатая челюсть и скулы казались особенно острыми. Потеря крови оставила свой отпечаток.

— Документы какие с собой есть?

Это был неожиданный вопрос, и Розалия с удивлением принялась искать в сумочке водительские права. Она достала их из кармашка в кошельке и послушно протянула ему.

Мужчина выхватил карточку из её рук ловким движением и, внимательно пробежавшись глазами по данным, спрятал в своём кармане.

— Ночевать будешь здесь, — прохрипел он.

— Ого, значит, я, по крайней мере, буду живая к утру, — со странной смесью ироничного юмора и оптимизма усмехнулась Розалия.

— Не дерзи, — предупредил он, проходя к двери и отпирая её ключом. — И не пытайся сбежать: тут нет окон, и дверь ты вряд ли сможешь взломать. А если сбежишь, найду, и будет хуже. — Он махнул рукой в сторону стола. — Вода в пакете.

Незнакомец вышел в коридор и без лишних церемоний запер её одну в комнате.

Судя по звуку шагов, незнакомец направился в другую сторону по коридору. Наверное, к лестнице на первый этаж, — предположила она.

Вскоре характерные шаркающие звуки затихли. Его нога явно давала о себе знать.

— Замечательно, — прошептала Розалия в оглушительной тишине, сжав пальцы в замок у себя на коленях.

Вскоре, со смесью гордости и удивления, она обнаружила, что не особенно и переживает на самом деле. Если бы с ней хотели что-то сделать, то уже бы сделали. А раз не сделали, значит до поры до времени она находится в своего рода безопасности. С этой мыслью и странным внутренним спокойствием девушка принялась устраиваться в комнате для ночлега. За ещё одной дверью она с радостью обнаружила туалет и раковину.

Розалия умылась холодной водой, попила воды из бутылки со стола, укрылась какой-то темно-синей курткой с дальнего стула, пахнущей чем-то похожим на порох, и свернулась калачиком на диване в углу комнаты.

Посттравматический синдром, — подумала Розалия, — это когда ты спокоен в ситуациях, в которых по идее спокоен быть не должен, и при этом тревожишься фоново в действительно спокойных ситуациях. Да… это не новость для меня.

***

Токсичная любовь или «забота о близких», которую не пожелаешь врагу

— Перекладывание на меня всю мою жизнь ответственности за отца с алкоголизмом прямым текстом: «Только ты можешь помочь ему. Он слушает только тебя. Если ты не вмешаешься и не поможешь, он умрет».

— Перекладывание на меня ответственности за жизнь и состояние других людей, родственников, твоих коллег и даже елки под окном и манипулирование с целью заставить меня бросить всё и сфокусироваться на их спасении, помощи им (хотя они сами никогда не просили помощи и часто в ней совершенно не нуждаются). Всегда есть жертва, которую нужно спасать, иначе есть риск, что умрет. Прививание синдрома спасателя ради твоего собственного ощущения ценности. Прививание ребенку убеждения, что он ценен, только когда спасает других.

— Попытка на протяжении всей жизни застыдить за мой естественный, искренний смех (слишком громкий, относительно вашего с отцом подавленного). До сих пор считаешь, что это такая «забота».

— Попытка на протяжении всего детства застыдить за отсутствие идеального порядка в комнате (не такой, как при твоем перфекционистичном порядке — ОКР — обсессивно-компульсивное расстройство)

— Отсутствие у меня как у ребенка личного пространства комнаты (постоянное нарушение личных границ в виде перекладывания вещей в моем личном шкафу без спросу, так, как тебе удобно, даже если мне после этого труднее что-то найти). Игнорирование требований прекратить и уважать мое личное пространство.

— Выбрасывание моих вещей без спроса (попытка выбросить мой любимый медицинский халат без спроса, потому что тебе показалось, что его нужно отдать бабушке на тряпки)

— Полугодовое ежедневное агрессивное давление на меня и попытка принудить отказаться от вегетарианства — с отказом что-либо изучить по этому вопросу. Вовлечение в это всех родственников ради «заботы обо мне». В итоге ты сама перешла на преобладание такого же питания через два года

— Газлайтинг и токсичные подшучивания вместе с братьями насчет моих взглядов на жизнь, отличных от ваших, вампиризм, когда я вам ничего не делала и не навязывала.

