Бесплатный фрагмент - Серебряная река

Пролог

Из всех вод, протекающих между небом и землёй, нет ничего древнее и первее Стикс.

В те времена, когда мир ещё не имел твердых границ, она была старшей дочерью великого Океана. Но когда титаны восстали против молодых богов Олимпа, Стикс первой встала на сторону Зевса, приведя с собой своих детей, Силу, Власть и Победу. В знак благодарности Громовержец вознёс её имя превыше всех законов. С тех пор имя Стикс стало единственной неизменной клятвой богов. Даже бессмертный, дерзнувший нарушить присягу, данную её водами, на девять лет впадал в беспамятство, лишался дыхания и изгонялся из сонма олимпийцев.

Стикс, это не просто вода. Это отчаяние, боль и клеймо абсолютной границы. Семью чёрными кольцами она огибает поднебесный мир и царство мёртвых, разделяя то, что дышит, и то, что стало прахом. Её течению нет дела до человеческих веков, смены эпох или рушащихся царств, она течёт сквозь само Время.

На её туманном берегу вечно стоит Перевозчик.

Харон, порождение Мрака и Ночи, старше большинства богов. Мрачный старец с пылающим, неугасающим взором, он вечно правит своим утлым челноком. В его лодке нет места для тщеславия, царских корон или воинских доспехов, лишь для бесплотных, дрожащих душ, сошедших к хмурой воде. За переправу он берет плату: мелкая серебряная монета, обол, вложенная в ладонь или зажатая в зубах, знак того, что человек отпет и готов уйти.

Те, у кого нет монеты, обречены скитаться по холодным берегам вечность.

Но иногда в безупречной механике вечности происходят редчайшие, едва уловимые сбои. Звёзды сходятся так, как не предвидели даже боги.

Стикс не знает человеческого календаря. Несколько месяцев, разделяющих две человеческие трагедии в XXI веке, упавшую с моста в проливной дождь машину и накренившуюся во время шторма яхту, для бездонных вод реки оказались лишь двумя короткими всплесками, последовавшими один за другим.

У обоих уходящих при себе был серебряный обол. И у обоих в груди билась одна и та же голодная, так и не утолённая жажда.

Один принимал за любовь яркую страсть и упрямый эгоизм, никогда не ведая, каково это, дышать с кем-то в один такт. Другая, носила в себе океан нерастраченного тепла и заботы, но израненная прошлым, спряталась за сухими убеждениями, решив, что обаятельные и красивые мужчины, это всегда обман и пройдошество. Оба отчаянно искали настоящее чувство, но так и не успели его познать.

Харон не задумывал этот узор специально. Старый Перевозчик лишь увидел, как два серебряных обола блеснули в туманных водах почти одновременно, и почувствовал, как два искренних, но потерянных сердца притянулись друг к другу сквозь водоворот эпох.

Он не стал торопиться. Он просто высадил их на один и тот же берег в чужом, суровом пятнадцатом веке, почти в одном и том же месте, там, где разгоралось пламя войны Роз. Высадил и опустил весло, оставив их наедине с суровым миром и друг другом.

Потому что даже у безжалостной реки Смерти иногда случаются совпадения, дарующие случайным странникам шанс узнать друг друга настоящими.

Глава 1. Обол для Харона

Проходя по длинному коридору кафедры, Маргарет Смит даже не взглянула на старинное зеркало в резной раме. Зачем? В голове всё равно крутились строчки из пятой песни «Одиссеи», а о себе в свои двадцать шесть Мэгги и без того знала всё. Золотистые волосы, вечно норовящие выбиться из строгой косы, зелёно-серые глаза и летопись веснушек на переносице. Ничего глянцевого, ничего изысканного, обычное, «живое» лицо.

Оксфорд был её домом. На кафедре классической филологии и антиковедения Мэгги чувствовала себя как рыба в воде. Там, где другие спотыкались о мёртвую латынь и сухость грамматических разборов, она слышала голоса. Мэгги читала на среднеанглийском так же свободно, как переходила на французский или итальянский, а греко-римскую мифологию знала до мельчайших нюансов.

В старых текстах всё подчинялось высшему порядку: за гордыней следовала кара, за верность воздавалось, за любовью стоял подвиг.

В жизни же логика ломалась на каждом шагу. Особенно в любви.

Два года её жизни принадлежали Мэттью Льюису. Мэтт работал консультантом на соседней, археологической кафедре, и его обаяние было настоящим стихийным бедствием. Мэгги не раз видела, как молоденькие студентки сбивались с мысли и густо краснели, стоит ему лишь улыбнуться на перерыве, а первокурсники-лаборанты вытягивались в струнку, когда Мэтт покровительственно хлопал их по плечу. У него были густые тёмные кудри, контрастные светлые глаза и та самая обворожительная, белозубая улыбка, перед которой невозможно было устоять. Мэгги искренне верила, что за этой харизмой скрывается нечто большее.

Год назад они вместе ехали на раскопки в Сиракузы, жара, пыль, сухой ветер и трепет от прикосновения к древности.

Именно там она впервые и увидела её.

Мэтт разбирал ящики с мелким ломом, отсеивая мусор от потенциально ценных находок. Мэгги зашла к нему в тент с двумя стаканами холодного лимонада и случайно заметила в пластиковом лотке среди черепков и ржавых гвоздей неказистую серебряную монету. С неровными, будто оплавленными краями и рваной дыркой ровно посередине.

— А это что? — Мэгги протянула руку.

Пальцы коснулись металла, и она замерла. В тени плотного тента серебро должно было быть ледяным. Но Мэгги провела подушечкой пальца по краю монеты и застыла: металл будто хранил чьё-то живое, глубокое тепло. Ей показалось? Или правда?..

— Да так, хлам, — Мэтт обернулся, на ходу вскидывая свои тёмные брови. Его светлые глаза блеснули, а уголки губ привычно поползли вверх, превращая любое сказанное слово в небрежную шутку. — Пойдёт на списание. Форма грубая, чеканка стёрта, да ещё и дыра по центру. Кто-то в древности либо украшение из неё лепил, либо испортил.

— Мэтт, она же серебряная. И на ощупь… странная.

— Мег, в Сиракузах этого «странного» серебра килограммы, — он легко подался вперёд и поцеловал её в щёку, обдав привычным ароматом дорогого парфюма. — Если хочешь, забери себе. Всё равно в каталог не пойдёт.

— Серьёзно?

— Забирай. Считай, сувенир на память. Это обол. Обычный древнегреческий обол. Такие в рот покойникам клали перед погребением, чтобы было чем заплатить Перевозчику.

Мэгги приподняла бровь и сжала серебро в кулаке: — Обол, значит? Повешу на цепочку и буду носить на шее. Если вдруг что, Харон точно меня через Стикс перевезёт, проездной-то уже оплачен.

Мэтт ослепительно улыбнулся и поцеловал её в висок.

Спустя полгода эта красивая улыбка превратилась в пыль.

Октябрьский вечер в Оксфорде выдался зябким. Мэгги должна была лететь на конференцию в Глазго, но в аэропорту выяснилось, что из-за технических неполадок рейс аннулировали, а сам форум перенесли на несколько дней.

Уставшая, с тяжёлым чемоданом, Мэгги поймала такси. Квартиру они снимали вместе. Время перевалило за полночь, и Мэгги старалась не стучать каблуками, поднимаясь по лестнице: была уверена, что Мэтт давно спит, завтра у него стояли две лекции подряд.

Но под дверью пробивалась полоса света.

Мэгги тихо повернула ключ, шагнула в прихожую и застыла.

На паркете, начиная от самого входа, алой змейкой тянулась дорожка из лепестков роз. Свежих, пышных, явно купленных в дорогом салоне за углом. Мэгги нахмурилась. С каких пор Мэтт стал романтиком? Для неё он лепестков никогда не покупал.

Из закрытой двери ванной доносился шум воды, смех и женский голосок, капризный, протяжный.

Мэгги медленно опустила чемодан. Пальцы сами сжались в кулаки. Она подошла и дёрнула ручку на себя.

Картина была достойной дешевой комедии. Мэтт и знойная брюнетка сидели в густой пене. На бортике отпотевала бутылка шампанского.

— Мэгги?! — Мэтт выскочил из воды так, будто его обдало кипятком. Красивое, породистое лицо исказилось, он судорожно цеплялся за полотенце, путаясь в собственном белье. — Мег, постой! Ты же… ты же должна быть в Глазго! Это… это не то, что ты думаешь! Она просто… мы просто…

Брюнетка в ванной визгнула и прикрылась пеной, с любопытством разглядывая «законную хозяйку».

Мэгги смотрела на Мэтта. На его тёмные мокрые кудри, липнувшие ко лбу, на испуганные светлые глаза, на лепесток розы, прилипший к его мокрой пятке. Внутри не было ни взрыва, ни истерики. Была только оглушительная, ледяная пустота и осознание: вся его обворожительная внешность, харизма, белозубая улыбка, всё это оказалось лишь яркой обёрткой для обычного, мелкого пройдохи.

— Мег, ну подожди! Давай поговорим! — лепетал Мэтт, пытаясь натянуть джинсы на мокрое тело.

Маргарет не сказала ни слова. Она просто развернулась, взяла чемодан, вышла из квартиры и захлопнула дверь.

Она шла по ночному Оксфорду, не разбирая дороги. Холодный мелкий дождь колол лицо, колесики чемодана одиноко стучали по брусчатке.

«Ты же должна быть в Глазго…» — крутилось у неё в голове. — «Господи, какая же я дура. Кудри, светлые глаза, улыбочка, и я попалась, как глупая девчонка».

Она дошла до сквера неподалеку от университетского парка и бессильно опустилась на мокрую скамейку под старым дубом.

И только здесь её наконец накрыло.

Мэгги уткнулась лицом в ладони и тихо, отчаянно зарыдала. Слёзы жгли щёки. Ей было не просто больно, ей было стыдно. За свою слепоту, за эти два года, за то, что она искренне верила, будто её тепло и забота кому-то нужны.

В этот момент внутри неё завязался плотный, горький узел: красивые, обаятельные мужчины с обворожительной улыбкой, это всегда обман. Пройдохи, гуляки и предатели.

— Ну почему?.. — прошептала она в темноту, вытирая щёки. — Почему со мной всегда так?..

Рука автоматически опустилась к груди. Пальцы нащупали сквозь свитер тонкую цепочку и сжали висящий на ней медальон.

Серебряная монета со сквозной дыркой посередине. Тот самый обол из Сиракуз.

В этот раз сомневаться не приходилось, монета была тёплой. Обжигающе, физически тёплой среди промозглой оксфордской ночи.

(Прошло четыре месяца)

Зима в Оксфорде пахла старой бумагой и пылью в архивах. Яркие краски из жизни Маргарет исчезли не разом, а по капле, как чернила, смытые дождём. Мэгги замкнулась. Её миром стала маленькая съёмная квартира и тишина библиотек. Она с головой ушла в работу: берет дополнительные часы, проверяет курсовые до полуночи, переводит туманные средневековые рукописи, всё, лишь бы не оставлять ни единой свободной минуты для мыслей.

Она научилась обходить красивых мужчин по дуге, а если на кафедре кто-то пытался оказать ей знак внимания или ослепительно улыбался, внутри Мэгги тут же срабатывала ледяная броня. Хватит. Обаянию она больше не верила.

Единственной постоянной деталью в её новой жизни стала серебряная монета на шее. Мэгги ловила себя на том, что в моменты усталости машинально сжимает её через ткань свитера. Обол больше не казался горячим, но он всегда сохранял комфортное, едва уловимое человеческое тепло, будто напоминание, что она всё ещё жива.

