
Семь новогодних желаний
комедийный роман
Хельга Мах
Глава 1. Город-открытка
Зима пришла в Снегирёвск, как приходит дальняя родственница: без предупреждения, с огромными чемоданами и с явным намерением остаться до весны.
За одну ночь она укрыла всё. Крыши пятиэтажек на улице Ленина стали похожи на куски пирога, щедро присыпанные сахарной пудрой. Памятник неизвестному агроному на площади получил белую шапку и стал выглядеть интеллигентнее, чем за все предыдущие сорок лет. Река Сонька, которая летом была узкой и бестолковой, замёрзла и превратилась в длинное зеркало, по которому мальчишки гоняли шайбу, а рыбаки сидели над лунками с выражением лиц, какое бывает у людей, познавших смысл жизни и разочаровавшихся в нём.
Снег шёл крупный, ленивый, будто его не сыпали сверху, а он сам раздумывал, стоит ли вообще падать. Фонари на главной улице зажигались в четыре часа дня и горели жёлтым, тёплым светом, и в этом свете каждая снежинка казалась отдельной маленькой новостью.
До Нового года оставалось десять дней.
Снегирёвск это чувствовал всем телом. В универмаге «Радуга» с утра до вечера играли «Кабы не было зимы», причём одну и ту же запись, отчего продавщица отдела бытовой химии Тамара к обеду начинала тихо подпевать с угрожающей интонацией. На площади городская администрация поставила ёлку. Ёлка была настоящая, привезённая из леса за сорок километров, и немного кривая, но мэр сказал, что это не кривизна, а «характер», и все согласились, потому что спорить с мэром перед праздниками было не принято. На ёлку повесили гирлянду, которая мигала по сложной, никому не понятной программе: три раза быстро, один раз медленно, потом пауза, во время которой все, кто проходил мимо, невольно останавливались и ждали, не сломалась ли.
В окнах появились бумажные снежинки. Бабушки во дворах начали вслух обсуждать, кто в этом году будет делать холодец и сколько стоит нынче хорошая рулька. Дети писали письма Деду Морозу и прятали их в морозилку, потому что кто-то во втором «Б» сказал, что так быстрее доходит. Мужчины Снегирёвска впервые с прошлого декабря задумались, где у них лежит ёлочная крестовина, и с ужасом поняли, что, скорее всего, на даче.
Весь город превратился в одну большую предпраздничную открытку.
И только Вера Николаевна Ковалёва шла по этой открытке с таким лицом, словно её туда вклеили по ошибке.
* * *
Вере было тридцать пять лет. Возраст, о котором её мама говорила «самый расцвет», подруга Люда — «уже пора что-то решать», а дочь Соня — «ну, мам, ты ещё ничего, для своих лет».
Она была невысокая, с тёмными волосами, которые каждое утро собирала в хвост за одиннадцать секунд, и с серыми глазами, которые когда-то один человек называл «зимними». Тогда ей это казалось ужасно романтичным. Сейчас, по прошествии лет, она подозревала, что он просто не мог вспомнить слово «серые».
Работала Вера в Снегирёвском районном отделе ЗАГС. Да, именно там. Шесть лет назад, разводясь, она стояла в собственном рабочем кабинете по другую сторону собственного стола, и коллега Людмила Петровна, оформляя ей документы, всхлипывала так громко, что Вере пришлось самой подавать ей салфетки. С тех пор Вера регистрировала чужие браки с выражением лица опытного сапёра: вежливо, аккуратно и без лишних иллюзий.
— Объявляю вас мужем и женой, — говорила она молодым парам, а про себя добавляла: «Ну, удачи. Если что, мы на втором этаже, кабинет двенадцать».
Декабрь в ЗАГСе всегда был сумасшедшим. Почему-то именно перед Новым годом всем хотелось либо срочно пожениться, либо срочно развестись, причём иногда это были одни и те же люди с разницей в три года. Вера давно заметила закономерность: те, кто женился тридцатого декабря, разводились обычно в конце января, сразу после того как заканчивались праздники, салаты и терпение.
В то утро, двадцать первого декабря, она шла на работу пешком, потому что маршрутка номер четыре опять не пришла. Маршрутка номер четыре в Снегирёвске вообще была явлением скорее мифологическим. Её видели. О ней рассказывали. Некоторые утверждали, что даже ездили на ней. Но ждать её было так же разумно, как ждать снежного человека: шансы есть, но планировать день на этом не стоит.
Вера шла и хрустела снегом. Снег был отвратительно красивый.
— Верка! Ковалёва! С наступающим! — крикнул ей с крыльца продуктового магазина дядя Миша, охранник, который в декабре почему-то всегда ходил в костюме Деда Мороза, хотя никто его об этом не просил. Шапка у него сползала на один глаз, борода держалась на резинке и на честном слове.
— Ещё не наступил, дядь Миш, — ответила Вера.
— Так наступит же!
— Это угроза или обещание?
Дядя Миша подумал, махнул рукавицей и решил, что это шутка. Он засмеялся, борода отклеилась с одной стороны, и он ещё долго пытался вернуть её на место, пока Вера заворачивала за угол.
Нельзя сказать, что Вера ненавидела Новый год от рождения. Как раз наоборот. Если бы кто-то лет восемь назад сказал ей, что она будет проходить мимо наряженной ёлки, не поднимая головы, она бы рассмеялась и предложила этому человеку мандарин.
Потому что раньше Вера Новый год обожала. Она начинала готовиться к нему в ноябре. Она вырезала снежинки такой сложности, что их можно было сдавать в музей. Она знала наизусть «Иронию судьбы», причём за всех персонажей, включая маму Ипполита. Она верила, что в новогоднюю ночь может случиться всё что угодно — и что обязательно случится что-то хорошее, если только очень-очень захотеть.
И однажды, ровно шесть лет назад, в новогоднюю ночь действительно случилось всё что угодно.
Только не хорошее.
* * *
Та история в Снегирёвске до сих пор пересказывалась на кухнях в разных версиях, и Вера знала их все.
В версии её мамы, Галины Степановны, это была трагедия шекспировского масштаба, в которой она, Галина Степановна, с самого начала всё знала и говорила, но её никто не слушал.