Розалия не успела опомниться, как мужчина отпер дверь, прошел в комнату и вырвал тетрадь у неё из рук.

— Что это? — спросил он, вглядываясь в свежеисписанные страницы.

— Когда я волнуюсь, я пишу, — со слегка нервозной задумчивостью поделилась девушка и пожала плечами.

Проснувшись утром и обнаружив, что произошедшее не было каким-то странным кошмаром, Розалия привела себя в порядок (насколько это было возможно), побродила по комнате, нашла в тайном кармане куртки, которой укрывалась, ещё один складной нож и убрала его обратно. Затем, в попытке себя чем-то занять, она с медицинской осторожностью прибрала кровавый беспорядок на столе, вымыла и стол, и стул, и, усевшись со своей тетрадью и ручкой, принялась писать то, что приходило ей в голову. В итоге она составляла список психологических особенностей своего детства, которые тогда казались ей нормой вещей, но теперь уже представали в совершенно ином, нездоровом свете.

Мужчина бросил тетрадь обратно на стол, и та шлепнулась о металлическую поверхность с неожиданно резким звуком.

Розалия посмотрела на него снизу вверх с некоторой осторожностью. Она попыталась понять, была ли это попытка её испугать, — но, похоже, мужчина и сам не ожидал, что выйдет настолько громко.

Он вздохнул и сел за тот же стол с другой стороны.

— Понятно, что с тобой не так, — сказал он таким тоном, что было сложно понять, говорит ли он серьезно или подшучивает над ней.

Сегодня он выглядел гораздо более бодрым и собранным. Его лицо было гладко выбрито, а одежда — свежей: чистая белая рубашка и черные брюки. Розалия невольно позавидовала этой возможности.

— Я бы хотела зубную щетку и пасту, — сказала она с намеком на требование.

— А я — миллион долларов и вертолет, — ответил мужчина, прежде чем неожиданно обаятельно усмехнуться и добавить:

— Да ладно, ладно, это нетрудно устроить.

Он о чем-то задумался, возведя глаза к потолку. Проблема, у которой не нашлось ни одного решения до сих пор, его изрядно раздражала. Потенциальная угроза его безопасности (в долгосрочной перспективе) сидела прямо перед ним и требовала у него средства гигиены, словно у парня на ресепшене в отеле.

— Я пробил тебя, не нашел связи с копами и так далее, — он окинул её пристальным взглядом, — это, по крайней мере, бы объясняло безбашенный интерес к подвалам и сомнительным личностям. Но, вероятно, ты и правда, — он кивнул на тетрадь, — просто чокнутая.

Розалия недовольно поджала губы.

— По крайней мере, я работаю над этим. Ещё тринадцать лет назад всё в этом списке мне показалось бы почти нормальным, — сказала она в свою защиту.

Приподнятая бровь и многозначительный взгляд, который мужчина бросил на неё, показали его глубокие сомнения в эффективности её «работы над собой».

— И вот мы здесь, — сказал он.

Девушка фыркнула и прикусила нижнюю губу. Её правая нога сама по себе начала нервно подпрыгивать под столом.

Мужчина внимательно наблюдал за ней с сосредоточенностью человека, который по своему обыкновению замечает многое (больше, чем замечает большинство людей) и никогда не ослабляет бдительность.

Розалия стала наблюдать за ним в ответ. Она, по своему обыкновению, чувствовала многое (больше, чем большинство людей). На этот раз, когда угрозы обморока от кровопотери уже не было, в глазах мужчины проявился блеск искреннего любопытства, в его чертах лица — холодная расчетливость. В плечах — привычное, словно вшитое изнутри напряжение, готовность действовать решительно, молниеносно, в осанке — навык контролировать пространство и спокойная уверенность. Розалия могла предположить, что он привык справляться в одиночку с трудностями, привык защищаться, привык порою быть жестоким и оправдывать свои поступки, исходя из собственных, отличных от общественных, моральных ориентиров.

Он действительно убивал людей, — внезапно осознала девушка.