В пятницу вечером Мэгги вернулась из библиотеки около девяти. Измотанная, с тяжелой головой, она бросила смартфон на кровать и сразу ушла в душ, чтобы смыть с себя усталость затянувшейся рабочей недели.

Выйдя из ванной с полотенцем на волосах, она взяла телефон. Экран светился уведомлениями: тридцать пропущенных вызовов и одно длинное голосовое сообщение на автоответчике. От Эммы Флинн, её старой школьной подруги из Северной Ирландии.

Мэгги нажала на воспроизведение и прислонилась спиной к стене.

Из динамика смартфона огласил комнату громкий, сочный и невероятно эмоциональный голос Эммы:

— Эй, Мэг! Ты где опять шляешься? Снова свои фолианты пыльные пылесосишь? — Эмма перевела дыхание, и на заднем фоне послышался шум какого-то бара. — Слушай сюда и не перебивай! У нас в Белфасте через неделю намечается встреча одноклассников. Десять лет, между прочим! Так что давай, бросай свою макулатуру, бери отгулы и приезжай! Слышишь? Отказы не принимаются!

Мэгги устало улыбнулась, качая головой. Эмма была единственным человеком, способным пробить любой панцирь.

— Будут вообще все! — продолжала вещать голосовая почта. — И даже… барабанная дробь… твой школьный краш Джон Ривз! Ты же помнишь его? Боже, Мэг, он сейчас такой красавчик! Высокий, подтянутый, бизнес какой-то крутит… Не то что в школе, помнишь, каким он был жиробасом? — Эмма звонко и беззаботно хохотнула в микрофон, так что звук аж исказился. — В общем, жду тебя! Никаких отговорок. Целую нежно в носик, Мэг. Ждууу тебяяяя!

Запись завершилась.

Комната снова погрузилась в тишину. Мэгги стояла, слушая, как за окном стучит оксфордский дождь. Белфаст… Дом. Дорога через шотландские нагорья и паром или штормовое шоссе.

Идея остаться дома казалась невероятно заманчивой. Мэгги разблокировала экран и открыла приложение новостей, надеясь найти хотя бы один разумный повод никуда не ехать.

Первой же строчкой висела сводка погоды. Диктор в видеоролике с тревожным лицом предупреждал о приближении мощного циклона со стороны Ирландского моря: «Ураганное предупреждение объявлено по всему северо-западу. Аэропорты Манчестера и Ливерпуля временно приостановили вылеты, рейсы в Белфаст аннулированы…»

— Ну блеск, — пробормотала Мэгги. — И как мне ехать?..

По логике, это был идеальный предлог остаться. Написать Эмме, сослаться на шторм, заварить какао и обложиться книгами. Но внутри что-то упрямо бунтовало. Четыре месяца в четырёх стенах превратили её жизнь в склеп.

— А, ладно. Поеду на машине. Все равно пить я не собираюсь.

Она невольно улыбнулась, вспомнив их бешеные студенческие загулы по пабам Белфаста. Эмма и «я не собираюсь пить» — вещи абсолютно несовместимые. С этой девчонкой невозможно было оставаться серьезной.

« — Ну ещё ма-а-аленький бокальчик, Мэг, и всё! Трезвеем и идём домой!» — задорный голос подруги до сих пор звучал в ушах.

В тот раз «маленький бокальчик» закончился тем, что они до пяти утра гуляли по набережной, во весь голос оря какие-то дурацкие ирландские баллады. На них даже вызвали полицию за нарушение спокойствия, и им пришлось два часа сидеть в мокрых кустах возле городской библиотеки, затаив дыхание и давясь от смеха каждый раз, когда мимо медленно проезжала патрульная машина.

Мэгги тихо засмеялась. Впервые за четыре месяца.

— Всё, еду на машине, — твердо решила она.

Сборы не заняли много времени. Небольшой чемодан, тёплый свитер, непромокаемая куртка. Выходя, Мэгги заскочила на первый этаж и оставила дубликат ключей своей пожилой соседке, миссис Паркер, попросив её полить цветы в отъезде.

Сев за руль своего скромного хэтчбека, Мэгги выехала из Оксфорда.

Дорога на север встретила её ливнем, который с каждым часом становился все злее. Дворники работали на пределе, бешено мотаясь из стороны в сторону. Ветер швырял в лобовое стекло сплошные стены воды, а в темноте за окнами машины гудел шторм.

Она уже подъезжала к мосту, протянувшемуся над бушующей, разлившейся от дождей рекой, когда ветер ударил в бок машины с невероятной, ураганной силой.

Вспышка молнии на мгновение ослепила глаза. На мокром асфальте машину повело. Мэгги отчаянно ударила по тормозам, выкручивая руль, но тяжелый хэтчбек потерял сцепление с дорогой. Раздался оглушительный скрежет металла о ограждение, и авто вылетело с моста прямо в бушующую, ледяную тьму.

Встречный поток ледяной воды мгновенно заполнил салон. Легкие обожгло холодом. Удар, темнота, уходящая из-под ног реальность…

Мэгги уже погружалась на самое дно, теряя сознание, когда её пальцы в последнем судорожном жесте сжали серебряную монету на шее.

Обол отозвался. Он вспыхнул внутри невыносимым, обжигающим теплом, разрывая ледяную воду. И в этот миг реальность, которую Мэгги знала, рассыпалась, как песок сквозь пальцы.

Глава 2. Серебряный шорт-трек

Офис редакции The Daily Telegraph в лондонском Виктория-Парке гудел, как растревоженный улей. Вторничный дедлайн накрывал отдел расследований, но на кофе-поинте, как всегда, шли разговоры обо всём на свете.

— Помнишь тот дикий весенний ураган? — старший редактор Хью, отхлебывая из кружки, качнул головой в сторону окна, где жарило сухое августовское солнце. — Полгода прошло, а фермеры в Камбрии до сих пор счета страховым выставляют. У одного ветром слизнуло целую отару овец вместе с загоном. Пять штук вообще так и не нашли, улетели в Ирландское море, не иначе.

— Скажи спасибо, что в Лондоне тогда только крышу на старом складе сорвало, — отозвался Уилл, проходя мимо с планшетом в руках.

Он улыбнулся, легко, с той самой теплой, чуть лукавой искоркой в глазах, которая действовала на людей гипнотически. Уилл Уорд был чертовски хорош собой. Высокий, атлетично сложенный, с широкими плечами, подтянутой фигурой и кубиками пресса, которые угадывались даже под элегантным кроем рубашки. В нём сочеталась непринуждённая уверенность и природная харизма. В свои тридцать он уже сделал имя в журналистике, но при этом жил на полную катушку: обожал спорт, зимой не вылезал с альпийских лыжных трасс, а всё свободное время отдавал воде и парусным гонкам.

Пожалуй, единственным по-настоящему профессиональным его качеством, помимо въедливой дотошности в расследованиях, была способность читать людей, почти без усилий, с одного взгляда. Уилл видел, когда министр на пресс-конференции блефует, за секунду до того, как тот откроет рот. Видел, когда свидетель говорит правду, а когда просто хочет понравиться диктофону. Коллеги в шутку звали его «детектором лжи Флит-стрит» — и Уилл этим тихо гордился. Забавно было то, что этот дар почти никогда не включался, когда дело касалось его самого.

— Опять эта твоя порода, — хмыкнул Хью, кивнув на снимок Стефани, приколотый к пробковой доске у стола Уилла, глянцевый, с обложки какого-то светского журнала. — Сколько их у тебя было? Пятая? Шестая за десять лет?

— Не считал, — беспечно отозвался Уилл, не отрываясь от планшета.

— А я вот посчитал, — Хью со вкусом отхлебнул кофе. — Все как на подбор: красотки, каждая ослепительнее прежней, каждая обожает внимание, каждая скорее умрёт, чем откроет книгу без картинок. Ты в этом смысле на удивление предсказуем для человека, который зарабатывает на жизнь тем, что вскрывает чужие тайны.

— Со мной легко, — пожал плечами Уилл. — Никаких сложных разговоров о смысле жизни за завтраком. Красиво, весело, необременительно. Что в этом плохого?

— Ничего, — Хью примирительно поднял ладони. — Просто интересно, что бы ты сделал, если бы однажды тебе на пути попалась женщина, которая не покупается на твою улыбку с первого раза.

Уилл рассмеялся, легко, уверенно, с той самой лукавой искрой в глазах, от которой женщины на другом конце редакции забывали, что делали.

— Такой не существует, Хью.

Он в это искренне верил. Собственная неотразимость была для Уилла такой же данностью, как гравитация: непреложным законом природы, с которым бессмысленно спорить. Он никогда не выбирал женщин, скорее выбирал настроение, атмосферу, в которой хотел находиться, и в эту атмосферу неизменно вписывались женщины одного типа: яркие, эффектные, не склонные копать глубже поверхности. С такими было спокойно. С такими не нужно было ничего доказывать, только появиться и улыбнуться.

Но сегодня мысли Уилла были далеко от работы. Через три дня у него была помолвка.

Стефани была идеальной. Они познакомились полтора года назад на этапе Кубка мира по шорт-треку в Милане. Уилл прилетел туда освещать турнир для спортивного разворота, а Стеф приехала поддержать своего младшего брата, выступавшего за национальную сборную. Спортивный азарт, запах льда, бешеный драйв трибун, и взрывной коктейль из породистой красоты Стефани. Роскошные каштановые волосы, ниспадающие мягкими волнами по плечам, точёная фигура и тёмные, бархатно-карие глаза.

Стеф была из тех девушек, для которых мир существовал в первую очередь как хорошо освещённая сцена. Инста-аккаунт на триста тысяч подписчиков, безупречный загар в любое время года, стойкая привычка поворачивать голову к любой камере в радиусе десяти метров, будто по встроенному рефлексу. Она искренне не понимала, как можно добровольно провести субботний вечер за книгой, если можно провести его в баре с видом на Темзу. Уилла это не смущало, даже забавляло. Ему нравилась её лёгкость, её абсолютная свобода от рефлексии. Со Стеф не нужно было ничего объяснять или доказывать, только фотографироваться в правильном свете и хорошо проводить время.

Она не смогла устоять перед его атлетичной статью и легкостью, с которой он держался. Вскоре они уже вместе штурмовали заснеженные склоны на лыжах, соревновались в заплывах и вели громкие, страстные споры. Со Стеф было легко, остро и пьяняще. Уилл был свято убеждён: именно это и есть та самая настоящая любовь.

Суббота встретила их лёгким бризом. Уилл сам был страстным яхтсменом, но его собственная старенькая, подержанная парусная лодка, которую он годами латал в доках, явно не подходила для такого дня. Для Стефани он не пожалел сбережений и зафрахтовал роскошную двухпалубную яхту «Aura». Белоснежное судно плавно спустилось по широкой глади Темзы к её величественному эстуарию, туда, где речные воды смешиваются с соленым дыханием моря.

На борту царила атмосфера безупречного праздника: бесшумно скользили официанты в белоснежных перчатках, разнося канапе и охлаждённое шампанское, а приглашённый фотограф ненавязчиво ловил в объектив счастливые кадры.

Стефани, сбросив солнцезащитные очки и опёршись о борт, откинула назад густые каштановые волны волос. В её тёмных карих глазах плескался азарт.

— Ну что, Уорд, долго будешь томить? — игриво прищурилась она.

Уилл улыбнулся своей фирменной, слегка лукавой улыбкой. Он подал знак фотографу, сделал шаг вперёд и плавно опустился на одно колено прямо на тиковую палубу.

Официанты замерли, щелчки затвора камеры участились.

Уилл достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку и откинул крышку. Внутри, переливаясь в лучах августовского солнца, вспыхнул роскошный бриллиант чистейшей воды в изысканной оправе.