В версии подруги Люды это был сериал, причём турецкий, с плохим концом и хорошей одеждой.
В версии соседки бабы Зины это было «я так и знала, у него глаза были бегающие».
А в версии самой Веры всё было очень просто.
Тридцать первого декабря, в одиннадцать сорок вечера, когда на столе стояли оливье, селёдка под шубой и холодец, который она варила восемь часов, когда маленькая Сонька уже спала в обнимку с плюшевым зайцем, а по телевизору вот-вот должны были показать президента, её муж Игорь — мужчина всей её жизни, как она тогда искренне считала, — надел куртку и сказал:
— Вер, я за майонезом.
— Какой майонез, Игорь? Двадцать минут до Нового года!
— В шубу не хватит, — серьёзно сказал Игорь и ушёл.
В шубу майонеза хватило. Игорю — нет.
В ноль часов четыре минуты, под звуки гимна, пришло сообщение. Вера помнила его дословно до сих пор, потому что оно было коротким, как приговор, и глупым, как всё, что Игорь писал без подсказки:
«Вер, прости. Я ухожу к Анжеле. Это настоящее. С Новым годом».
Анжела была фитнес-тренером в единственном в городе спортзале «Атлант». У Анжелы были ресницы, как у жирафа, и пресс, как стиральная доска. Вера потом долго думала, что именно в этой ситуации было «настоящим». Ресницы точно нет.
Она тогда просидела до утра за праздничным столом, глядя на холодец. Холодец смотрел на неё в ответ и дрожал — то ли от сочувствия, то ли потому что такая у него природа.
С тех пор прошло шесть лет. Сердце Веры зажило, как заживает сломанная нога: срослось, но к погоде побаливает. А погода в Снегирёвске в декабре была очень даже новогодняя.
И Вера сделала вывод, который казался ей единственно взрослым и разумным: волшебства не бывает. Бывают мужья, которые уходят за майонезом. Бывают холодцы, которые никто не ест. Бывает тридцать первое декабря — обычный день, только с салатами.
И ещё — главное правило, выведенное горьким опытом: в новогоднюю ночь не загадывать никаких желаний. Ни одного. Чтобы не сбылось.
* * *
— Ковалёва, ты опоздала на шесть минут, — сказала Людмила Петровна, когда Вера вошла в отдел, отряхивая снег с плеч. — Я уже собиралась звонить в морги и твоей маме. Причём не знала, с чего начать.
— Начинай с моргов, — посоветовала Вера. — Там спокойнее.
Людмила Петровна была старше Веры на пятнадцать лет, на двадцать килограммов и на три брака. Она считала себя главным специалистом в отделе по вопросам любви на том основании, что видела её во всех формах, включая самые тяжёлые. На её столе стояла маленькая искусственная ёлочка, на которой висели крошечные пластмассовые кольца, голубки и одно сердечко с надписью «Люда + Виталик». Виталик был её третьим мужем и единственным, которого она до сих пор не выгнала, в основном потому, что он хорошо чинил кран.
— Значит, так, — сказала Людмила Петровна, листая журнал. — На сегодня у нас четыре регистрации, два развода и одна пара, которая ещё не определилась.
— В каком смысле не определилась?
— Пришли вчера, сказали, что точно что-то хотят. Но не уточнили что. Я записала их на одиннадцать, пусть на месте разбираются.
Вера повесила пальто, включила компьютер, который загружался с таким натужным гудением, будто тоже не хотел никакого Нового года, и посмотрела в окно.
Напротив ЗАГСа, через площадь, рабочие в оранжевых жилетах развешивали на столбах растяжку. Ветер её трепал, рабочие ругались, и в итоге на ней проступила надпись: «С НОВЫМ ГОДОМ, СНЕГИРЁВСК! ПУСТЬ СБУДУТСЯ ВСЕ ЖЕЛАНИЯ!»
Последнее слово немного перекосилось, и издалека казалось, что это не пожелание, а предупреждение.
— Вот видишь, — сказала Людмила Петровна, проследив за её взглядом. — Город тебе намекает.
— Город мне угрожает, — ответила Вера.
— Вер, ну ты серьёзно? Шесть лет прошло. Шесть! За это время я успела выйти замуж, развестись и опять выйти замуж.
— Это ты успела за полгода, Люд.
— Неважно! Главное — динамика! А ты? Ты когда последний раз на свидании была?
Вера задумалась. Честно задумалась, перебирая в памяти события последних лет. Был стоматолог Аркадий Семёнович, с которым она полтора часа пила кофе и слушала про кариес. Был инженер Павел, который на втором свидании показал ей таблицу Excel с их возможными семейными расходами на десять лет вперёд, включая похороны. Был ещё один, имя которого она забыла, а помнила только, что он ел пельмени ножом и вилкой и называл её «Верочка-мамочка».
— В прошлом апреле, — сказала она.
— И?
— И он приехал на свидание с мамой.
— В смысле с мамой?
— В прямом. Мама сидела в машине. Он каждые двадцать минут выходил к ней отчитываться.
Людмила Петровна закрыла журнал, сняла очки и посмотрела на Веру так, как смотрят врачи на безнадёжных, но очень симпатичных пациентов.
— Тебе нужно чудо, Ковалёва, — сказала она. — Новогоднее. Большое. Как КамАЗ.
— Мне нужна маршрутка номер четыре, — сказала Вера. — Это будет достаточное чудо.
* * *
В обеденный перерыв Вере позвонила дочь.
Соне было четырнадцать. Она была умной, красивой, язвительной и находилась в том возрасте, когда мама одновременно самый близкий человек на свете и самый главный позор этого света. Звонила она, только когда что-то было нужно, потому что в остальное время общение с матерью велось через короткие сообщения вида «ок», «норм» и «ну мааам».
— Мам, — сказала Соня без приветствия. — Нам надо купить ёлку.
— У нас есть ёлка.
— Мам, у нас есть искусственная ёлка размером с кактус, которую ты ставишь на холодильник, чтобы не мешала. Это не ёлка. Это признание поражения.
Вера поперхнулась чаем.
— Где ты таких слов набралась?
