Бесплатный фрагмент - Семь замков. Страх — это вещество

Семь замков.

Страх — это вещество

Космополит

Над тротуаром светилась вывеска: «☕ {️} Café, bistro och bar Cosmopolite». Моросил дождь. Стеклянный купол автобусной остановки напротив блестел. Окна за вывеской запотели, и по ним двигались тени — кто-то вскидывал руку, кто-то откидывал голову назад.

Внутри, сразу за дверью, стояла длинная барная стойка. За ней бармен протирал стакан. Левее, у стены, располагался вертикальный сенсорный экран с меню. Перед экраном стояли двое: мужчина в мокрой куртке и женщина в сером платке. Мужчина коснулся экрана в том месте, где была изображена чашка. Автомат под экраном загудел и выдвинул поднос с двумя бумажными стаканами.

У дальнего края стойки трое молодых людей по очереди наклонялись к витрине с сэндвичами. Один сказал: «Prends celui au thon». Другой ответил: «Non, ça a l’air sec». Третий, не поднимая глаз от телефона, добавил несколько слов по-арабски, и все трое засмеялись.

За столиком у розетки сидел бородатый мужчина. Его велосипедный шлем лежал на соседнем стуле. Он печатал на ноутбуке и время от времени подносил к губам высокую кружку.

Две пожилые женщины пили чай из чашек с широкими краями. Одна сказала: «A ten kluk se jí vůbec nepodobá». Вторая ответила: «To říkáš pořád, ale mně se zdá…» — и замолчала, помешивая ложечкой.

За центральным столиком сидела пара: темнокожий мужчина в больших наушниках, кивавший в такт неслышной музыке, и женщина с гладкими чёрными волосами, собранными в узел. Она держала в руке карандаш и рисовала в блокноте, изредка поднимая взгляд на дверь.

У окна, повернувшись спиной к залу, стоял юноша в футболке с надписью польскими буквами. Он пил из жестяной банки и смотрел на улицу.

В углу, спиной к стене, сидел Геральт. Перед ним стояла белая чашка с водой. Вода не дымилась. Он не прикасался к ней. Его зрачки перемещались от одного посетителя к другому и обратно к двери.

Дверь открылась. Вошла женщина, которой на вид можно было дать лет двадцать пять. На ней не было плаща. Бармен поднял глаза, задержал их на ней и снова опустил к стакану. Она прошла мимо стойки, мимо студентов, мимо мужчины с ноутбуком и села напротив Геральта.

Он посмотрел на её руки. Руки были пусты. Он перевёл взгляд на её лицо.

— Чай есть? — спросила она.

Он выждал три секунды и сказал:

— Только горькая правда.

Пауза длилась четыре секунды. Женщина, которую звали Иви, не отвела взгляда.

— Вы из России, — сказала она. — Я верно угадала?

Геральт не моргнул. Его правая рука сжала край столешницы.

— Откуда вы знаете?

— Акцент. И то, как вы сидите спиной к стене. Русские в кафе всегда садятся спиной к стене. Даже в Париже. Даже в Праге. Я проверяла.

Геральт наклонил голову на два градуса влево.

— Кто вы?

Иви подняла руку, подзывая официанта.

— Uno čaj, — сказала она и, прежде чем официант отошёл, добавила: — Zelený.

Официант, молодой латиноамериканец с бейджиком «Diego», кивнул.

— Только чай? — спросил Геральт. — Вы пришли в кафе, чтобы выпить чаю?

— Нет. Я пришла посмотреть на вас.

— Зачем?

Иви положила руки на стол — открытыми ладонями вверх.

— Вы здесь каждый вечер. Я живу напротив. Моё окно выходит на вывеску. Я вижу, кто входит и кто выходит. Вы входите в семь, выходите в десять. Вы никогда не едите. Вы смотрите на дверь. Я решила, что вы либо шпион, либо поэт. Или и то, и другое.

Геральт перевёл взгляд на её ладони. Они лежали неподвижно. Пальцы не дрожали. Кожа на запястьях была светлой, без шрамов и татуировок.

— Я не поэт.

— Тогда шпион.

— Я аналитик.

— Аналитик, — повторила Иви, не спросив «чего». Она произнесла слово так, как произносят название породы собак: без удивления, просто фиксируя факт.

Официант принёс чайник и чашку на маленьком подносе. Иви налила чай, поднесла чашку к лицу, не отпивая, и посмотрела на Геральта поверх кромки.

— И что вы анализируете?

Геральт взял свою белую чашку — впервые за вечер поднёс её ко рту. Вода была холодной.

— Страх.

— Чей?

Геральт взял свою белую чашку — впервые за вечер поднёс её ко рту. Вода была холодной. Он поставил чашку на место.