— Стефани Кинкейд, ты согласна стать моей женой?

Стеф ахнула, прикрыв ладонью губы. На её щеках расцвел яркий румянец, а карие глаза засияли от искреннего восторга.

— Да! Боже, Уилл, да! — выдохнула она.

Уилл поднялся, надел кольцо на её тонкий пальчик и притянул Стеф к себе для долгого, страстного поцелуя под вспышки камеры.

— Но у меня тоже есть подарок для тебя, — шепнула Стеф, отстранившись и сияя от счастья. — Ты думал, только ты умеешь делать сюрпризы?

Она достала из сумочки небольшой бархатный мешочек со шнурком и вложила в его ладонь.

Уилл нахмурился с приятным удивлением, развязал шнурок и высыпал на ладонь массивную серебряную монету с неровными краями. На потемневшем от времени металле проступал чёткий, глубокий чекан: с одной стороны угадывался строгий профиль, а на обороте перекрещивались вёсла и трезубец. Монета выглядела древней, но вопреки ожиданиям не студила пальцы, а сразу отозвалась непривычным, живым теплом от своего тяжёлого веса.

— Стеф… Это же…

— Настоящий античный обол, — гордо улыбнулась она, проведя пальчиком по его плечу. — Я специально летала за ним в Афины к одному известному коллекционеру, когда ты был в командировке. Я же знаю, как ты горишь своей будущей книгой о древних мифах. Подумала, что автору масштабного расследования о легендах нужен свой собственный путеводный артефакт.

Уилл изумленно разглядывал монету, взвешивая её на ладони. Он был поражён, Стеф действительно прониклась его мечтой.

— Это потрясающе, — тихо проговорил Уилл.

Он поднёс древнее серебро к губам, ощутив его сухую, въевшуюся в металл прохладу, и убрал монету во внутренний карман пиджака, прямо к сердцу.

— Буду хранить его ближе к сердцу, моя королева.

Они не заметили, как изменилась река.

Ещё пять минут назад Темза казалась плотной, почти лакированной гладью, лениво отражавшей свет августовского солнца. Но шторм не просто пришёл, он выскочил из засады. Горизонт над эстуарием в считаные секунды налился свинцовой тяжестью, и река переродилась. Нагретая за день вода вдруг вспучилась, потемнела до черноты и пошла злыми, частыми гребнями. Темза будто взбунтовалась, превратившись в голодное, дышащее колючей студёностью брюхо.

Первый порыв ветра ударил в борт как таран. Белоснежную «Aura» резко накренило. Зазвенели, разлетаясь по палубе вдребезги, хрустальные бокалы, Стеф коротко и испуганно визгнула, теряя равновесие.

— Стеф, держись! В каюту! — рявкнул Уилл, рванувшись к ней.

Вода за бортом забурлила грязной пеной. Огромный мутный вал рухнул прямо на корму, мгновенно смывая лоск праздника: дорогие закуски, салфетки, вспышки камер, всё потонуло в речном гуле. Яхту подбросило и тут же с сокрушительной силой бросило вниз.

Уилл успел толкнуть Стеф в сухой проём каюты, но сам удержаться не смог. Скользкий тиковый настил ушёл из-под ног, очередной удар сбил с ног, и река сдёрнула его в свою тёмную утробу.

— Уилл! — глухо донеслось откуда-то сверху, прежде чем мир окончательно перевернулся.

Грязная, тяжёлая вода с оглушительным треском сомкнулась над головой. Намокший пиджак свинцом потянул вниз, к илистому дну. Уилл попытался вынырнуть, но сильное течение подхватило его и швырнуло на глубину.

Легкие сжало висками. Невольный, судорожный вдох, и обжигающая речная вода заполнила гортань. В груди вспыхнул дикий пожар. Пальцы сковало оцепенение, а сознание стало стремительно гаснуть.

В последнем спазме угасающего тела пальцы Уилла судорожно рванулись под намокшую ткань, накрыв нагрудный карман.

Пальцы сжали монету.

И в тот же миг внутри этого удушливого ада произошло нечто невозможное.

Обол у сердца взорвался тихим, живым, прожигающим насквозь теплом. Оно мгновенно вытеснило жгучий речной мрак, разрывая тиски глубины. Чернота Темзы рассыпалась вспышкой света, а шум бурлящей воды сменился оглушительной, абсолютной тишиной.

Глава 3. Второе рождение

Сознание возвращалось толчками, через адскую, разрывающую тело боль.

Мэгги не могла понять, где она. Каждое дыхание отзывалось тупой, свинцовой тяжестью в рёбрах, лицо горело, а саднившая кожа словно была сплошной открытой раной. Капли пота или сырости стекали по виску, но сил поднять руку и вытереть их не было совсем.

Сознание прояснялось медленно, выхватывая из липкой темноты отдельные звуки: треск сухих поленьев в очаге, глухое гудение воды за бревенчатой стеной и тяжёлое, хриплое дыхание совсем рядом.

Мэгги со скрипом разомкнула опухшие, растрескавшиеся губы. Над ней смутно вырисовался силуэт. В глаза бросилось странное, изрытое морщинами лицо женщины, надвигающееся, нависшее прямо над ней. Когда та наклонилась ниже, Мэгги разглядела редкие, пожелтевшие остатки зубов и почувствовала густой, въедливый запах варёного лука, прелой соломы и какого-то дикого травостоя. На женщине был непонятный, грубый чепец и серый чехол из нечёсаной шерсти.

— Очнулась, сердешная… — прошамкала женщина, и её голос прозвучал как шелест сухой травы.

— Где… я?.. — едва слышно выдавила Мэгги. Своё собственное горло казалось засыпанным песком.

Но отвечать ей никто не стал. Сил удерживать ускользающий мир не хватило: темнота снова сомкнулась над головой, утягивая её в глухое небытие.

Её выхаживала жена местного мельника, плотная, остроносая женщина по имени Элспет. Как Мэгги узнала намного позже, пробиваясь сквозь бред и горячку, ей сотворили настоящее чудо.

Её нашли два деревенских мальчишки, ловившие пескарей чуть ниже по течению реки. Они замешкались у мелководья, когда увидели, как среди коряг и наносного ила зацепилось человеческое тело.

Мэгги выглядела так, будто река перемалывала её несколько дней подряд. Пальцы были сбиты в кровь, а всё тело покрывали глубокие ссадины и тёмно-фиолетовые синяки. Лицо было разбито о речные камни, правая щека распухла, но серебряный обол всё так же лежал в её сжатом кулаке, когда мальчишки вытаскивали её на глинистый берег.

Дни слились в непрерывную череду горячечного бреда и тихой, суровой заботы травяных отваров да лукового бульона, который Элспет насильно вливала ей в рот.

Когда лихорадка наконец спала, жена мельника принесла ей «одежду».

— Держи, прикрой срам, — Элспет швырнула ей на тюфяк охапку пахнущей дымом и прелой шерстью ветоши.

Это было старое сермяжное платье, давно потерявшее первоначальный цвет и превратившееся в нечто буро-серое. Оно было сплошь покрыто грубыми заплатами из разных обрезков ткани, с подшитым холщовым подолом и заскорузлыми рукавами. Ткань оказалась колючей и жёсткой, но выбирать не приходилось. Её собственные вещи, современную куртку и джинсы, превращённые рекой в рваные тряпки, — Элспет спалила в очаге ещё в первую неделю горячки. Деревенские свято верили, что хворь въедается в ткань, и чтобы выжечь лихорадку из тела, нужно пустить её одежду по дыму.

Мэгги подпоясалась обрывком пеньковой верёвки, спрятала волосы под простой холщовый чепец и впервые посмотрела на своё отражение в ведёрной воде. Из тёмной глади на неё смотрела чужачка: со шрамом на щеке, в заплатанном мешке вместо платья, с огрубевшими руками… Но эта чужачка была жива.

Первый разговор с хозяином дома был коротким. Мельник, кряжистый, угрюмый мужик по имени Барнаби, смерил её тяжёлым, оценивающим взглядом, точно лошадь на ярмарке, и густо сплюнул под ноги.

— Ожила, значит, — буркнул он, вытирая мучные руки о грязный фартук. — Хлеб у меня не бесплатный, девка. Жрать хочешь, иди к Элспет. Не сможешь работать, пойдёшь вон. Нам лишних ртов не надо.

Мэгги молча кивнула. В этом времени у женщины без семьи, без земли и без мужчины права были точно такие же, как у бродячей собаки.

Позже, по обрывкам разговоров на кухне, она собрала для себя что-то вроде прайс-листа этого мира. Подённый батрак в страду получал пенни в день, этого едва хватало на ломоть сала и кружку кислого эля. Годовое жалование пастуха, если повезёт с хозяином, составляло десять-двенадцать шиллингов, из которых половину неизменно съедали штрафы за потравленный луг или отбившуюся от стада овцу. Тот самый хлеб, который Барнаби подавал как милостыню, стоил четверть пенни за буханку, и было почти смешно думать, что в её прежней жизни она, не задумываясь, оставляла вчетверо больше на утренний кофе навынос, который выпивала за пять минут по дороге в архив.

Ей выделили угол в дальнем сарае, полутёмном, продуваемом всеми ветрами пристрое. Первые ночи Мэгги куталась в единственное рваное веретьё, кусая губы от холода и страха. Но вместо того чтобы плакать, она действовала. За первые два месяца она выскребла этот сарай до последней сухой соломинки, залатала щели глиной вперемешку с соломой, устроила сухое ложе и принесла плоский камень, чтобы ставить единственный огарок. Её «жильё» стало чистым, насколько это вообще было возможно в средневековой деревне.

С работой тоже не церемонились. Прясть Мэгги пробовала, но тонкая нить цеплялась за заусенцы на её пальцах, рвалась, и Мэгги каждый раз вздрагивала от этого звука, будто кто-то царапал по стеклу. Это вызывало лишь раздражение Элспет, поэтому от веретена девушку быстро отстранили, перебросив на другую работу.

Каждое утро начиналось до рассвета. Мэгги чистила свинарник и коровник, выгребая тяжёлые, парящие на морозе пласты навоза деревянной лопатой. Она носила ледяную воду из реки в тяжёлых вёдрах, от которых на плечах вскоре образовались тёмные мозоли, мыла щелоком жирную посуду и доила строптивую козу.

Когда её ставили помогать при самой мельнице, работа оказывалась совсем не той тихой, механической идиллией, какой Мэгги представляла её по картинкам. Огромное колесо, приняв на лопасти напор реки, задавало ритм всему зданию: пол под ногами мелко дрожал, деревянный вал глухо постанывал в своих гнёздах, а верхний жёрнов с сухим, неотвязным скрежетом тёрся о нижний, перемалывая зерно в муку. Барнаби на слух определял, не сбился ли помол, стоило жёрнову засориться или пойти неровно, звук менялся на полтона, и он тут же орал остановить колесо, пока камень не искрошился. Мэгги подставляла холщовые мешки под жёлоб, вдыхая тёплую, сладковатую мучную пыль, что оседала на ресницах и забивалась в горло, и старалась не думать о том, что этот же самый скрежет через месяцы станет для неё таким привычным, что она перестанет его слышать вовсе.

Руки, раньше гладкие, с аккуратным оксфордским маникюром, покрылись ссадинами, огрубели, а ногти ломались под корень. Невзрачная, грязная, вечно занятая работой девка привлекала куда меньше опасного мужского внимания, и Мэгги это устраивало.

Главным её правилом стала невидимость.