— В интернете. Мам, серьёзно. В этом году я хочу нормальный Новый год. С настоящей ёлкой, с гирляндой, с бабушкой, с оливье. И чтобы ты не сидела с таким лицом, будто у тебя налоговая проверка.
— У меня обычное лицо.
— Мам, у тебя в Новый год лицо, как у снеговика, у которого украли морковку.
Вера хотела возразить, но посмотрела на своё отражение в тёмном экране монитора и как-то не нашла аргументов.
— Сонь, давай вечером обсудим.
— Мы это вечером обсуждаем шестой год, — сказала Соня. — Ладно. Купи хотя бы мандаринов. Нормальных, а не этих, кислых, по акции. И, мам…
— Что?
— Папа звонил. Он хочет, чтобы я тридцать первого пришла к ним.
В трубке повисла пауза. Длинная, как очередь в поликлинику.
— И что ты ответила? — ровным голосом спросила Вера.
— Что подумаю. Мам, там Анжела будет делать какой-то полезный салат из киноа. Я не хочу салат из киноа на Новый год. Это преступление против человечества.
— Полностью согласна, — сказала Вера и почувствовала, как внутри чуть-чуть потеплело.
— Короче, купи мандаринов. Хороших. И про ёлку подумай. Всё, пока, у меня физика.
Соня отключилась. Вера ещё минуту смотрела на телефон, а потом аккуратно положила его на стол экраном вниз, как кладут карту, которая не подходит к игре.
* * *
После работы Вера пошла на рынок.
Снегирёвский рынок в декабре был отдельным государством со своими законами, валютой и правительством. Правительство состояло из тёти Розы, которая торговала соленьями и знала всё обо всех, и её заклятой подруги тёти Фаи, которая торговала мёдом и знала всё обо всех, только с другой стороны. Валютой были сплетни. Законом было правило: ни один человек не может пройти мимо прилавка, не купив хотя бы чего-нибудь или не рассказав хотя бы чего-нибудь.
Вера знала эти законы и шла быстро, глядя под ноги, как разведчик на вражеской территории.
— Верочка! — крикнула тётя Роза. — Огурчики! Свои, хрустящие, как первый снег!
— Спасибо, тёть Роз, у меня есть.
— Верочка! — крикнула тётя Фая с другой стороны. — Медок! Липовый! Для нервов! Тебе для нервов очень надо!
— У меня нормальные нервы, тёть Фай!
— Ага, — сказали обе тёти хором, и это было единственное, в чём они согласились за последние двадцать лет.
Мандарины Вера купила у знакомого торговца Рустама, который каждый год клялся, что мандарины абхазские, хотя называл их по-разному в зависимости от настроения. В понедельник они были абхазские, во вторник турецкие, а в пятницу после обеда Рустам загадочно говорил «наши» и не уточнял, чьи именно.
— Сладкие, Вера-джан, как жизнь! — сказал Рустам, насыпая мандарины в пакет.
— Значит, кислые, — вздохнула Вера.
Рустам засмеялся и положил ей сверху ещё два мандарина бесплатно, «для настроения».
Она уже шла к выходу, когда увидела бабушку.
Потом, много позже, Вера пыталась вспомнить, была ли эта бабушка на рынке раньше. И не могла. Получалось так, будто её не было вовсе — а потом она просто оказалась. В самом конце ряда, между закрытым киоском «Ремонт обуви» и стеной, где обычно никто не торговал, потому что оттуда дуло.
Бабушка была маленькая, круглая и румяная, как будто её только что достали из духовки. На ней был тулуп непонятного цвета, пуховый платок, завязанный узлом на груди, и валенки с вышитыми на них красными снегирями. Глаза у неё были ярко-голубые и очень живые. Такие глаза бывают у детей, которые что-то задумали, и у котов, которые уже что-то разбили.
Перед бабушкой на деревянном ящике, застеленном белой вышитой салфеткой, стояла старая картонная коробка. А в коробке, в вате, лежали ёлочные игрушки.
Старинные, стеклянные, тонкие, как мыльные пузыри. Их было семь. Серебряная шишка. Сосулька. Маленький домик с заснеженной крышей. Красная звезда. Птичка с хвостом из настоящих пёрышек. Шар, внутри которого, кажется, кружился снег. И часы — крошечные стеклянные часы, у которых стрелки стояли на без пяти двенадцать.
Вера сама не поняла, почему остановилась. Игрушки светились. Не отражали свет фонарей, а именно светились — изнутри, мягко, как светятся окна в чужих домах, где тебе почему-то кажется, что живут очень счастливые люди.
— Красота, правда? — сказала бабушка. Голос у неё был такой, будто она давно ждала именно Веру и просто немного удивилась, что та задержалась.
— Красивые, — признала Вера.
— Возьми, доченька. Комплект. Последний остался. Для ёлочки.
— Спасибо, не надо.
— Как не надо? Да ты посмотри! — Бабушка взяла в руки шишку и повертела её. Шишка заискрилась так, что у Веры зарябило в глазах. — Таких сейчас не делают. Это не простые игрушки. Эти — с желаниями.
— С какими желаниями? — машинально спросила Вера.
— С обыкновенными. Повесишь на ёлочку, загадаешь — и сбудется. Семь игрушек — семь желаний. Только загадывать надо от сердца. Сердце, оно, знаешь, точнее головы целится. Хотя и мажет иногда так, что ой.
Вера улыбнулась. Улыбнулась той вежливой улыбкой, которую обычно показывала женихам, которые на вопрос «Согласны ли вы?» отвечали «Ну а куда деваться».
— Бабушка, спасибо, правда. Но мне не нужно. У меня даже ёлки нормальной нет.
— Так купи ёлочку.
— Не хочу ёлочку.
Бабушка прищурилась. Голубые глаза стали ещё голубее, и Вере на секунду показалось, что в них тоже идёт снег.
— Это почему ж не хочешь?
И тут Вера сказала. Она сама потом не понимала зачем. Может быть, виноват был Сонин звонок. Может быть, растяжка с перекошенными «желаниями». Может быть, мандарины Рустама, которые пахли так, как пахло её детство, и от этого запаха что-то внутри противно и сладко ныло. А может быть, она просто устала шесть лет держать это в себе и вывалила первой встречной. В валенках со снегирями.