— Почему вы не спросили «какой»? Почему вы спросили «чей»?

— Потому что страх всегда чей-то, — Иви наконец отпила. — Абстрактного страха не бывает.

Геральт молчал одиннадцать секунд. Потом наклонился вперёд. Его голос стал тише, но слова не замедлились.

— Вы говорите как человек, который никогда не слышал Голос.

— Какой голос?

— Вы говорите как человек, который никогда не слышал Голос.

— Какой голос?

Геральт не ответил. Он посмотрел на её руки, всё ещё лежавшие ладонями вверх, и ничего не сказал.

Иви подвинула к нему сахарницу — белую керамическую банку с отбитым краем. Геральт вздрогнул. Его взгляд пробежал по сахарнице, затем по её пальцам, затем по краю стола. Он приподнял сахарницу и заглянул под дно. Поставил. Осмотрел её запястья.

— Я давно за тобой наблюдаю, — сказала Иви. — Ты тут каждый вечер. Что ты здесь ищешь?

Геральт поднял на неё глаза.

— Его. Я напал на след Царя. В департаменте учёта страха есть подвал. Минус третий этаж. Там, за стальной дверью, я слышал дыхание. Он там. — Пауза. — Нам нужен взрывник.

В голове Иви прошла мысль: Он третий месяц ищет дверь. Находит лестницы, спускается, а там — котельная. Но он говорит, что Царь только что покинул помещение.

Она не произнесла этого вслух. Вместо этого она сказала:

— Я не знаю, есть ли Царь. Я знаю только, что ты — единственный человек в городе, кто слышит его шаги. Это может означать две вещи: либо у тебя идеальный слух, либо ты — чревовещатель своего страха.

Геральт отодвинул чашку на край стола.

— Откуда ты? Что тебе надо?

— Не местная я, из Франции. Никого тут ещё не знаю. А ты… — она замолчала. Мысль прошла: мне понравился. — Ты откуда?

— Чехословакия. — Он поправил ворот свитера. — Больше ничего не скажу. Что ты хочешь?

Мысль: тебя.

— Ты грустный. Я хочу тебе помочь.

— Помощь не помешает. — Он наклонился вперёд. — Взрывчатку знаешь где достать?

Мысль Иви: Он реально спросил у случайной девушки в кафе про взрывчатку. Через три минуты знакомства. Я права — он не борец, он поэт саморазрушения.

Она подняла руку.

— Двойной зелёный, спасибо, — сказала она официанту.

Геральт наклонился, почти касаясь носом её чашки.

— Тише. За столиком у окна — мужчина в сером. Он трижды чихнул, когда ты сказала «Франция». Совпадение?

Иви даже не обернулась.

— У него аллергия на мою грусть. Бывает.

— Ты не грустная. Ты — пустая. Как комната, из которой только что вынесли мебель. Я таких знаю. Их посылают.

Он вытащил из кармана смятый лист. Чертёж вентиляционной шахты. На полях — схема: паук с короной и микрофоном вместо жала. Геральт разгладил лист ладонью и прижал к столу.

Иви посмотрела на чертёж. Она видела, как дрожат его пальцы и как он придерживает угол листа большим пальцем, чтобы дрожь не была заметна.

— Вот тут — скрип, — сказал Геральт, тыча в перекрестье линий. — Я замерял. Каждые сорок семь минут скрипит половица. Но если прижать ухо к батарее — тишина. Значит, скрип записывают. И проигрывают, чтобы я привык. — Он поднял глаза. — Я не привык.

Иви протянула руку.

— Дай сюда.

Она взяла его за руку. Геральт замер. Свитер на нём был толстый, крупной вязки, и её пальцы ощущали только шерсть. Но сквозь шерсть, сквозь рукав и ткань рубашки под ним проходил пульс — частый, неровный, как сигнал, пробивающийся через стену.

Геральт не убрал руку. Его голос стал очень тихим.

— Ты меня обыскиваешь?

— Считай, что это таможня. — Иви провела пальцем по его запястью. — Проходи. У тебя ничего запрещённого.

Геральт сглотнул.

— Взрывчатка, — сказал он шёпотом. — Ты знаешь, где взять?

Иви отпустила его руку. Взяла салфетку. Нарисовала круг.

Мысль: Сейчас я скажу ему правду. Он не поверит. Потом поверит. Потом возненавидит. Но успеет втянуть меня в этот свой подвал — туда, где пахнет утечкой газа и одиночеством.

Она положила салфетку с кругом перед ним.

— Взрывчатку делают из трёх вещей: страха, доверия и ошибки. Две из них у тебя есть. Третью ты ищешь не в подвале.

— Ты говоришь загадками, — сказал Геральт. — Это тоже ритуал?

— Нет. Это разведка боем.