Мэгги прекрасно понимала: показывать свои знания, смертельно опасно. Если бы она случайно обмолвилась об арифметике, географии или, не дай бог, о гигиене, местный приходской священник и деревенские мгновенно срубили бы её судьбу. «Девка из реки, говорит странно, знает слишком много» — идеальная формула для обвинения в ереси и сношении с нечистым.

Поэтому она притворялась глуповатой, молчаливой и покорной. Она кротко ходила со всеми на воскресную службу в местную каменную цервушку. В своей прошлой жизни Мэгги была абсолютным атеистом, но здесь она механически опускала глаза в пол. Она складывала пальцы так, как все. И ненавидела себя за это ровно столько же, сколько благодарила за то, что это её спасает. Эта фальшивая покорность стала её главной броней.

Но со временем церковная служба перестала быть для неё только представлением на публику. Здесь не было календарей и часов в привычном смысле, зато был свой, куда более живой счёт времени: Михайлов день, когда убирают ячмень, пост перед Рождеством, когда даже скотине доставалось меньше корма, день святой Агаты, покровительницы пряльщиц, когда бабы на час бросали веретёна и просто пели. Мэгги, привыкшая мерить год семестрами и дедлайнами, поймала себя на том, что начинает мыслить этим же церковным годом, не потому что уверовала, а потому что он, в отличие от её прежней жизни, хоть как-то держал время на месте.

Первое время Мэгги мучила судорожная, почти параноидальная потребность узнать: какой сейчас год?

Первая же попытка спросить об этом Элспет провалилась треском. Когда Мэгги аккуратно поинтересовалась, сколько лет прошло от Рождества Христова, жена мельника лишь вылупилась на неё, как на сумасшедшую, перекрестилась и буркнула: «Ты б ещё спросила, сколько песчинок на дне реки, безумная. Пятнадцатое лето от последнего мора, вот сколько! Перед святым Михаилом ячмень убрали, а через два месяца после Пасхи подрос твой леший».

Календарей здесь не существовало. Время измерялось урожаями, праздниками святых и годами правления королей, которых крестьяне в глаза не видели.

Мэгги пришлось действовать хитрее. Она стала осторожно подслушивать разговоры мужиков на мельнице, когда те привозили зерно, и аккуратно выпытывать у прохожих торговцев новости под видом наивной деревенской дурочки.

— А правда ли, дяденька, что на югах опять неспокойно? — лепетала она, прижимая к груди пустую корзину.

— Где неспокойно? — плевал в грязь старый заезжий угольщик. — А-а, в Херефордшире-то? Дык знамёна лорда Уорика опять видать. Говорят, йоркисты под Шрусбери обоз королевы пощипали. Сидели б дома, окаянные, лишь бы хлеб не жгли…

Имя «Уорик» ударило по вискам, как ледяной дождь. Мэгги сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, и заставила себя не поднимать глаз.

Как филолог, Мэгги замечала, как язык лгал мягче, чем жестокая реальность. «Пощипали обоз»… В её XXI веке так говорили про мелких хулиганов. А здесь, в пятнадцатом столетии, это означало только одно: разграбили, сожгли и безжалостно вырезали всю охрану.

Йоркисты… Граф Уорик… Обоз королевы Маргариты…

Как филолог, Мэгги знала достаточно, чтобы понимать: это было время больших усобиц между знатными домами, где имена герцогов и графов у власти менялись чуть ли не ежегодно, а простые люди платили за эту грызню кровью и пепелищами. Середина пятнадцатого века. Самое тёмное, беспощадное время в истории Англии.

Когда же её саму изредка спрашивали заезжие крестьяне или слуги мельника: «А ты сама-то откуда, девка? Чьих будешь?», Мэгги охватывала судорожная тревога.

Однажды она попыталась назвать маленькое местечко, которое помнила по старинным картам. — Из-под Маркли мы… — выдавила она. — Из Маркли? — насупился собеседник. — А церковный приход чей? Кому святому молитесь там?

Мэгги обожгло осознанием: она не знает приходского святого! В этом мире церковный приход был главным паспортом. Ей пришлось мгновенно изобразить глухоту, испуганно захлопать глазами и запричитать, что сгорела деревня от рук разбойников, а она от страха и удара всё позабыла. Это пронесло, но урок Мэгги усвоила навсегда: молчание, единственная гарантия выжить. Для всех она стала просто Мэгги, дурочкой из реки.

И, конечно, обол.

Серебряную монету, её единственную нить с домом и источник невероятной, пугающей силы, Мэгги спрятала с параноидальной тщательностью. В глубине своего сарая, под тяжёлым опорным брусом, она выдолбила сухим гвоздем глубокую нишу в земле, завернула серебро в кусок промасленной ветоши, засыпала землей и привалила камнем. Если бы у неё нашли древнюю монету с нечистой чеканкой и отверстием, костёр был бы обеспечен без суда и следствия.

Так прошёл месяц. Затем второй. Третий. Полгода.

Мэгги научилась жить в мире, где пахнет дымом, навозом и сыростью. Она выучила местное наречие настолько, что свободно понимала каждую брань мельника, хотя сама старалась говорить мало и коротко. Она слилась с местным пейзажем, став привычной, незаметной частью мельничного хозяйства.

Она выжила. Закалилась, стала жёстче, собраннее и хладнокровнее.

До этого момента её жизнь была предсказуема в своей жестокости: рассвет, вода, навоз, холод. И вот эта предсказуемость рассыпалась в один миг.

Со стороны реки донёсся плеск и хриплый, захлёбывающийся кашель, будто кто-то из последних сил барахтался на глубине. Мэгги замерла с ведром в руках, вглядываясь в мутную, быструю воду, ещё не подозревая, что этот самый звук через минуту перевернёт всю её тщательно выстроенную, предсказуемую жизнь.

Глава 4. На самом дне

Первое, что почувствовал Уилл, когда к нему вернулось сознание, — это удушающая вонь прелого сена, сырого дерева и немытых тел.

Он лежал на чём-то жёстком, во рту стоял мерзкий привкус ила, а голова разламывалась так, будто по ней проехался грузовик. Над ним склонились двое. Один, с огромной, всклокоченной бородой и нагнаивающимся глазом, второй, поменьше, но с дюжиной грязных бородавок на носу.

— Уберите руки! — рявкнул Уилл, судорожно отшатнувшись и едва не задохнувшись от кашля. — Не трогай! Ты знаешь, сколько стоит эта рубашка?! Это Армани! Тысяча пятьсот евро! Это брюки Hugo Boss! Руки убрал, я сказал!

Крестьяне отшатнулись. Пожилой мужик перекрестился кривым пальцем и что-то дико закричал на странном, лающем, совершенно непонятном говоре.

— Вызовите полицию! Позовите моего адвоката! — орал Уилл, вставая на дрожащие ноги. — Вы сошли с ума?! Где мой телефон?!

Для крестьян это стало последней каплей. Чужак, выплывший из реки, одетый в странные, тонкие чёрные тряпки, орал на непонятном языке, пучил глаза и выкрикивал слова, похожие на бесовские заклинания.

— Бесовы речи! Бесовы речи! — взвыл мужик с бородавками и от души заехал Уиллу тяжёлым дубовым дрючком прямо под дых.

Уилл согнулся пополам, выбитый из него воздух вырвался сиплым стоном. Второй крестьянин добавил сапогом по рёбрам. С размаху, без лишних слов. Уилла просто вышвырнули из сарая прямо в осеннюю грязь, густо перемешанную со свиным навозом.

Настоящая «Армани» встретилась со средневековой канавой.

Следующие три часа превратились для Уилла в адский бредовый сон.

Он брёл вдоль реки, замерзающий, избитый, в разорванной на груди брендовой рубашке, грязь залепила его лощёные туфли. Ноги не слушались. Он искренне верил, что это какая-то дикая постановка, розыгрыш, шоу со скрытой камерой.

К вечеру, когда туман затянул лес, Уилл увидел очертания придорожной кабацкой лачуги. Из-под низкой двери вырывался дым и гул голосов.

— Слава богу… — прохрипел он, вваливаясь внутрь. — Мне нужна помощь. Позвоните… кто-нибудь…

В кабаке воняло кислым элем, жареным салом и немытыми тушами. Разговоры мгновенно стихли. Десяток пар глаз, угрюмых, суровых, пьяных, уставились на пришельца.

Уилл попытался включить всё своё лондонское обаяние. Он прижал руку к груди, сделал шаг к стойке: — Джентльмены. Я пострадал в катастрофе. Моя семья заплатит вам любые деньги. Просто дайте мне телефон или доставьте в город…

Подвыпивший хозяин заведения, огромный трактирщик с сальной мордой, смерил его взглядом. — Эй, голубчик, ты чего лепечешь? — гнусаво хохотнул он. — Смой-ка горло, бредовый.

Ему сунули в руки деревянную кружку с мутной, вонючей бурдой. Уилл, жаждавший хоть какого-то тепла, жадно сделал несколько глотков… И мир вокруг него начал быстро расплываться. В дурманную настойку подмешали какую-то дурь-траву.

Уилл рухнул на лавку, поплыл. Он чувствовал, как чужие, липкие пальцы обшаривают его карманы.

— Что за пластина чёрная? Зеркало дьявольское? Тьфу, выкинь в канаву, не бери грех! — пробасил трактирщик, швыряя его новенький iPhone на утоптанный земляной пол.

Но затем пальцы нащупали тяжёлый, прохладный диск в потайном кармашке.

— Ого… — свистнул трактирщик, вытаскивая на свет серебряный обол. На тусклой, старинной поверхности проглядывали странные, полустёртые буквы и чудная чеканка, совершенно не похожие на привычные короны и шиллинги. Но трактирщику было не до тонкостей, серебро есть серебро. — Гляди-ка! Древнее какое! Вот это плата за эль, парень…

— Не-ет… — замычал Уилл, пытаясь поднять руку. — Это… моё… Монета…

Его даже не слушали. Полубессознательного Уилла вытащили на задний двор, как куль с картошкой. — В реку его, — сплюнул хозяин. — Обшарили, и ладно. Разорался тут, привлечёт ещё стражу. Пускай поплавает, проспаться полезно.

Раздался тяжёлый всплеск. Ледяная вода сомкнулась над головой Уилла.

Река не прощала слабости. Ледяные струи подхватили беспомощное тело, потащили по камням. Уилл захлёбывался, барахтался, судорожно пытаясь вынырнуть, но выбитые рёбра отзывались адской болью, а ядовитое зелье сковало мышцы.

Он тонул. Настоящей, страшной, глупой смертью в безымянной речке среди тёмных деревьев. Вся его успешная жизнь, карьера, статус, миллионы, девушки, костюмы Армани, всё это превратилось в пыль. Он остался ничем. Голым, раздавленным, утопающим куском мяса.

Уилл закрыл глаза, погружаясь на дно.

…Чья-то сильная, огрубевшая рука мёртвой хваткой вцепилась ему в воротник разорванной рубашки.

Его рывком потащили вверх. Уилл вынырнул, судорожно глотая воздух, кашляя и выплёвывая речную воду. Его выволокли на скользкую гальку берега, где стояло тяжёлое деревянное корыто с замоченным бельём.

Уилл упал лицом в мокрую траву, трясясь от крупной дрожи, обессиленный, не в силах даже поднять голову.

Над ним стояла девушка. На ней было буро-серое, сплошь покрытое заплатами платье, перетянутое верёвкой, из-под холщового чепца выбились тёмные пряди, а на щеке красовался глубокий шрам. В руках она держала тяжёлый деревянный валёк для выбивания белья.

Мэгги смотрела на лежащего у её ног мужчину. В его полуразорванной фирменной рубашке, в лощёных, но безнадёжно испорченных чертах лица, в этой знакомой породе она мгновенно узнала тип… Мэтт. Такой же холёный, красивый, привыкший, что мир вращается вокруг него.