— Потому что я не люблю праздники, — сказала Вера. — Вообще. А особенно Новый год. Ненавижу Новый год. Это самый обманчивый праздник на свете. Все ждут чуда, загадывают желания, а потом ничего не сбывается. Или сбывается не то, и остаётся только гора грязной посуды и холодец, который никто не ест. Нет никакого волшебства, бабушка. Есть майонез. И люди, которые за ним уходят.
На рынке стало как-то очень тихо. Даже тётя Роза и тётя Фая перестали переругиваться и, кажется, вытянули шеи.
Бабушка не обиделась. Она посмотрела на Веру долго и внимательно, как смотрят на ребёнка, который заявил, что больше никогда в жизни не будет есть конфеты. А потом покачала головой и мягко, почти ласково, сказала:
— Ох, доченька. Ну раз так… Значит, придётся тебе помочь.
— Не надо мне помогать, — твёрдо сказала Вера. — Спасибо. С наступающим.
Она развернулась и пошла к выходу, крепко держа пакет с мандаринами, будто кто-то собирался его отнять. Ей было немного стыдно за свою речь, немного смешно и почему-то немного страшно.
У самых ворот она всё-таки обернулась.
В конце ряда, между закрытым киоском «Ремонт обуви» и стеной, было пусто. Ни бабушки, ни ящика, ни вышитой салфетки. Только на снегу остались следы валенок. Следы шли от стены до середины прохода и там обрывались, как будто бабушка просто взяла и поднялась в воздух.
А прямо над этим местом, в метре от земли, кружился снег. Отдельно от остального. Медленно, по кругу, как в стеклянном шаре.
Вера моргнула.
Снег упал на землю, как самый обычный снег.
— Переутомление, — вслух сказала Вера. — Декабрь. Четыре свадьбы, два развода и одна пара, которая не определилась.
— Чего говоришь, Верочка? — крикнула тётя Роза.
— Говорю, огурцы у вас хорошие!
— Так купи!
Вера не купила огурцы. Она вышла с рынка, быстро дошла до дома, поднялась на третий этаж, открыла дверь и поставила пакет с мандаринами на кухонный стол.
И только тогда заметила, что пакет стал тяжелее.
Между мандаринами, бережно завёрнутая в вату, лежала старая картонная коробка. А сверху на ней — клочок бумаги, исписанный аккуратным старомодным почерком с завитушками:
«Оплачено. Загадывать от сердца. Возврату и обмену не подлежит».
Глава 2. Возврату и обмену не подлежит
Коробку Вера выбросила в тот же вечер.
Не со зла. Просто она была человеком разумным, работала в государственном учреждении и знала, что если в твоём пакете с мандаринами сама собой появилась чужая вещь, то вариантов два: либо ты сходишь с ума, либо тебя разыгрывают. Сходить с ума перед Новым годом Вере было некогда, поэтому она решила, что это розыгрыш, а розыгрыши выбрасывают.
Она взяла коробку двумя пальцами, как берут чужой носок, вышла на лестничную площадку и опустила её в мусоропровод. Коробка ухнула вниз с долгим, обиженным звоном, будто внутри все семь игрушек хором сказали «ну и пожалуйста».
— Вот так, — сказала Вера мусоропроводу. — Возврату и обмену.
Она вернулась в квартиру, поставила чайник, почистила мандарин. Мандарин оказался сладкий, что само по себе было подозрительно. Вера съела его, подумала, съела второй и решила, что жизнь, в общем, налаживается.
В девять вечера в дверь позвонили.
На пороге стояла соседка снизу, баба Зина. Баба Зина была женщиной восьмидесяти двух лет, ростом с табуретку и с характером бронетранспортёра. Она знала всё, что происходило в подъезде, включая то, что ещё не произошло. В руках у неё была картонная коробка.
— Твоё, — сказала баба Зина и протянула коробку.
Вера посмотрела на коробку. Коробка посмотрела на Веру.
— С чего вы взяли, баб Зин?
— С того, что оно гудит, — сказала баба Зина. — Я внизу мусор выносила, а оно в баке лежит и гудит. Как трансформатор. Я крышку подняла, а там написано: «Ковалёвой. Третий этаж. Не кантовать».
Вера взяла коробку. На крышке тем же старомодным почерком с завитушками действительно было написано: «Ковалёвой. Третий этаж. Не кантовать». Ещё час назад этой надписи там не было. Вера была в этом уверена так же твёрдо, как в том, что маршрутка номер четыре не существует.
— Спасибо, — сказала она.
— Ты это, — баба Зина понизила голос и оглянулась на лестницу, будто там мог подслушивать участковый. — Если оно колдовское, ты на подоконник не ставь. У меня в семьдесят восьмом году Клавка с пятого этажа поставила на подоконник икону, которую на вокзале купила, так у неё потом три года фикус цвёл. Три года, Вера! Фикус!
— Это плохо?
— Фикус не должен цвести, — строго сказала баба Зина. — Это противоестественно.
И ушла вниз, постукивая палочкой и бормоча что-то про Клавку и её фикус.
* * *
Вторую попытку Вера предприняла через полчаса.
Она надела пуховик, сунула коробку под мышку, вышла во двор и решительно дошла до самых дальних мусорных баков — тех, что стояли у гаражей, куда выбрасывали старые диваны, сломанные телевизоры и надежды жильцов на капитальный ремонт. Там Вера аккуратно поставила коробку на крышку бака, отошла на два шага и сказала:
— Всё. До свидания. Спасибо, не надо.
Коробка молчала.
Вера развернулась, пошла домой, поднялась на третий этаж, открыла дверь, вошла в прихожую, сняла сапоги.
Коробка стояла на тумбочке для обуви.
Она стояла там так спокойно и естественно, будто стояла всегда, будто вообще была тут с самого переезда и это Вера, а не коробка, вела себя странно. На ней лежал свежий снег, ещё не растаявший.
— Нет, — сказала Вера.