При мысли о последнем пункте по её спине пробежал холод, но затем их взгляды встретились и задержались. Это был странный диалог взаимного анализа и изучения, хоть каждый из них и полагался на свои, почти противоположные, пути и методы интерпретации того, что они видели.

На его лице была своего рода маска, но там, под этой маской, было так много всего разного. Как холодного, почти бездушного и ледяного, так и чего-то горячего, стремящегося жить и выживать, чего-то остро чувствующего и глубоко эмоционального. Ещё он ждет подвоха и словно проверяет многократно, уже в который раз, насквозь, на его отсутствие.

Розалия успела потерять счет времени, пока они смотрели друг на друга, столь глубоко погружаясь в чувствование и считывание информации и энергий человека перед ней. Но чего там точно не было, — подумала она вдруг с удивлением, — так это лицемерного обмана, манипуляции под маской доброты, как у её матери. Мужчина не был добрым и не пытался называть себя таким. Он не обманывал себя или её в том, кем он был. Он не пытался оправдать свои поступки «добротой» — возможно, чем-то другим, — но этот человек был своеобразно честным, свободным от иллюзий о себе. Он был аутентичным волком — никак не волком в белой и пушистой шкуре, искренне убежденным в том, что вовсе он не волк, и что на самом деле не кусает окружающих, как поступала мать Розалии «из заботы».

И самым удивительным при этом было то, что нервная система девушки была в гораздо меньшем напряжении рядом с ним — в сравнении с напряжением рядом с её собственной матерью. Осознание этого факта потрясло её до глубины души, и с губ Розалии сорвался тихий и свободный, почти что безмятежный смех. Она как будто выдохнула всё напряжение, прикрыла медленно лицо руками и продолжила с облегчением хихикать.

— Господи Боже…

Опустив руки, она с улыбкой посмотрела на него, стремясь тотчас с ним поделиться.

— Это забавно, что я чувствую себя с тобой в большей безопасности, чем со своими родственниками, потому что ты не манипулируешь, а родственники манипулируют и убеждены в том, что они хорошие и «заботятся», а на самом деле они не принимают меня такой, какая я есть, пытаются стыдить за громкий смех, использовали меня как оружие спасения. Ты же не манипулируешь, и, если бы ты хотел принести мне вред, ты бы это сделал — мне нет нужды пытаться что-то контролировать.

Он выслушал её очень внимательно, а затем медленно, как будто против его воли, губы мужчины изогнулись в легкой, удивленной, слегка кривой улыбке. В сосредоточенном и цепком взгляде возникла искорка чего-то мягкого с оттенком узнавания и в то же время недоверия.

— Хм… Парадокс… — сказал он, будто взвешивая, а стоит ли произносить вслух то, о чем он только что подумал.

Его губы плотно сжались, словно в попытке сдержать то, о чем говорить не стоит. Он держал свои эмоции в себе почти с минуту, оценивающе смотря ей в глаза.

— Я не обманываю насчет того, кто я, — наконец добавил он с ноткой чего-то глубоко личного, опуская взгляд, — но некоторые люди очень красиво упаковывают цепи.

Размышления о том, почему рядом с ним её гиперконтролирующая часть наконец-то может выдохнуть, заполонили разум девушки.

Мужчина объективно был сильнее и опаснее. Это давало ей парадоксальное облегчение: «Я могу перестать быть в постоянном режиме „я должна всё контролировать, чтобы меня не уничтожили“».

Её психика использовала его как идеальный объект, где контроль становится бессмысленным, и поэтому можно наконец-то расслабиться и почувствовать любопытство.

Это создало редкое для неё состояние безопасности через предсказуемость опасности.

Парадоксально, но именно потому, что мужчина был явно опасен, с ним можно расслабиться — нет скрытых игр, нет тонких манипуляций.

Это говорило о том, что в жизни Розалии было много тонких, неявных манипуляций и ожиданий (особенно от близких), от которых она научилась постоянно защищаться. Он в этом смысле — «чистый яд», и это для её нервной системы было неожиданно безопасным.

— А как тебя зовут? — спросила девушка.

Он усмехнулся тихо.

— Ты можешь звать меня Декс.

***

Розалия говорила тихо и взволнованно.