Только Мэтт остался в её сытом XXI веке, а этот слизняк лежал в грязи XV столетия.

Мэгги скрестила руки на груди, окинув его ледяным взглядом. В её глазах не было ни капли жалости.

— Ты живучий, придурок, — сухим голосом произнесла она на чистом, современном английском.

И тут же осеклась, прикусив губу. Мэгги испуганно метнула взгляд по сторонам, слава богу, у реки никого не было. Она почувствовала, как язык сам тянется к привычным словам, а потом мышцы челюсти будто сжались, заставляя её с сухим хрустом перестроиться обратно на тяжёлый, тягучий местный говор.

Уилл судорожно сглотнул, со скрипом приподнял голову. Этот голос, эта интонация, этот привычный, почти родной акцент ударили по нему сильнее, чем ледяная вода. В нём вдруг снова вспыхнула крошечная, отчаянная надежда: если она говорит так, значит, мир ещё не окончательно сошёл с ума.

— Ты… кто ты?.. — выдохнул он сиплым, разбитым голосом.

Мэгги мгновенно вернула на лицо маску угрюмой деревенской девки и с усилием произнесла на корявом наречии:

— Мэгги я. А ну вставай, бродяга. И если не хочешь, чтобы хозяин тебя собакам спустил или забил до смерти за бродяжничество, закрывай пасть и бери ведро.

Глава 5. Правила сарая

— Отдала за это старьё последнюю медяшку кухарке, — сухо сказала Мэгги, бросая на сухую солому свёрток колючей, домотканой одежды. — Переодевайся, заморыш.

Уилл поморщился. Заморыш? Поймав её холодный, оценивающий взгляд, он невольно расправил плечи. В двадцать первом веке он привык, что один его прищур или ровная, идеальная ухмылка заставляли людей пойти на контакт. Но здесь эта девка смотрела на него так, словно пересчитывала кости у истощенного скота.

— Заморыш? — Уилл усмехнулся, хотя в горле от пыли всё ещё першило. В его синих глазах привычно блеснул азартный, слегка бесовский огонек. Он подался вперед, натягивая привычную лондонскую уверенность: — Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь, Мэг? Я, Уильям Уорд. И поверь мне, я свои долги отдаю. Скоро у нас тут будет всё, и нормальная еда, и нормальные условия.

Мэгги резко застыла. Рука, выхватывавшая из углов старые обрезки ткани, зависла в воздухе. В сарае повисла звенящая тишина.

Уильям Уорд.

Словно вспышка магния, в её голове мгновенно всплыл тот день в офисе. Шум кондиционеров, чашка остывшего кофе и свежий номер литературного обозрения с опубликованным отрывком книги.

« — Послушай, Мэг, да чего ты так завелась? — Сьюзан попыталась успокоить её, положив руку на плечо. — Ну, он известный журналист, ну, балуется мифологией, пишет для широкой публики…

— Балуется?! — Мэгги едва не порвала страницу, указывая пальцем на подпись «Уильям Уорд». — Я годы потратила на изучение этого направления! Я до сих пор учусь, поднимаю первоисточники, пишу статьи в научные журналы! А этот столичный писака залетает со своей книгой, делает пафосные дилетантские заявления и несет полную чушь! Он даже не ученый! Не историк! Он просто раскрученный хлыщ!»

И вот сейчас этот самый «раскрученный хлыщ» стоял перед ней в суконной дерюге. Побитый, взъерошенный, но с той же несносной ухмылкой и упрямым взглядом, удивительно напоминавшим ей Мэтта, такого же уверенного в своей безнаказанности козла.

Мэгги медленно, с тяжелым выдохом запрокинула голову и закатила глаза к самому потолку сарая, всем своим видом выражая высшую степень усталого ошеломления.

«Господи, какой же ты дебил, — подумала она. — Ты хоть понимаешь, куда попал?»

Ей не хотелось его спасать. Он бесил её своей нереалистичной уверенностью, бесил той лёгкостью, с которой привык идти по жизни. Мэгги помнила свои первые месяцы здесь: как рыдала ночью от бессилия в этой самой соломе, как ломала свой язык, как училась смотреть под ноги и сносить унижения, чтобы не быть забитой вилами. Уилл со своим столичным апломбом здесь был обречён. Пара дней, и его убьют.

И всё же… бросить его она не могла. Не только потому, что он был единственной ниточкой к её родному миру, но и потому, что в её голове зажегся главный вопрос: как он сюда попал? Если он провалился сквозь время так же, как и она, значит, между их мирами есть связь. И Уилл был единственной зацепкой.

Мэгги моментально взяла себя в руки, сжала губы и привычно натянула маску суровой, грубоватой местной девки:

— Какое ещё «Уорд»?! — прошипела она, тыча пальцем в его рваную рубашку. — Что ты мне эти дурацкие слова в нос суёшь?! Забудь это имя, если жить хочешь! Нет тут никаких Уордов. Есть бродяга безродный. И если ты перед местными так же петушиный хвост распустишь, тебя на первом же столбе повесят.

Она подхватила его цивильные вещи.

— Это я сожгу. Ни одной нитки от твоих лондонских портков остаться не должно. Завтра в четыре утра, учим местный говор.

Уилл открыл рот, чтобы выдать очередную ироничную колкость, но Мэгги перебила его, не дав вставить и слова:

— Мне в пять корову доить. Если опоздаешь или не выучишь десять новых слов, клянусь, пальцем не пошевелю, когда тебя стража заберет.

Она выскочила из сарая, и снаружи глухо звякнул засов.

Уилл остался в полутьме. Он взглянул на кусок сукна подмышкой, потом на запертую дверь. Что-то в этой девке заставляло его собранно вслушиваться в каждое её слово. В ней не было паники. Под этой грубой деревенской дерюгой проглядывал жесткий, стальной стержень человека, который прошел через ад и выжил. Уилл был профессиональным журналистом, он умел читать людей. И он с предельной четкостью понял: эта девка, его единственный шанс не сдохнуть в пятнадцатом веке.

Днём Мэгги вертелась как белка в колесе: носила тяжёлые мешки, крутила ворот у плотины и мыла посуду у кухарки. Душный воздух перед дождём густел, над навозными кучами кружила мошкара.

Ближе к обеду Мэгги решила проверить сарай, убедиться, что её незваный гость не натворил глупостей.

Отперев засов, она толкнула дверь. Пусто. В углу осталась только смятая солома.

«Идиотище! Переоделся и свалил! — похолодела Мэгги. — Ну всё, сейчас его точно в ближайшей канаве утопят или на вилы поднимут!»

Она выскочила во двор и развернулась в сторону мельницы, соображая, где искать этого лощёного дурака, как вдруг прямо мимо неё пробежал деревенский мальчишка Томми, пиная на ходу грязный камень.

— Эй, Марджери! — крикнул пацан, ухмыляясь. — Там твоего придурковатого в конюшне выпороть решили! Барнаби с него штаны спустил за наглость!

У Мэгги внутри всё оборвалось, но уже через секунду тревога сменилась сухим, строгим пониманием: «Доигрался, павлин. Я же предупреждала».

Она прибавила шаг, спеша к конюшне.

Там вовсю разворачивалось действо. Мельник Барнаби, коренастый, хмурый мужик, держал в руках ивовый прут. Уилл, стоя у столба, всё ещё пытался держать фасон. Спина прямая, подбородок вздернут, синие глаза горят, а из рта сыплется уверенный столичный напор:

— Вы нарушаете Женевскую конвенцию! Вы не имеете права! Где мой адвокат?! Я вас засужу, вы у меня без штанов останетесь! На каком процессуальном основании…

Барнаби сплюнул в солому и тяжело повернулся к подошедшей Мэгги:

— Слышь, Марджери… этот ненормальный вообще по-человечески понимает? Или только гавкает? В глаза мне смотрит да пререкается, будто барин!

Мэгги переключилась мгновенно. Она даже не замечала, как её плечи сами собой опускались, сутулясь, а голос становился тише и тягучее, этот режим включался сам, стоит только рядом появиться кому-то из деревенских. Тело знало правила выживания куда лучше головы.

Сложив руки на груди, она отыграла испуганную, сердобольную дурочку:

— Понимает, хозяин! Не обращай внимания, он больной на голову, из дальних земель. Прости его, он больше не будет!

— Ты мне не указывай, девка! — рявкнул Барнаби. — Наплодили умников. Вот выпорю его сейчас в назидание, чтобы языком не мелил и знал свое место, а ты иди работай!

…И выпорол. Без злобы, но от души и размашисто.

Уилл впервые в жизни лежал лицом в жесткой соломе, сжав зубы до хруста и впившись пальцами в труху. Свист прута, ожог на спине, и в эти секунды из его головы вылетела вся шелуха. Он вдруг понял, что все его статьи, интервью и умение находить слабые места в аргументах здесь не стоят даже щепотки соли. Его главный инструмент, язык, превратился в бесовские заклинания, а умение читать людей не помогало, потому что он не понимал ни правил, ни ставок. В пятнадцатом веке его интеллект без знания местной жизни был абсолютно бесполезен.

Когда Барнаби ушел, в конюшне повисла тяжелая тишина.

Мэгги подошла ближе. Вся её «дурашливая» маска слетела. Она молча поставила перед носом Уилла глиняный горшочек с вонючей мазью из козьего жира и трав.

Уилл медленно поднял голову. На губе запеклась кровь, лицо было вымазано в пыли, но в его ярко-синих глазах не было детской обиды или сломленности. Там пробивался жесткий, трезвый азарт человека, который только что понял правила игры.

— Специфический у вас тут прием… — выдохнул он сквозь зубы, скривившись от боли, но всё же пытаясь удержать на губах кривую, твёрдую ухмылку.

Мэгги окинула его долгим взглядом. «Эта ухмылка… упрямая, глупая, но живая, — мелькнуло у неё в голове. — Пусть держится за неё, пока может. В этом веке улыбка, тоже оружие, если знаешь, когда её показывать».

— Меньше языком трепли, — строго сказала Мэгги, глядя на него сверху вниз. — Помажь спину и марш в сарай. Завтра начинаем учиться. Второй раз я тебя отсюда вытаскивать не стану.

— Благодарствую, — прохрипел Уилл ей вслед, честно пытаясь блеснуть выученным накануне местным словом. Правда, вместо «хлеба», который он собирался вежливо попросить на завтра, у него вырвалось совсем другое слово, то, которым тут называли навоз. Мэгги замерла в дверях, обернулась, смерила его долгим взглядом и молча закатила глаза.

Она развернулась и пошла к выходу. Уилл смотрел ей вслед, сжимая в кулаке глиняный горшок. Боли в спине это не уменьшало, но где-то в глубине души он отчетливо понимал: с этой девкой он не просто выживет, они ещё заставят этот пятнадцатый век играть по их правилам.

Глава 6. Уроки английского в четыре утра

Ему снилась Стефани.

Тепло её плеча, шёлковая простыня, рассеянный свет сквозь панорамные окна пентхауса и едва уловимый аромат её дорогого парфюма. Снилось, как он неторопливо проснется ближе к полудню, спустится на кухню, где на столе уже ждет свежесваренный эспрессо, горячий сэндвич и пышная яичница с авокадо. Потом, привычный ритуал: идеальный костюм от Armani, прохладный кожаный салон люксового авто и неторопливая поездка в редакцию под тихий джаз из колонок…

Кто-то грубо толкнул его в плечо.

— Вставай, заморыш.

Уилл судорожно вдохнул, пытаясь удержать ускользающее тепло сна, но вместо аромата кофе в нос ударила лютая, промозглая вонь прелой соломы, козьего жира и сырости. Спина отозвалась тупой, тугой болью, выпоротая кожа под засохшей мазью натянулась, как барабан.