Коробка, разумеется, не ответила. Но из-под крышки пробился тонкий, тёплый, золотистый свет. Как будто кто-то внутри включил ночник и тактично ждал, пока хозяйка успокоится.
Вера села на пуфик в прихожей прямо в пуховике.
— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Допустим. Я тебя не выбрасываю. Но и вешать тебя никуда не буду. Будешь стоять. Как обычная коробка. Договорились?
Свет под крышкой мигнул. Три раза быстро, один раз медленно, потом пауза. Ровно как гирлянда на городской ёлке.
Вера не знала, что это значит, но ей это почему-то не понравилось.
Глава 3. Где была Соня
В тот вечер, двадцать первого декабря, когда Вера сидела в прихожей с коробкой, которая гудела, как трансформатор, Соня не делала никакого проекта по биологии.
Алина об этом даже не знала. Алина в это время сидела дома и записывала видео, как правильно красить ресницы, и если бы ей сказали, что она весь вечер занималась с Соней вегетативным размножением, она бы очень удивилась. Но ей никто не сказал. Соня продумала всё.
Ровно в семь она вышла из дома с рюкзаком, в котором лежали учебник биологии для убедительности и коньки для дела. Дошла до угла. Свернула не направо, к Алине, а налево, к реке. И там, под фонарём у старого лодочного сарая, уже стоял он.
Тимур.
Тимуру было пятнадцать. Он был сыном Рустама, того самого, с мандаринами, и был совершенно на него не похож. Рустам говорил без остановки, а Тимур молчал. Рустам улыбался всем, а Тимур почти никому. Рустам продавал мандарины то абхазскими, то турецкими, а Тимур, как выяснилось, просто приносил один мандарин. Каждый раз. И каждый раз говорил одно и то же.
— Абхазский, — сказал он и протянул Соне мандарин.
— Врёшь, — сказала Соня.
— Вру, — согласился Тимур.
Это была их шутка. Ей было уже три недели, а для четырнадцати лет это почти серебряная свадьба.
Река Сонька в тот вечер была как зеркало. Лёд чистый, тёмный, гладкий, мальчишки днём расчистили каток почти до середины. По краям лежали сугробы, а над ними горели три фонаря, которые городская администрация поставила в позапрошлом году, а потом забыла про них, и поэтому горели они как хотели: один ярко, второй тускло, а третий только тогда, когда на него никто не смотрел.
Соня каталась хорошо. Тимур катался плохо. Он вообще-то не умел, но признаться в этом не мог, поэтому каждый раз делал вид, что падает специально.
— Это я проверяю лёд, — говорил он, лёжа на спине.
— И как лёд?
— Крепкий.
Они катались два часа. Соня учила его ехать назад. Тимур учился, падал, вставал и снова молча ехал за ней, и Соне это почему-то очень нравилось. Падал он, кстати, красиво, с достоинством, как падают старые деревья.
Потом они сидели на перевёрнутой лодке у сарая и ели мандарины. Небо было чёрное и звёздное, изо рта шёл пар, а с площади доносилась гирлянда: три раза быстро, один медленно, пауза. Соня рассказывала про маму. Что мама не любит Новый год. Что у мамы есть причина, но причина эта дурацкая, потому что зовут её Игорь, а Игорь — это папа.
— А папа что? — спросил Тимур.
— А папа хороший, — сказала Соня. — Только неудобный. У него всегда «сейчас неудобно». Я ему звоню, а у него Анжела, тренировка, детокс. У него на меня есть время по вторникам с шести до семи, и то если Анжела не придумает йогу.
Тимур помолчал. Потом достал из кармана ещё один мандарин и молча положил его Соне в ладонь. Он вообще так разговаривал: мандаринами. Соня потом подсчитала, что за три недели он сказал ей около двухсот слов и подарил сорок восемь мандаринов.
* * *
Домой они шли через центр.
Центр Снегирёвска в десять вечера был тихим и пустым. Витрины «Радуги» погасли, только в окне аптеки мигал зелёный крест, а в окне единственного в городе спортзала «Атлант» горел яркий белый свет. Спортзал работал до одиннадцати, потому что Анжела считала, что настоящие чемпионы тренируются, пока остальные едят.
Соня не хотела туда смотреть. Честно. Она даже голову отвернула. Но Тимур вдруг остановился и сказал своё первое за вечер длинное предложение:
— Сонь, а это не твой папа там прячется?
Соня посмотрела.
В зале никого не было. Почти. Анжела стояла у зеркала спиной к окну, в розовых лосинах, и снимала себя на телефон. Видимо, сторис. Она улыбалась своему отражению, делала выпады и что-то бодро говорила в камеру.
А в дальнем углу, за пирамидой из степ-платформ, на корточках сидел папа.
В спортивном костюме. С повязкой на лбу. И с сарделькой.
Сарделька была толстая, горячая, в тесте. Папа держал её двумя руками, как держат что-то очень дорогое и очень запретное, и откусывал маленькими быстрыми кусочками, каждый раз испуганно выглядывая из-за степ-платформ, не обернулась ли Анжела. Анжела оборачивалась. Тогда папа нырял обратно и замирал. Анжела снова поворачивалась к зеркалу. Папа снова кусал.
Соня стояла у окна с открытым ртом.
— Он всегда говорит, что на детоксе, — сказала она наконец. — Что ему так легче. Что он теперь ест только брокколи и семена.
— Сарделька — это не семена, — сказал Тимур. — Это я точно знаю.
Соня достала телефон. Она сама не поняла, зачем. Руки сработали раньше головы. Она навела камеру, приблизила, и в тот момент, когда папа, зажмурившись от счастья, откусил особенно большой кусок, сделала снимок.
Вспышка.
Папа замер. Медленно повернул голову к окну. Увидел за стеклом, в свете фонаря, свою дочь в шапке с помпоном и рядом какого-то незнакомого мальчика с мандарином.
Папа не закричал. Он вообще ничего не сделал. Он просто смотрел на Соню, с сарделькой в руке, и лицо у него было такое, какого Соня не видела у него никогда. Не бодрое. Не удобное. Просто человеческое. Виноватое и смешное одновременно.
Он поднёс палец к губам. «Тсс».