Она взяла его чертёж, сложила пополам, потом ещё раз, потом загнула углы — за четыре секунды лист превратился в бумажный самолётик. Она запустила его в сторону столика у окна.

Мужчина в сером вздрогнул. Телефон выскользнул из его пальцев и ударился об пол.

Геральт схватился за край стола.

— Ты…

Он посмотрел на неё — не так, как секунду назад, когда она держала его за руку, и не так, как в начале, когда она села напротив.

— Кто ты?

Иви пожала плечами.

— Та, кому надоело смотреть, как ты ищешь дверь в котельной. Хочешь — покажу настоящий подвал?

Тишина. Геральт взял салфетку, на которой она нарисовала круг, и начал крошить её — медленно, методично, но пальцы двигались не от страха. Что-то другое заставляло их двигаться.

Мысль Геральта: Кажется, я только что согласился довериться провокатору. У неё французский акцент. Умные глаза. И она не спросила, почему я в этом свитере.

Иви протянула руку. Геральт посмотрел на неё — так смотрят на предмет, который может оказаться и миной, и ключом. Затем взял. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — осторожно, как будто он проверял, нет ли под кожей микрофона.

Иви не улыбнулась. Она просто встала, не отпуская его руки.

— Пошли, — сказала она.

Геральт поднялся. Его чашка с холодной водой осталась на столе. Салфетка, разорванная в клочья, лежала рядом.

Мужчина в сером поднял телефон с пола, протёр его о рукав и посмотрел на удаляющуюся пару. Затем чихнул.

За стойкой официант Диего поставил на поднос чайник с зелёным чаем, поднял глаза и увидел, что столик в углу пуст. Он убрал чайник обратно на полку.

Штаб-квартира на чердаке

Они вышли из кафе. Дождь перестал, но тротуар блестел, и в лужах у поребрика отражались фары проезжавших машин. Геральт шёл на полшага впереди. Иви — за ним, не сокращая расстояния, не отставая.

Они миновали три перекрёстка, ни разу не заговорив. На четвёртом Геральт свернул в арку. За аркой был двор — прямоугольный, с чахлыми кустами вдоль стен и мусорными баками у дальней решётки. В углу двора темнела дверь подъезда.

Геральт достал ключ. Он вставил его в скважину, повернул, но прежде чем толкнуть дверь, приложил ухо к дереву и простоял так четыре секунды. Потом толкнул.

В подъезде пахло жареным луком. Запах спускался сверху, с третьего этажа, и смешивался с запахом сырой штукатурки. Лестница была узкая, ступени — стёртые по центру, перила — деревянные, с трещинами.

Они начали подниматься. На площадке первого этажа из-за двери слева доносился телевизор — мужской голос перечислял футбольные счета. За дверью справа женский голос произнёс: «Я тебе десять раз говорила — не клади мокрое на батарею». Мужской голос ответил: «А я тебе десять раз говорил — не начинай».

Иви замедлила шаг. Геральт — нет. Он поднимался, не поворачивая головы к дверям. На площадке второго этажа он остановился, вытащил из внутреннего кармана блокнот, перелистнул, записал: «22:14 — кв. 7, супруги на повышенных тонах, калибровка конфликта». Убрал блокнот и пошёл дальше.

Иви посмотрела на дверь квартиры семь. Из-под неё пробивалась жёлтая полоска света. Пахло стиральным порошком.

— Ты записываешь каждую ссору? — спросила она.

— Это не ссоры, — сказал Геральт, не оборачиваясь. — Это тактические переговоры. Они отрабатывают протоколы подавления.

— Супруги ругаются из-за мокрой батареи. При чём тут протоколы?

— Ты слышишь слова. Я слышу структуру. — Он остановился перед дверью на площадку третьего этажа. — Батарея — это якорь. Конфликт нужен, чтобы закрепить в сознании жильцов состояние раздражения. Раздражённый человек не анализирует. Он подчиняется.

За дверью слева — тишина. За дверью справа — мерный стук: кто-то резал овощи на доске.

Геральт снова достал блокнот. Записал: «22:17 — кв. 8, циклический стук, возможна передача азбукой Морзе». Убрал.

Они поднялись на последний этаж. Там лестница упиралась в люк. Геральт потянул за верёвку, люк открылся, и они выбрались на чердак.

Чердак был длинным, низким — Геральт мог стоять в полный рост, но макушка почти касалась балок. Крыша протекала в трёх местах: под каждой протечкой стояла консервная банка. Дождь барабанил по железу, и банки отзывались: кап-кап-кап — с разным тоном, вразнобой.