Он открыл глаза. Никакого пентхауса. За дверью, непроглядная, зябкая чернь четырёх часов утра.

Над ним стояла Мэгги. В её руке трещала и чадила восковая свеча, отбрасывая на её сухое, невозмутимое лицо длинные, пляшущие тени. Она спала здесь же, в противоположном углу этого сарая, и давно привыкла подрываться до рассвета без всяких будильников. Мэгги смотрела на него сверху вниз, холодно, без единой капли сочувствия к его разбитым иллюзиям.

— В четыре пятнадцать начинаем, — сухо проронила она, поставив свечу на перевернутое ведро. — В пять я ухожу доить коров. У тебя пятнадцать минут, чтобы прийти в себя и перестать хлопать глазами.

Уилл сел на соломе, тяжело дыша и сжав виски ладонями. Голова гудела, тело ломило от холода. Он уставился на Мэгги бессмысленным взглядом человека, который только что провалился из комфортного рая прямо в средневековый ад.

— Ты… ты хоть когда-нибудь спишь? — выдохнул он хриплым, спросонья севшим голосом.

— Сплю, когда не нужно спасать идиотов от виселицы, — огрызнулась Мэгги, усаживаясь напротив на низкую скамеечку и подтягивая к себе сухую ветку. — Садись ближе к свету. Время пошло.

Уилл, морщась, подтянулся ближе. Он всё ещё выглядел взъерошенным и помятым, но журналистский инстинкт уже начал пробиваться сквозь туман сна.

— Итак, — Мэгги постучала веткой по земляному полу. — Первое и главное правило: всю свою бесовскую тарабарщину забудь и не вытаскивай, иначе тебя сожгут или повесят на первом же столбе. Если к тебе обращается кто-то старше по статусу, стражник, староста, мельник, ты не качаешь права. Ты смотришь в землю. Не в глаза, дурак! В землю. Чуть пригибаешь плечи и говоришь: «Да, хозяин» или «Как прикажете, милостивый сударь».

Уилл скривился, словно проглотил лимон: — В землю? Я? Мэг, я в Лондоне с мэром на «ты» разговаривал.

— В Лондоне? — Мэгги на секунду вытаращила глаза, изобразив наигранное, диковатое изумление деревенщины XV века. — Ты чо, в Лондоне был? А чо тогда тут забыл, да ещё мордой в грязи валялся? Кому чешешь, дурак! Слушай, чо я говорю, иначе сдохнешь в первой же канаве.

Уилл посмотрел на неё, на её сухие, сжатые в нитку губы, на тяжелый, немигающий взгляд, и до него дошло. Она не шутит. Этот мир не станет терпеть его иронию, а эта девка не станет нянчиться с его эго. Он реально сдохнет, если и дальше будет балаганить.

Он зажмурился, сделал глубокий вдох и на секунду закрыл лицо руками. Затем выпрямился. Его синие глаза вспыхнули, цепко, собрано. Горечь и спесь отступили, уступив место профессиональной въедливости.

— Повторяй за мной, заморыш, — уже спокойнее, но всё так же строго продолжила Мэгги: — «Милостивый сударь». Нет, рожу проще делай и убирай словечки городские!

— «Милостивый сударь…» — произнес он, попытавшись скопировать её тягучую, слегка гнусавую интонацию.

Мэгги на секунду замерла, сдвинув брови. Он моментально уловил нужный тон.

— Уже лучше, — сухо буркнула Мэгги. — А теперь слушай сюда. Чтобы говорить как мы, слушай и молчи. Если не знаешь слов, не понимаешь, молчи и кивай. Отвечай только: «Да, господин». Забудь все свои мудрёные словечки. Местный люд разговор короткий любит: да, нет, пошёл вон. Чем меньше твой язык мотается, тем дольше башка на плечах продержится.

Уилл слушал её, улавливая не просто слова, а сам принцип выживания в этой среде. Для человека, привыкшего зарабатывать именно своим красноречием, задача казалась дикой, но логика Мэгги была железобетонной.

За окном начало быстро светлеть. Серое предрассветное марево просочилось сквозь щели в досках.

Мэгги поднялась со скамейки и задула свечу.

— Время, — сказала она. — Я на утреннюю дойку. Потом приду и скажу, что будешь делать по хозяйству. И заруби себе на носу: кто не работает, тот не ест. А ещё таких секут на конюшне.

Уилл поморщился. Спина всё ещё онемело зудела, но мазь действительно помогала, адская жгучая боль сменилась тупым, терпимым натяжением.

Она уже направилась к выходу, когда Уилл тихо позвал:

— Мэгги…

Она остановилась и обернулась.

— Спасибо, — сказал он с уважением.

Он наконец отчетливо понял, что она спасает его, тратит на него драгоценное время и скудные ресурсы, ведь могла просто поспать лишний час перед тяжелым днём. И он был ей за это искренне благодарен.

Мэгги посмотрела на него внимательно, кивнула и вышла, притворив за собой тяжелую дверь.

Уилл остался один в зябкой полутьме. Он медленно откинулся на солому и заново прокрутил в голове утренний разговор. Никаких загадок, обычная местная девчонка, которая просто спасает его от дурости и собственной гибели, рискуя при этом собственной шкурой.

«Ладно, Мэг, — мысленно усмехнулся он, сжимая горшок с мазью. — Спасибо, что живой. Поиграем по твоим правилам. Пока что».

Мэгги вернулась ровно через три часа. Тяжелая дверь сарая отворилась, впуская полосу слепящего утреннего света и густой запах прогретой земли, а она лишь устало потерла занемевшую от работы шею и тяжело вздохнула.

Пройдоха спал сном младенца, раскинувшись на соломе, размеренно и глубоко.

«Вот жеж гад», — с раздраженным умилением подумала она, глядя на его безмятежное лицо. Ей самой уже давным-давно казалось, что после утренней дойки прошла целая вечность, а этот городской барин дрых так, будто оказался на курорте.

Мэгги решительно подошла к нему и бесцеремонно толкнула носком грубого башмака в бок.

— Хватит дрыхнуть, пройдоха. Пошли работать.

Уилл заворочался, с трудом разлепил глаза и, всё еще находясь где-то на границе сладкого сна, ошарашенно уставился на неё. Спина и плечи после вчерашней порки ныли с новой силой, а в животе предательски урчало.

— А как же завтрак? — спросил он сонно, хрипло и жалобно протягивая гласные.

Мэгги даже бровью не повела.

— Ешь сейчас. На, выпей молока.

Она сунула ему в руку тяжелую глиняную кружку, от которой еще шел легкий пар парного молока, а затем, ловко вынув из глубокого кармана льняного фартука заветренную краюху серого хлеба, решительно положила её прямо сверху кружки.

— Это всё, — жестко отрезала она, не терпящим возражений тоном. — Быстро ешь, и пошли.

Уилл не стал спорить, голод и вчерашняя взбучка сделали своё дело. Сев на соломе, он жадно припал к кружке, махом осушив её наполовину, а затем принялся за грубый, плотный хлеб. Быстро расправившись с незамысловатым перекусом, он отставил пустую посуду на балку, сглотнул слюну, поднялся на ноги и тяжело поплелся за ней.

Она повела его в коровник, мрачное, просторное помещение, где воздух буквально висел от плотной смеси аммиака, навоза и теплого парного дыхания десятка голов скота.

Мэгги остановилась у дальней стены, где в полумраке высились горы слежавшегося навоза, и с глухим стуком бросила на дощатый пол тяжелую совковую лопату и старые вилы с обломанным зубцом.

— Держи, — коротко бросила она. — Твои новые лучшие друзья на ближайшие пару часов.

Уилл остолбенел. Он посмотрел на инструмент, потом на горы навоза, от вида и запаха которого у него моментально защипало в носу, а к горлу подступил горячий ком.

— Погоди, — сипло выдавил он, отступая на шаг назад. — Ты серьёзно? Я… я журналист! Я статьи пишу, интервью беру и расследования веду, а не… это!

— В твоем Лондоне, может, только языком чесать и умеют, а здесь жить надо, — безжалостно перебила его Мэгги, сложив руки на груди. — Выбирай: либо ты берешь вилы и разгребаешь стойла, пока хозяин не опомнился, либо он решает, что дармоеды ему не нужны, и тебя сдает старосте. А уж староста быстренько объяснит местным стражникам, кто ты такой и почему у тебя ни имени, ни документов.

Она наклонилась к нему ближе, глядя в глаза с ледяным прищуром: — Быстро берешь железо в руки. Или думаешь, в замке лорда поселился? Греби навоз, заморыш.

Уилл тяжело сглотнул. Внутри всё сопротивлялось, бунтовало привычное эго сотрудника солидного столичного издательства, но холодный рассудок, уже наученный горьким опытом, взял верх. Он сглотнул кислую слюну, подошел и взял в руки тяжелую лопату.

Мэгги одобрительно, едва заметно хмыкнула уголком рта, развернулась и пошла к дальним стойлам, бросив через плечо: — Работай давай. Увидишь, как начнешь махать, и вони меньше станет, и спина быстрее отвалится.

К вечеру душный, тяжелый предгрозовой день наконец сменился сизой прохладой. В людской кухне при большой усадьбе зажиточного крестьянина, с её просторным хозяйством, собственной мельницей и уходящими вдаль полями, было шумно. Пахло прелым сеном, похлёбкой из чечевицы и немытыми телами. Рабочие, коренастые, угрюмые мужики и усталые бабы, сидели за длинным, нестёганым дубовым столом, стуча деревянными ложками по мискам.

Уилла Мэгги привела с собой, усадив на самый край скамьи в тёмном углу. Он молчал, послушно уставившись в свою миску и играя роль малохольного дурака, как Мэгги его и представила. Сама она здесь птицей высокого полёта не была: помогала хозяйской жене, той самой суровой бабе, что когда-то её выходила, и тянула всю самую грязную, тяжёлую подённую работу с утра до ночи.

Сам Уилл исподлобья внимательно изучал обстановку. Но больше всего он наблюдал за Мэгги.

Мэгги играла свою роль хорошо. Послушно наклоняла голову, тихо благодарила за краюху сушёного хлеба, двигалась плавно и незаметно, словно сливаясь с серыми бревенчатыми стенами.

Уилл подметил, как на Мэгги заглядывается Джон, помощник мельника. Потёртый льняной фартук, сутулые широкие плечи, бычья шея и тяжелое, краснолицее крестьянское лицо. Мужик был грузен, широк в кости и всё время нарезал круги возле их края стола, то и дело бросая на Мэгги липкие, потеплевшие взгляды. Проходя мимо, он тяжело опустил на стол рядом с её миской небольшое, но спелое, румяное яблоко. Джон неуклюже ухмыльнулся ей и пошёл дальше к выходу.

Мэгги на секунду замерла. На её строгом лице пробилась мягкая, кроткая улыбка, совсем не та суровая гримаса, которую видел Уилл.

— Спасибо, Джон, — тихо, почти шёпотом проговорила она ему вслед.

Уилл, наблюдавший за этой картиной, чуть наклонился к ней. В его синих глазах блеснул привычный, ироничный огонек.

— Мутишь с ним? — чуть слышно шепнул он ей на ухо, пока мужики на другом конце стола громко спорили из-за улова.

— Нет… — на автомате ответила Мэгги и тут же осеклась.

Слово вылетело раньше, чем сработал защитный рефлекс. Её рука сама скользнула в складки фартука, будто тело знало, что делать, раньше головы. Она даже не успела подумать, просто спрятала дрожь, как прячут нож в сапог, когда рядом стражник. Сердце забилось где-то в горле, обжигая холодом. «Твою мать, — пронеслось в голове. — Он понял. Он не идиот». Она быстро взяла себя в руки, потупив взгляд в тарелку, и старалась унять дыхание. На Уилла она смотреть боялась.