А потом, подумав, протянул ей через окно вторую половину сардельки. Мол, хочешь?
Соня засмеялась. Громко, на всю пустую улицу. И помотала головой.
Анжела у зеркала начала оборачиваться. Папа исчез за степ-платформами так быстро, будто его никогда там и не было.
* * *
— Будешь маме показывать? — спросил Тимур, когда они дошли до её подъезда.
Соня посмотрела на фотографию. Папа, повязка, сарделька, счастливые зажмуренные глаза.
— Нет, — сказала она. — Это моё.
Она сама не знала, зачем это ей. Просто впервые за много лет у неё с папой появилась общая тайна. Маленькая, глупая, в тесте. Но своя.
— Сонь, — сказал Тимур у подъезда. Это было его третье длинное предложение за вечер, и Соня поняла, что сейчас будет что-то важное.
— Что?
Тимур долго молчал. Потом полез в карман, достал последний мандарин и протянул ей.
— Абхазский, — сказал он.
— Врёшь, — сказала Соня.
— Не вру, — сказал Тимур. — Этот правда абхазский. Я у отца специально нашёл. Единственный во всей коробке.
И ушёл, не дожидаясь ответа, засунув руки в карманы и ни разу не обернувшись.
Соня поднялась на третий этаж с этим мандарином в руке. Было уже половина одиннадцатого. Она знала, что мама будет ругаться, и заранее придумала про проект по биологии. Про вегетативное размножение.
Она открыла дверь и увидела маму. Мама сидела на пуфике в прихожей, прямо в пуховике, а рядом с ней на тумбочке стояла какая-то коробка.
Мандарин она так и не съела. Он пролежал у неё в ящике стола до самого лета, пока не превратился в маленький сухой камешек. Но и тогда она его не выбросила.
Глава 4. Норвежская порода
Соня вернулась от подруги в половине одиннадцатого, хотя договаривались на десять, и сразу перешла в наступление, потому что лучшая защита для четырнадцатилетнего человека — это всегда нападение.
— Мам, мы купили ёлку?
— Нет.
— Мам!
— Сонь, половина одиннадцатого. Ты где была?
— У Алины. Делали проект по биологии. А это что?
Она уже стояла у тумбочки. Вера, которая всё ещё сидела на пуфике в пуховике, хотела сказать «ничего», но не успела. Соня откинула крышку.
Из коробки ударил мягкий золотой свет. По стенам прихожей побежали тени снежинок, хотя никакого снега там не было. Пахнуло хвоей, мандаринами и почему-то пирогом с капустой, который пекла Верина бабушка тридцать лет назад.
Соня секунду смотрела на всё это, а потом сказала с интонацией эксперта:
— Светодиоды. Китайские. У Алины такие на шторах.
Она вытащила стеклянную шишку и принялась вертеть её, разыскивая батарейку. Батарейки не было. Не было ни проводка, ни кнопки, ни надписи «Made in China», что в Снегирёвске само по себе было почти мистикой.
— Странно, — сказала Соня. — Наверное, внутри аккумулятор. Сейчас всё на аккумуляторах.
Она положила шишку и взяла стеклянную птичку. Птичка повернула голову и посмотрела на Соню.
Соня тоже посмотрела на птичку. Потом очень медленно положила её обратно в вату и повернулась к матери.
— Мам. Она моргнула.
— Тебе показалось.
— Мне не показалось. — Соня прищурилась. — Мам, это что, интерактивная игрушка? Ты на маркетплейсе заказала? Там есть такие, с датчиком движения. Сколько стоила?
— Нисколько. Мне её на рынке подарила бабушка.
— Какая бабушка?
— Обычная. В валенках. Сказала, что игрушки исполняют желания. Семь игрушек, семь желаний.
Соня посмотрела на мать так, как смотрят на родителей, которые только что сообщили, что выиграли миллион в лотерею по СМС.
— Мам. Тебя развели.
— Меня не развели, я ничего не платила.
— Мам, если бесплатно, значит, товар — это ты, — назидательно сказала Соня. — Это в интернете все знают. Сейчас она тебе позвонит и скажет, что игрушки надо застраховать. Или что на тебя оформили кредит. Ты кому-нибудь код из СМС говорила?
— Соня, она бабушка в валенках со снегирями. Какой код из СМС?
— Мам, у них сейчас всё продумано. Валенки — это легенда.
Вера хотела рассказать про следы, которые обрывались посреди прохода, и про снег, кружившийся по кругу, но посмотрела на дочь и передумала. Человек, который подозревает в мошенничестве валенки, следам на снегу точно не поверит.
— Ладно, — сказала Соня, закрывая коробку. — Неважно, кто она. Игрушки красивые. Значит, завтра покупаем ёлку. Нормальную. Большую. Это не обсуждается.
— При чём тут ёлка?
— При том, что у тебя есть красивые игрушки, а вешать их некуда. Это как купить платье и ходить в халате.
И Соня ушла к себе, громко хлопнув дверью, что у подростков означает не злость, а точку в конце предложения.
Вера осталась в прихожей одна, с коробкой.
— Довольна? — спросила она у коробки.
Коробка тихо и удовлетворённо загудела. Как трансформатор.
* * *
Ёлочный базар в Снегирёвске располагался на пустыре за Домом культуры «Металлург» и представлял собой огороженный сеткой загон, в котором, как пленные, стояли прислонённые к забору ёлки. Ёлки были разные: пушистые и облезлые, высокие и коренастые, ровные и такие кривые, что рядом с ними городская «ёлка с характером» выглядела образцом дисциплины.
Торговал ёлками мужик по имени Витёк. Витёк каждый год торговал ёлками в декабре, арбузами в августе и неизвестно чем в остальное время. Он был краснолиц, одет в три свитера одновременно и говорил о ёлках так, будто продавал породистых лошадей.
— Вот эту бери, хозяйка, — сказал Витёк, хлопая по стволу пышную ёлку. — Норвежская.
— Витёк, она из нашего леса, — сказала Вера. — Вон, на ней ещё бирка лесничества.
— Порода норвежская, — невозмутимо ответил Витёк. — Ветка к ветке. Иголка не сыплется до Восьмого марта. Если поливать.