Вдоль одной стены тянулся стол из двух козел и листа фанеры. На столе — кипы газетных вырезок, мотки красной нити, лупа, фонарик без батареек, коробка с кнопками. На стене над столом висела пробковая доска, и на ней — схема, вычерченная от руки. В центре схемы — рисунок: паук с короной, изо рта у паука тянулся микрофонный шнур. От паука во все стороны расходились красные нити, приколотые к вырезкам: фотография мэрии, статья о закрытии больницы, список уволенных учителей, снимок автобусной аварии, распечатка биржевых сводок. Каждая нить вела к пауку.

Иви остановилась перед доской. Она рассматривала схему молча. Геральт стоял у неё за спиной.

— Ты всё это собрал сам? — спросила она.

— За три года, — сказал он. — Каждый факт проверен. Каждая связь задокументирована. Царь не оставляет следов, но он оставляет последствия. Следствие всегда указывает на причину.

— Это логично, — сказала Иви. Она не сказала «правильно» или «неправильно». Она сказала «логично».

Геральт подошёл к столу, взял фонарик — тот не зажёгся. Он положил его обратно и включил настольную лампу, примотанную изолентой к трубе. Жёлтый свет упал на чертёж, разложенный на фанере.

— Иди сюда, — сказал он. — Я покажу тебе точку входа.

Иви подошла. Чертёж изображал план подвала: лестницы, коридоры, вентиляционные шахты. В левом нижнем углу была обведена красным дверь.

— Департамент учёта страха, — сказал Геральт. — Минус третий этаж. По официальным документам его не существует. Но я был там. Я прижимал ухо к двери. Я слышал дыхание. Вдох — семь секунд, выдох — одиннадцать. Это не человеческий ритм.

— Чей?

— Его. — Геральт коснулся пальцем паука на схеме. — Царя.

Иви смотрела на чертёж. Потом подняла глаза на доску, на красные нити, на вырезку о закрытии больницы.

— Ты был в подвале? — спросила она.

— Был. Трижды. Дверь всегда заперта. Сталь, семь замков, сургучные печати.

— Ты пробовал открыть?

— Я не взрывник. Я аналитик. — Он помолчал. — Мне нужен взрывник.

Иви ничего не сказала. Она перевела взгляд на окно чердака — маленькое, круглое, забрызганное дождём. Стекло дрожало от ветра.

Снизу донёсся смех. Детский смех — тонкий, короткий, как звон разбитой чашки.

Геральт вздрогнул. Его рука метнулась к блокноту.

— Слышишь?

— Ребёнок смеётся.

— Нет, — сказал он и замер с блокнотом в руке, не раскрывая его. — Это Царь надо мной смеётся.

Иви ничего не сказала. Она перевела взгляд на его пальцы, сжимавшие обложку блокнота. Пальцы побелели.

Геральт опустил блокнот на стол.

— Он всегда смеётся, когда я привожу кого-то на чердак. Он хочет показать, что я предсказуем. Что я — функция. — Он посмотрел на доску с красными нитями. — Но смех — это тоже информация.

— Какая? — спросила Иви.

— Что я на верном пути, — сказал Геральт. — Иначе зачем бы ему смеяться?

Он развернулся к окну, спиной к Иви, и замер. Дождь продолжал стучать по крыше. Консервные банки под протечками отбивали неровный ритм.

Иви подошла к окну и встала рядом. Внизу мужчина с портфелем уже перешёл улицу и скрылся в подъезде. В булочной погас свет. Окно стало чёрным.

— Тот мужчина с портфелем, — сказала Иви. — Он просто спешил домой.

— Он делает вид. Ты должна научиться видеть.

Иви обернулась. Она посмотрела на его ворот — нитка шерсти распустилась у горла, и пульсировала жилка на шее.

— Если всё — приказ из штаба, — сказала она, — то откуда ты знаешь, что твой собственный страх — не часть приказа?

Геральт отступил на шаг.

— Мой страх — это детектор. Он не может лгать.

— Детектор может быть настроен на ложный сигнал.

Геральт молчал. Дождь усилился. Консервные банки застучали чаще. Снизу снова донёсся детский смех — теперь дольше, заливистее, и женский голос произнёс что-то, чего нельзя было разобрать.

Геральт не записал это. Он посмотрел на блокнот, лежащий на столе, и не взял его.

Вместо этого он повернулся к Иви. Его взгляд прошёл по её ботинкам, потом по ногам, потом по лицу, задержался на глазах.

— Ты останешься здесь до утра, — сказал он.

Иви улыбнулась.

— Хорошо.

Она села на старый ящик, придвинутый к стене. Сняла ботинки и поставила их рядом.

Геральт сел на второй ящик напротив неё. Взял газетную вырезку со стола и начал крошить край — медленно, методично, но его пальцы двигались не от страха. От чего-то, чему у него ещё не было названия.

Через минуту он сказал:

— Там, внизу, в квартире пять, действительно живёт ребёнок?