«Мутишь».

Сленг из двадцать первого века. Слово, которое местная крестьянская девка из пятнадцатого столетия не просто не могла знать, она должна была счесть его бесовской тарабарщиной и переспросить! Но Мэгги поняла его моментально. Без паузы. Без перевода.

Тогда, у реки, когда он полуживой валялся в грязи, сознание едва теплилось в нём, и разобрать её слова сквозь бред и боль он просто не мог. Но сейчас Уилл был в полном порядке. Его обостренное профессиональное чутьё сработало мгновенно.

Он не улыбнулся и не стал ничего спрашивать. Но внутри что-то тихо щёлкнуло, как замок, который наконец поддался. Она поняла его с полуслова. Не переспросила, не вытаращилась, не сочла бесовщиной. Значит, уже встречала кого-то похожего. Может, даже не одного. И если она знает, как с такими разговаривать, значит, тут есть какой-то порядок, какие-то правила. А если есть правила, их можно изучить. И выбраться.

Мэгги сжала челюсти так, что на скулах желваки заходили ходуном. Она медленно взяла яблоко, сжала его в кулаке и почти не разжимая губ процедила:

— Ешь свою похлёбку, заморыш.

Уилл не ответил. Он просто сидел, спокойно доедая еду, но внутри него уже всё перестроилось. Теперь он знал: она не просто местная крестьянка. Она, его ключ к этому миру, его главная надежда. И он будет терпеливо ждать, пока она ошибётся снова.

В этот момент за соседним столом громыхнула скамья. К ним тяжело шагнул один из старших рабочих, сухой, бородатый мужик с потрескавшимися от тяжелой работы руками. Он уперся тяжелым взглядом в Уилла и сплюнул на земляной пол:

— Слышь, новенький. Ночевать с завтрашнего дня будешь в общем бараке с поденщиками, нечего тебе в хозяйском сарае околачиваться. Там наша Мэгги одна ночлежку держит, не положено бабам с приблудными мужиками под одной крышей спать. Понял?

Уилл лишь молча кивнул, потупив взгляд в деревянную миску, как Мэгги его и учила. Но в его глазах больше не было растерянности, там полыхал холодный, цепкий азарт журналиста, напавшего на след самой громкой сенсации в своей жизни.

Глава 7. Наука выживания

Шли дни. Спина Уилла зажила быстрее, чем гордость.

К исходу первой недели он уже не путал вилы с граблями и научился с одного взгляда отличать старосту от простого батрака, по тому, кто кому первым кланяется. Он выучил, что «хозяин» — это не всегда мельник Барнаби, а «милостивый сударь» произносится с такой интонацией, будто это не обращение, а извинение за сам факт своего существования. Мэгги гоняла его по хозяйству с рассвета дотемна: то приставляла к колке дров, то отправляла таскать воду, то, с особым садистским удовольствием, заставляла чистить свинарник, приговаривая, что «журналистам полезно нюхать правду, а не просто её писать».

Языковые уроки в четыре утра тоже не прекращались. Уилл на удивление быстро схватывал местный говор, сказывалась профессиональная привычка ловить чужую речь на лету, годами тренированная на интервью с самыми разными людьми. Через неделю он уже мог сойти за деревенского дурачка из дальнего прихода, молчаливого, туповатого, но безобидного. Хуже давалось другое: отучиться смотреть людям в глаза и, самое сложное, отучиться смотреть вообще.

Проблема была в том, что Уилл оставался журналистом до мозга костей. Даже здесь, даже сейчас. Его глаз, тот самый, что годами выхватывал из толпы нужную деталь для статьи, — не желал выключаться. Он разглядывал людей, а не просто скользил по ним взглядом, как делали местные. Морщины кузнеца, выдающие историю каждого шрама. Особенный узел, которым женщины подвязывали платок, по нему, оказывается, можно было определить, из какой она деревни. Медные кольца на пальцах у одной из скотниц, потемневшие, явно доставшиеся от бабки. Уилл не мог удержаться и просто смотрел, с тем самым цепким, чуть прищуренным вниманием, с которым когда-то разглядывал министров на пресс-конференциях.

В пятнадцатом веке это внимание читалось совсем иначе.

На шестой день, ближе к полудню, Мэгги отправила его к колодцу, набрать воды для кухни. Там, полоскали бельё три женщины: молодая, светлобровая Джоан, вечно всем недовольная тётка Уна и ещё одна, помоложе, которую Уилл видел впервые. У неё была странная, будто нарочно выбритая полоса надо лбом, Мэгги как-то обмолвилась, что так когда-то отмечали переболевших оспой, чтобы издалека было видно чистую кожу под платком, если кто присматривает невесту.

Уилл застыл с вёдрами в руках, разглядывая эту деталь с чисто профессиональным любопытством. Ему это было по-настоящему интересно, как обозреватель дурацких лондонских светских хроник, он всю жизнь ловил именно такие подробности, которые потом делали статью живой.

Он смотрел слишком долго.

— Ты чего уставился, кобель? — рявкнула тётка Уна, выпрямляясь над корытом с бельём.

Уилл моргнул, не сразу поняв, что вопрос обращён к нему.

— Я… нет, я просто разглядывал вашу… эээ… полоску на лбу, — выпалил Уилл, и уже на середине фразы понял, что сказал что-то совсем не то. Прозвучало это так, будто он открыто и нагло комментирует её внешность.

— Он просто пялится, бесстыжий! — тут же подхватила Джоан, уперев мокрые красные руки в бока. — Строит из себя дурачка, а сам глазами так и шарит!

— Да я не… — начал было Уилл, но тётка Уна уже выпрямилась в полный рост, и в её руке нехорошо блеснул мокрый деревянный валёк для выбивания белья.

— А ну пшёл отсюда, кобелина! — гаркнула она и с размаху приложила его вальком поперёк плеч.

Уилл охнул и шарахнулся в сторону, но третья женщина, та самая, с приметной полосой надо лбом, восприняла происходящее как личное оскорбление и, подобрав юбку, кинулась следом с явным намерением добавить.

— Совсем стыд потерял, заезжий! На порядочных девок скалится!

Уилл, спасая жизнь и остатки достоинства, кинулся бежать через двор, роняя пустые вёдра. За спиной летели гневные крики и, вот это было по-настоящему обидно, смех. Смеялись не только женщины у колодца. Смеялась вся усадьба.

Мэгги, вышедшая на шум с охапкой хвороста, увидела всю картину целиком: несущегося со всех ног Уилла, размахивающую вальком тётку Уну в погоне за ним и хохочущих зевак вдоль забора.

Она не бросилась его спасать.

Она села прямо на поленницу и хохотала так, что по щекам потекли слёзы, а хворост посыпался на землю.

— Мэгги! — взвыл Уилл, влетая за угол сарая и прижимаясь спиной к бревенчатой стене, будто это могло его защитить. — Ты чего ржёшь?! Помоги!

— Не могу, — простонала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Не могу, заморыш, дай отдышаться!

— Меня чуть не убили!

— Тебя чуть не отходили вальком за то, что ты битый час пялился на девок у колодца, — поправила Мэгги, всё ещё содрогаясь от смеха. — И правильно! В своём Лондоне ты, может, и глазел на всех подряд, а тут это последнее дело. Смотреть в упор на чужую бабу, всё равно что лапать её на глазах у мужа. Хочешь, чтобы тебя точно на вилы подняли, продолжай в том же духе.

Уилл медленно сполз по стене сарая на землю, потирая ноющее плечо, то самое, ещё не до конца забывшее ивовый прут Барнаби.

— Я не… — он замолчал, подбирая слова. — Я просто разглядывал. У неё платок так завязан… и полоса надо лбом… Мне было интересно, откуда это.

Мэгги вдруг перестала смеяться. Она посмотрела на него внимательнее, будто увидела что-то новое.

— Оспа, — коротко сказала она. — Полосу выбривают, чтобы показать чистую кожу, когда сватают. Обычай такой, испокон веков в здешних местах повелось.

— Вот видишь, — Уилл слабо усмехнулся, всё ещё морщась от боли в плече. — Я не пялился. Я собирал материал.

— Ты дурак, вот кто ты, — фыркнула Мэгги, но в её голосе впервые не было привычной колючести, было что-то похожее на уважение. Она протянула ему руку и рывком подняла на ноги. — Только запомни: здесь никому не интересно, что там у тебя в голове происходит. Здесь важно, что видят снаружи. А снаружи ты сейчас, деревенский дурень, повадившийся глазеть на баб. Ещё раз так вляпаешься, я тебя вытаскивать не побегу.

— Понял, — покорно кивнул Уилл, отряхивая рубаху. — Смотреть в землю. Молчать. Кланяться.

— И вёдра подбери, — добавила Мэгги, кивнув на укатившиеся к забору вёдра. — А то без воды останемся, и тогда уже я тебя вальком огрею.

Уилл поплёлся собирать вёдра, всё ещё слыша за спиной смешки со двора. Но, потирая гудящее плечо, он вдруг поймал себя на мысли, что смех, даже над ним самим, здесь звучал совсем иначе, чем в лондонских редакциях. Не хищно, не с прицелом на чужую слабость. Просто по-человечески.

К вечеру того же дня он уже знал: в этом мире выживание складывается не из громких слов и не из умения находить слабое место в чужом аргументе. Оно складывается из того, куда ты смотришь, кому кланяешься и когда молчишь.

Науку он усвоил. Хоть и вальком по плечам.

Глава 8. Чужие правила

Утро седьмого дня пахло кислым брожением, прелым сеном и откровенной каторгой.

Уилл проснулся в общем бараке, длинном, сколоченном из толстых сырых брёвен сарае, где на двухъярусных нарах теснилось с десяток сезонных работяг. Воздух здесь был густым, тяжелым от храпа, запаха немытых тел и дешёвого табака. Спина после вчерашнего махания лопатой ныла так, будто по ней прошлись катком, но тупая утренняя боль в теле уже казалась привычным фоном, на который мозг старался не обращать внимания.

Переодевшись в грубую, колючую льняную рубаху, которую ему выдали накануне вместе с деревянной миской, он вышел на широкий хозяйский двор.

Солнце ещё не до конца поднялось над крышами усадьбы, окрашивая низкое небо в блеклые, грязновато-золотые тона. Вокруг уже кипела жизнь: скрипели телеги, мужики таскали мешки с зерном, а где-то у колодца бабы громко переругивались из-за пролитой воды.

Уилл зябко повёл плечами, сунув руки в карманы штанов, и попытался незаметно высмотреть Мэгги.

Она нашлась у коровника. Мэгги привычно, с пугающей механической чёткостью тащила тяжёлое деревянное ведро, наполненное до краёв пенистым молоком. На её лице застыла привычная маска деревенской работницы, угрюмой, сосредоточенной и ни с кем не желающей разговаривать.

Но Уилл теперь видел сквозь эту маску. После вчерашнего вечера он знал: каждый её жест, каждый выверенный шаг и даже то, как она держала плечи, всё это было хорошо отточенной защитой. Броня, которую она носила уже давно.

Он направился прямо к ней, стараясь шагать ровно, без прежней городской развязности, но и не сгибаясь в три погибели, как требовали местные приличия.

— Эй, местная, — негромко позвал он, преграждая ей путь у дверей навеса.

Мэгги остановилась так резко, что молоко едва не плеснуло через край. Она с презрительным раздражением покосилась на него, оглядываясь по сторонам, не видит ли кто лишний.