— Ёлку поливать?
— Обязательно! И разговаривать с ней. Ёлка — она как женщина, внимание любит.
Соня ходила между ёлками с видом эксперта по недвижимости. Она трогала ветки, нюхала хвою, отходила, прищуривалась и бракованные ёлки обзывала коротко и жестоко: «облезлая», «косая», «депрессивная». Вера плелась следом и думала о том, что в пятницу после работы нормальные люди лежат на диване.
И тут Соня замерла.
В дальнем углу загона, отдельно от других, стояла ёлка. Это была не просто ёлка. Это была Ёлка с большой буквы, ёлка с обложки, ёлка из детского сна. Высокая, но не слишком, пушистая, но не толстая, ровная, как будто её вырастили по линейке. Снег лежал на её ветках аккуратными белыми лапками. Она стояла одна и как будто сама светилась.
— Мам, — прошептала Соня. — Вот.
— Сколько? — спросила Вера у Витька.
— Эта? — Витёк почесал затылок. — Эта, хозяйка, особенная. Эта последняя такая. Пять тысяч.
— За ёлку?!
— За норвежскую!
Вера открыла рот, чтобы сказать всё, что она думает о Норвегии, о Витьке и о ценах на хвойные растения, но Соня посмотрела на неё таким взглядом, каким смотрела в пять лет на мороженое. И Вера вдруг поняла, что сейчас скажет «берём». Сама, своим ртом, добровольно.
— Бер… — начала она.
— Беру, — сказал кто-то у неё за спиной.
Вера обернулась.
За ней стоял мужчина. Высокий, в тёмной куртке, в вязаной шапке, натянутой почти на брови, с трёхдневной щетиной и с таким спокойным выражением лица, будто он покупал не последнюю идеальную ёлку в городе, а батон хлеба. На поводке у него был пёс. Пёс был огромный, лохматый, неопределённой породы и совершенно счастливый. Он немедленно сунул нос Вере в карман пуховика, где лежали мандарины.
— Простите, — сказала Вера ледяным тоном, которым в ЗАГСе обычно останавливала женихов, пытавшихся поцеловать невесту раньше слов «можете поцеловать». — Это наша ёлка.
— Разве? — Мужчина вежливо посмотрел на ёлку, на Веру, снова на ёлку. — На ней не написано.
— Мы первые её увидели.
— Увидеть — это ещё не купить, — сказал мужчина. — Я вот вчера в магазине «Жигули» увидел. Тоже не мои.
— Вы что, издеваетесь?
— Нисколько. Витёк, пять тысяч?
— Пять, — сказал Витёк, мгновенно оценив ситуацию и почуяв аукцион. — Но тут, я гляжу, спрос. Может, и шесть.
— Пять! — сказали Вера и мужчина хором.
Пёс радостно гавкнул и вытащил наконец из Вериного кармана мандарин, который тут же съел вместе с кожурой.
— Ваша собака съела мой мандарин, — сообщила Вера.
— Он вообще-то не ест мандарины, — удивился мужчина. — Он их терпеть не может. Барон, ты что?
Барон посмотрел на хозяина с выражением полного счастья и полез за вторым.
— Значит, у вас и собака невоспитанная, — сказала Вера.
— А у вас, значит, в кармане что-то такое, перед чем даже моя собака не устоит, — сказал мужчина и впервые чуть-чуть улыбнулся. Улыбка у него оказалась неожиданная: она начиналась с глаз, а до рта доходила уже потом, как будто ей приходилось долго идти.
Вере эта улыбка не понравилась. В смысле, она её разозлила. Потому что мужчины, которые так улыбаются, обычно потом уходят за майонезом.
— Слушайте, — сказала она. — У меня дочь. Она в этом году первый раз за шесть лет захотела настоящую ёлку. Вам что, ёлок мало? Вон их сколько.
— Вон те — депрессивные, — сказала Соня, которая, оказывается, всё это время стояла рядом и с огромным интересом наблюдала за происходящим. Так наблюдают за сериалом, когда понимают, что начинается самое интересное.
Мужчина посмотрел на Соню. Потом на Веру. Потом на ёлку. Потом почему-то на Веру снова и задержал взгляд на секунду дольше, чем требовалось для ёлочных переговоров.
— Ладно, — сказал он. — Забирайте.
— Вот так просто? — с подозрением спросила Вера.
— Вот так просто. Мне, честно говоря, ёлка не очень и нужна. Я её для Барона хотел. Он у меня в первый раз Новый год в доме встречает, раньше в будке жил. Но Барон, как видите, уже нашёл, что ему нравится больше ёлки.
Барон в этот момент как раз доел второй мандарин и теперь сидел, привалившись к Вериной ноге всем своим лохматым весом, и смотрел на неё снизу вверх с обожанием.
— С наступающим, — сказал мужчина, потянул поводок и пошёл к выходу.
Барон пошёл за ним очень неохотно, всё время оглядываясь на Веру, как оглядываются на поезд, на который не успели.
— Спасибо, — запоздало сказала Вера ему в спину.
Мужчина, не оборачиваясь, поднял руку.
— Мам, — сказала Соня. — Это кто был?
— Понятия не имею. Хам какой-то.
— Мам, он отдал нам ёлку.
— Вот именно. Подозрительный хам.
Витёк, расстроенный тем, что аукцион не состоялся, взял за ёлку пять тысяч и ещё двести рублей за верёвку.
— Он новенький, — сказал Витёк, увязывая ёлку. — Месяц как приехал. Купил дом Сидоровых на Заречной, тот, что с башенкой. Говорят, из Москвы. Говорят, какой-то начальник был, а теперь вот у нас. Чего в Москве не сиделось — непонятно.
— Наверное, тоже кто-то ушёл за майонезом, — сказала Вера, сама не зная зачем.
Витёк посмотрел на неё с уважением, как на человека, сказавшего что-то глубокое, и подарил ей бесплатно ещё одну верёвку.
Глава 5. Генеральный директор увольняет сам себя
За три месяца до того, как Андрей Громов отдал чужой женщине последнюю идеальную ёлку Снегирёвска, он сидел на тридцать четвёртом этаже московской башни и смотрел, как его жизнь подписывает документы.