Самоироничная и вовсе не веселая улыбка мелькала то и дело на её лице.

— Я привыкла… лечить. Спасать жизни. Я привыкла оберегать и исцелять их раны, хотя я всегда чувствовала все их слабые места, но никогда не ударяла туда. Я была тем, кто пытался их исцелить, чтобы они перестали делать мне больно исходя из своих ран и болей… но это не сработало. Представляешь, как это странно… Они делали больно мне, не понимая, что я вижу их боли насквозь, но я намеренно не ударяла в них даже для того, чтобы защитить себя.

Декс слушал девушку со странным выражением лица, пока наконец не спросил:

— Ты… действительно считаешь, что видишь людей насквозь?

— Когда я что-то чувствую, это обычно подтверждается впоследствии, — ответила она.

Его голова снова, вероятно, неосознанно, едва заметно принялась покачиваться. Декс словно сомневался, говорить что-то или нет, но в конце концов передумал и резко сказал:

— Ты не обязана их исцелять. Ты не их лекарство. А исцелять тех, кто тебя медленно убивает — это не «доброта», это попросту самоубийство.

Он медленно поднял на девушку тяжелый, откровенный взгляд со странной примесью спокойствия и скрытой ярости, и от его слов ей захотелось вдруг заплакать.

— Ты прав… — почти со скорбью согласилась девушка. Но это чувство горечи было освобождающим. Она освобождалась от иллюзий о своей семье и детстве.

Пространство между ними ненадолго погрузилось в темную, почти интимную тишину.

— Ты не била в их раны. Ты щадила их. А они использовали твою жалость как оружие против тебя. — Он коротко пожал плечами. — Классика.

— Ты никому не доверяешь? — спросила Розалия, подавшись корпусом немного ближе.

Декс неопределенно покачал головой в ответ.

— Так скажем, я никому не подставляю «вторую щеку», Розалия…

Он опустил взгляд на её руки.

— Но если ты так хорошо знаешь их слабые места, то ты можешь использовать это знание — не для уничтожения, а для защиты. Не обязательно кричать или бить в самое больное. Иногда достаточно сказать правду, которую они не хотят слышать. Или просто уйти и больше не возвращаться к ним.

— Спасибо. Я освобождаюсь от страха быть «плохой», потому что это необходимо для выживания. Необходимо эмоционально защищать себя, говоря то, что думаю, устанавливая границы… Я уже не общаюсь с ними устно, а только письменно или по делу.

Розалия сделала глубокий вдох и обняла сама себя, положив правую ладонь на уровне сердца сзади на спине, дотянувшись до левой лопатки.

Ей казалось, словно там и правда, на каком-то плане, идёт кровь.

— Меня ранили, — тихо поделилась она, искренне и уязвимо, как с тем, кто её действительно понимает. — Меня ранили, Декс. И кровь давно течет. Медленно…

Он посмотрел ей в глаза почти с вызовом, не отрывая от неё горящего взгляда.

— А смысл стоять с открытой спиной к тем, кто постоянно туда ранил?

— Ну да… Действительно… — с легкой драматичностью согласилась девушка. — Совет от ассасина, как выжить, а не истечь кровью? — уточнила она с легким смешком.

Декс фыркнул едва слышно.

— Тебя ударяли в спину те, кто должен был прикрывать. Предательство. И вместо того, чтобы заткнуть рану и ответить… ты пыталась их лечить. Чтобы они перестали бить. Сколько, думаешь, человек может так прожить, не истекая кровью?

— Ты прав… — сказала Розалия с тихим восхищением во взгляде.

— И для этого иногда нужно быть «плохой». Не для того, чтобы мстить. А для того, чтобы выжить. Это самосохранение, — его голос был низким, с едва сдерживаемым гневом — но не на Розалию, а на кого-то другого.

По её щекам скатились две дорожки слез. По всему телу пробежала дрожь, а с губ сорвался вздох.

— Да, ты прав. Ты настолько прав, Декс. Ты даже не представляешь, насколько ты… точно всё сказал.

В этот момент она вдруг ощутила невероятно сильное желание обнять его. Ощутить его тёплое и твёрдое тело под своими ладонями. Надежное… Защитное.