— Чего тебе, заморыш? — бросила она сквозь зубы, не сбавляя холодного тона. — Работы мало? Иди зерно перебирай, пока мельник не взбеленился.

— Работа подождёт, Мэг, — Уилл чуть наклонился к ней, понизив голос до шёпота. В его синих глазах не было и следа вчерашнего страха или растерянности, только чистый, холодный интерес. — Я тут подумал о вчерашнем. «Мутишь» — хорошее словечко. Современное.

Мэгги едва заметно вздрогнула. Её рука сама скользнула в складки фартука, будто тело знало, что делать, раньше головы. Она уже проходила через это, там, у стола, когда слово впервые сорвалось с её губ. «Он всё помнит», — пронеслось в голове. Она быстро взяла себя в руки, потупив взгляд в землю, и старалась унять дыхание. На Уилла она смотреть боялась.

Мэгги сжала челюсти так, что на скулах желваки заходили ходуном. Она прошипела, цедя слова сквозь зубы на тяжёлом, тягучем местном наречии, которое в её устах звучало для него жутко и чужеродно:

— Ты больно борзо ученый стал. Только ты забываешь одну вещь. Здесь за длинный язык не в угол ставят. Здесь за него живот распарывают. Ежели думаешь, будто собеседника по душам сыскал, дурень, так ты в самую пропасть летишь.

— Я не ищу собеседника. Я ищу выход, — твёрдо ответил он на том же местном наречии, глядя ей прямо в глаза. — И раз уж ты здесь не первый день, значит, знаешь правила этой игры лучше меня. Кстати, раз уж мы заговорили… какой сейчас год?

— Год? — Мэгги усмехнулась, качнув головой, словно он спросил какую-то деревенскую глупость. — Пятнадцатый.

— Пятнадцатый чего? — не отставал он. — От Рождества? От основания Рима?

— Ты чудной, заморыш, — она пожала плечами, поправляя край фартука, и говорила с той лёгкой снисходительностью, с какой местные всегда объясняют горожанам их же глупость. — Мы тут не по-вашему считаем. По-здешнему. Пятнадцатый год, как чума сожрала последние деревни за холмами. С тех пор и ведём. Нам королевские даты ни к чему, у нас свой счёт.

Уилл замер. Осознание полного информационного вакуума накрыло его с головой, здесь не было ни хронологии, ни точек опоры, ни единой привычной системы координат. Только бесконечный отсчёт от чумы. Он не видел в ней никакой загадки или иномирности, для него она была стопроцентно своей, местной девкой, укорененной в этом жутком времени по самые уши.

Мэгги подхватила ведро обратно, бросив на него суровый взгляд: — Помогает тебе твоё знание дат? Хватит глазеть по сторонам.

— Ладно, — сглотнув ком в горле, выдавил Уилл. — Ты помогаешь мне выжить, я не мешаю тебе оставаться в тени. Идёт?

Мэгги молчала несколько секунд. Ветер трепал её выбившиеся из-под платка пряди волос, на лице застыла маска жёсткого расчёта. Она оценивала риски так же привычно, как когда-то оценивала балансы в корпоративных таблицах или сюжетные арки в черновиках. Этот самоуверенный журналишка был прав: тянуть его за собой было смертельно опасно, но оставить одного, ещё опаснее, потому что он обязательно наломает дров и спалит их обоих.

— Ладно, — наконец выдавила она, резко разворачиваясь вместе с ведром. — Правило первое, умник: никогда, слышишь, никогда больше не говори со мной так на людях. Правило второе: сегодня вечером, после заката, когда все уйдут в бараки, жди меня у задней стены мельницы.

Она бросила на него последний предупреждающий взгляд и шагнула в тень коровника, бросив напоследок:

— А теперь, марш за лопатой. Время пошло.

Глава 9. Тень за мельницей

Ночь опустилась на усадьбу быстро, укутав её липкой, осязаемой темнотой. Запахи прелого навоза, мокрой соломы и кислого сидра смешались с ночной сыростью. В деревянных бараках давно стихли тяжёлые разговоры, и только глухой, раскатистый храп десятков уставших за день мужиков доносился из щелей между брёвнами.

Уилл выскользнул наружу бесшумно, стараясь не скрипеть половицами.

Задняя стена старой деревянной мельницы утопала в абсолютной тьме. Лопасти гигантского колеса, неподвижно застывшие на фоне тёмного неба, казались зловещими силуэтами доисторических чудовищ. Холодный ночной ветер пробирал до костей, заставляя плотнее кутаться в грубую шерстяную накидку.

Она ждала его в тени выступа. Мэгги стояла, прислонившись спиной к брёвнам, скрестив руки на груди, и её лицо едва угадывалось в полумраке.

— Дождался, — тихо, без приветствия бросила она, но в голосе не было привычной агрессии, лишь усталая деловитость. — Ну, выкладывай, умник. Чего тебе от меня надо?

Уилл шагнул ближе, опираясь ладонью о шершавое бревно мельницы. Голос его звучал низко, цепко, в нём звенела та самая журналистская хватка, от которой в прошлой жизни зависели судьбы эксклюзивных расследований.

— Ты не просто крестьянка, Мэг. Хватит ломать комедию. Я хочу знать, откуда ты знаешь те слова? Я ведь понял, что ты меня понимаешь почти сразу: остальные на меня глаза пучили, но ты… ты нет.

Мэгги медленно подняла голову. В темноте блеснули её глаза, холодно и насмешливо. Она ни капли не испугалась его напора.

— Откуда язык? Откуда надо, оттуда и будет, — резко бросила она, переходя на жёсткий местный говор. — Более тебе и знать не надобно. Я не из здешних мест, не местная я. Нашу деревню прошлой весной сожгли дотла, когда люди Уорика сошлись с псами герцога. Чёрт его знает, как звали того вельможу, все они собаки бешеные, псы поганые. Деревню-то не брали как крепость, нет. Её просто смели по дороге, как сноп соломы сметают с поля. Для них это был пустяк, а для нас, конец света. Я помню, как крыша над нашей избой сначала почернела, а потом вспыхнула изнутри, будто сама земля решила нас выжечь. Я бежала босиком по холодной росе, а в руке сжимала только тряпичную куклу сестры, и даже её потом бросила, когда стало нечем дышать от дыма. Никто потом и не вспомнил, что там была деревня. В летописях напишут про победу да про павших лордов, а про нас, ни слова. Мы просто стали дымом над полем. Сбежала я, чудом живой осталась, пока мужики рубились да дворы потрошили. Добралась сюда, прибилась к этой усадьбе. Так что у меня свои раны свежие, и душу мне не выворачивай. Хочешь жить спокойно, не тревожь меня расспросами.

И вот ещё что…

Она замолкла, как бы обдумывая, говорить ли дальше. Мэгги выдержала паузу в пару минут, прикинув, что для эффекта достаточно, и продолжила:

— Знавала я раньше одного такого же шибко умника. Тоже мне, шёлком по губам мазал, всё расспрашивал, всё до правды докопаться норовил.

Уилл резко напрягся. Внутри него всё оборвалось. До него? Здесь уже был кто-то из его мира?

— Где он? — выпалил Уилл, подавшись вперёд, хватаясь за этот призрачный шанс как за соломинку. — Кто он?! Где он сейчас?

Мэгги горько и коротко хохотнула, прерывая его на полуслове:

— Где он? Повесили дурака, вот где. Слушать надо было умных людей, а не языком трепать про свои столичные замашки. Пришёл тут один… такой же чистенький, кричал бесовские речи. Ну его и повесили. А я говорила ему…

Мэгги тяжело вздохнула, и в этом звуке послышалось столько глухой, выжженной усталости, что Уилл на секунду осёкся.

— Когда… когда это было? — хрипло выдавил он.

У него мгновенно пересохло во рту, а по спине побежали ледяные мурашки. В этот момент Уилл впервые со всей жуткой ясностью осознал: перед ним не просто локальная байка или угрюмая крестьянская страшилка. Здесь за слова, за лишний вздох, за чужой язык действительно вешают. И точно так же, на том самом холме, могут вздернуть его самого. Эта мысль ледяными тисками сжала горло, отбивая всякое желание спорить.

— Да, давненько, рожь уж поспела да урожай успели собрать, как его нет, — бросила она, отводя взгляд в темноту. — С тех пор дерево на холме долго пустуя стояло. Тебе-то какая печаль о нём тосковать? Тоже захотел компанию составить, трубадур криворотый?

— Трубадур криворотый? — удивился Уилл, машинально приложив пальцы к губам. — У меня вообще-то всё нормально со ртом вроде.

— Если не перестанешь поясничать, начнутся проблемы, — угрожающе прошептала Мэгги, в её голосе зазвучал такой металл, что Уилл мгновенно осёкся.

Мэгги шагнула к нему так близко, что Уилл почувствовал запах прелой шерсти и холодного ночного ветра от её одежды. В её глазах мелькнула опасная искра.

— Не твоё собачье дело, сколько их тут было и кто куда шёл, — прошипела она шёпотом, разрезая ночную тишину. — Запомни раз и навсегда, заморыш: здесь чужие не приживаются. Либо ты молчишь в тряпочку, пашешь как проклятый и молишься, чтобы тебя не заметили, либо заканчиваешь свои дни на том самом суку. Третьего не дано. И если ты думаешь, что я буду каждый раз сопли тебе подтирать, когда ты решишь блеснуть своим королевским остроумием, ты глубоко ошибаешься.

Она развернулась на каблуках, собираясь уходить в темноту к своим баракам, но Уилл тихо бросил ей в спину:

— Постой.

Мэгги замерла, не оборачиваясь.

— Ты сказала, что ты местная, — продолжил он спокойным, ровным голосом, в котором пропала всякая ирония. — Но откуда-то ты знаешь и его язык, и мои слова, и понимаешь, кто мы такие. Какие у вас были отношения?

Мэгги поняла: это шанс соскочить, только бы сказать убедительно. Она стояла неподвижно несколько секунд. Плечи её напряглись, а пальцы рук крепко сжались в кулаки. Не оборачиваясь, она бросила через плечо холодный, режущий ответ:

— Тебя, заморыш, не касается. Последний раз повторяю: не лезь, и будешь жить. Возможно, долго, и даже, может, счастливо. Спокойной ночи, трубадур.

И она растворилась в предрассветной темноте, оставив Уилла одного у скрипучего колеса старой мельницы.

Глава 10. Холодный расчёт и тёплая монета

Утро выдалось свинцовым и зябким. Низкое небо висело над усадьбой так низко, будто намеревалось придавить крыши бараков к самой земле, а мелкая, сеящаяся из туч морось ледяными иголками оседала на шерстяной одежде.

Уилл проснулся от тяжёлого, срывающегося в кашель гула, мужики в бараке уже ворочались на соломе, поднимаясь до рассвета. Во рту пересохло, в костях ломило после ночного разговора у мельницы, а перед глазами всё ещё стоял тот самый силуэт дерева на холме, о котором говорила Мэгги. Каждое движение отдавалось глухой болью в мышцах, но времени на рефлексию не было: надсмотрщики уже колотили тяжёлыми палками по косякам дверей, выгоняя работников на общую побудку.

Рабочий день начался без раскачки.

Бригаду вывели на расчистку заплывшего грязью сточного рва за хозяйственными амбарами. Земля после ночного дождя превратилась в липкую, зловонную жижу, которая моментально забивала грубую обувь и намертво липла к лопатам. Уилл работал молча, сжав зубы и стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. После ночной пикировки с Мэгги в нём что-то надломилось: прежний скепсис сменился липким, удушливым пониманием хрупкости собственного существования. Он был здесь чужаком. Одной ошибкой, одним лишним словом, и местный суд свершится быстрее, чем он успеет сообразить.