Декс долго молчал, глядя ей в глаза. Потом медленно выдохнул, подаваясь корпусом ближе.

Он поднял руку и большим пальцем медленно провел по её щеке — движение осторожное, почти хирургическое, но в нём — странная нежность. И девушка замерла под его прикосновениями с бешено колотящимся сердцем.

— Я знаю, о чём ты, — сказал Декс, сглотнув медленно. — Когда-то я тоже думал, что если буду достаточно… «хорошим» в рамках правил, то смогу контролировать хаос внутри и снаружи. Но нет…

На его губах появилась кривая, невеселая улыбка.

Рука мужчины вдруг замерла у её щеки, будто он резко осознал, что делает. Взгляд стал растерянным на мгновение, затем — холодным.

Он тотчас же убрал ладонь, поднялся из-за стола и с усмешкой выпалил:

— А теперь будь добра заплатить за сеанс психотерапии и проваливай нахрен отсюда.

Декс прошел к двери, распахнул её и махнул рукой в сторону выхода.

Розалия неуверенно поднялась из-за стола, ошеломленно уставившись на него.

— Я серьезно. Давай, уходи, и больше сюда не возвращайся. И попробуй только кому-нибудь вякнуть про это место. Ты меня поняла? — его голос стал жестким, а взгляд абсолютно серьезным, почти ледяным.

Она растерянно убрала тетрадь со стола в сумку и осмотрелась в поисках остальных вещей, которые могла бы случайно оставить в подвале. Взяла свои два пакета с дивана, затем посмотрела на Декса, но тот уже выходил в коридор.

— Декс… — тихо сказала Розалия и бросилась вслед за ним.

Он прошагал сквозь темноту коридора, не оборачиваясь, к противоположной двери, ведущей на первый этаж, и захлопнул её за собой с грохотом, а затем для надежности запер дверь с другой стороны. Единственным направлением, куда Розалия могла бы пойти, была лестница, выходящая прямо на улицу.

Девушка вышла на свежий воздух, совершенно растерянная, и направилась прямиком к своему дому.

***

Что делает ребенок с высокой эмпатией, если на него нападают эмоционально те, кто должен был защищать его?

Такой ребенок знает слабые места окружающих лучше, чем они сами, но у него и мысли не было ударить их в ответ. Он не хочет никому причинять боль.

Вместо того, чтобы заткнуть собственную рану и ответить им тем же… он пытается лечить близких людей. Пытается исцелять их боли, которые вызывают в них агрессию, в неосознанной надежде на то, что они однажды перестанут атаковать его. Потому что пока он ребенок, он не может никуда уйти, он зависим от взрослых — его психике лишь остается сосредоточиться на обезболивании его собственных ран и адаптации к семье в попытке получить любовь. Себе самому он любовь пока что не способен подарить. Он может даже погрузить себя в иллюзию, что у него идеальная семья, потому что боль от правды его психика переварить пока не может — у ребенка нет для этого ресурса и опоры.

Порой люди продолжают делать так со своими родственниками, будучи уже взрослыми. Но это не работает. Не нужно их лечить, вы не обязаны это делать, вы не их лекарство, а они — не ваша ответственность. Они взрослые люди, как и вы, и каждый сам ответственен за свою жизнь и счастье. Это они были ответственны за вас в детстве, а никак не вы за них.

Вы уже взрослый, не ребенок, вы теперь свободны выбирать. Можно забрать своё сердце и установить дистанцию, границу, не нужно жертвовать своим психологическим здоровьем (ведь психологическое здоровье влияет напрямую на физическое) и позволять атаковать себя — даже если родственники называют своё токсичное поведение «заботой», а попытку застыдить вас, обесценить или манипулировать вами — любовью.

Для них вы будете плохим, но это уже их дело и их ответственность.

Устанавливайте достаточную дистанцию для того, чтобы пассивная или активная агрессия и манипуляции до вас больше не доходили.

Только вы можете это сделать, и это ваше право защищать себя.

***

Иногда, по пути на работу, Розе стало казаться, что за ней наблюдают. И она понимала, что когда ей что-то кажется, то скорее всего — всё так и есть, и ей не кажется.