Жизнь звали Стас. Стас был его партнёром по бизнесу, другом с первого курса и человеком, который умел улыбаться так, что ему хотелось отдать последнее. Андрей и отдал: сначала половину компании, потом лучший кабинет, а потом, как выяснилось, и жену.
Марина ушла красиво. Она вообще всё делала красиво. Она не устраивала сцен, не била посуду и не уходила за майонезом. Она просто однажды вечером поставила на стол два бокала, налила вина и сказала:
— Андрюш, мы взрослые люди. Давай без истерик. Я люблю Стаса.
— Давно? — спросил Андрей.
— С корпоратива.
— С какого?
Марина подумала.
— С позапрошлого.
Андрей тогда выпил оба бокала. Свой и её. А потом три года жил так, будто ничего не случилось. Ходил на работу. Здоровался со Стасом. Подписывал вместе с ним договоры. Сидел на совещаниях, где Стас называл его «Андрей Викторович» и говорил о «нашей команде». Андрей кивал, а внутри у него было ровно, гладко и прохладно, как в морозильнике дорогого холодильника.
Единственным живым существом в его кабинете был кактус. Его подарила секретарша Оля со словами: «Он как вы, Андрей Викторович. Колючий, но надёжный». Андрей поливал его раз в две недели, по вторникам, и даже поставил себе в телефоне напоминание: «Полить кактус». Марина, когда ещё была рядом, над этим напоминанием смеялась. Говорила, что человек, который ставит напоминание поливать кактус, никогда не сделает ничего безумного.
Квартира у него была огромная. Сто восемьдесят метров, панорамные окна, кухня, на которой никто не готовил, и тишина, в которой было слышно, как гудит тот самый холодильник. Андрей приходил домой в одиннадцать, ел доставку из пластиковой коробки стоя, у окна, и смотрел вниз на Москву. Москва мигала, гудела и куда-то неслась, и ей совершенно не было дела до того, что на тридцать четвёртом этаже один человек ест лапшу и не понимает, зачем.
А в сентябре Стас разорил компанию.
Не нарочно. Стас вообще ничего не делал нарочно, у него всё получалось само. Сам взял кредит, сам вложил его в «перспективный проект» на Бали, сам улетел этот проект проверять и сам там остался. С новой девушкой, двадцати трёх лет, инструктором по йоге. Марину он оставил в Москве, долги оставил Андрею, а на прощание прислал сообщение: «Брат, прости. Ты сильный, ты справишься. Намасте».
Андрей прочитал это сообщение в три часа ночи. Перечитал. Потом встал, подошёл к панорамному окну и долго смотрел на Москву.
— Намасте, — сказал он Москве.
Москва не ответила.
* * *
Он справился. За два месяца закрыл долги, продал долю, распустил офис, раздал сотрудникам такие выходные пособия, что бухгалтер Нина Аркадьевна плакала и крестила его на прощание. В последний день он вошёл в свой пустой кабинет, сел в кресло, положил ноги на стол, чего не позволял себе за двенадцать лет ни разу, и написал заявление.
«Генеральному директору Громову А. В. от генерального директора Громова А. В. Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с тем, что я больше ничего не желаю».
Подписал. Поставил резолюцию: «Не возражаю». Тоже подписал. Положил на стол, взял под мышку кактус и ушёл.
Это было первое по-настоящему смешное, что он сделал за три года, и рассмеяться было не с кем.
* * *
Дом он купил случайно. Так случайно, как покупают вещи в три часа ночи люди, у которых бессонница и слишком много свободного времени.
Он листал объявления. Не искал ничего конкретного, просто листал, как листают ленту, чтобы не думать. Квартиры, машины, гаражи, «продам козу, дойная, характер сложный». И вдруг увидел фотографию.
Старый деревянный дом. Резные наличники. Сугробы по самые окна. И над крышей маленькая смешная башенка с флюгером в виде петуха, который почему-то смотрел не по ветру, а прямо в камеру, с выражением глубокого осуждения.
«Продаётся дом в г. Снегирёвск, ул. Заречная. Печь, камин, баня, сад. Башенка. Собака прилагается. Причина продажи: уезжаем к детям в Тюмень, а собака не хочет».
Андрей смотрел на петуха. Петух смотрел на Андрея.
Он открыл карту, чтобы узнать, где этот Снегирёвск. Карта долго думала, крутила колёсико, а потом показала точку посреди белого пятна и надпись: «Возможно, вы имели в виду Снегирёво?»
— Нет, — сказал Андрей карте. — Я имел в виду Снегирёвск.
Он позвонил по номеру в объявлении. В три часа ночи. Трубку сняли с первого гудка, и бодрый старческий голос сказал:
— Сидоров слушает! Вы насчёт дома?
— Насчёт дома, — сказал Андрей. — А вы почему не спите?
— А я знал, что вы позвоните, — сказал Сидоров. — Мне сегодня бабушка одна на рынке сказала: «Жди, Петрович, ночью покупатель позвонит». Я и жду.
Андрей тогда не обратил на это внимания. Подумал, что старик шутит. Только много позже, уже под Новый год, вспомнил этот разговор и долго сидел, глядя в камин.
— Сколько? — спросил он.
Сидоров назвал цену. За такие деньги в Москве продавали парковочное место. Неудобное. Под лестницей.
— Беру, — сказал Андрей.
— А собаку?
— А собака что, не входит?
— Входит, — сказал Сидоров. — Только вы должны знать. Барон у нас характерный. Он в доме жить не хочет, в будке живёт. Ни к кому не идёт. Пять лет у нас прожил, а меня так и не признал. Только жену, да и то если с колбасой.
— Ничего, — сказал Андрей. — Я тоже характерный.
* * *
Машину для Снегирёвска он купил с рук, у фермера Петровича из соседнего района. Старый внедорожник, заляпанный грязью по самые окна. Андрей решил, что въезжать в город, которого нет на карте, на чёрном московском седане как-то неприлично. На пассажирском сиденье, пристёгнутый ремнём, ехал кактус.
Барон признал его через четыре дня.
Первые три дня он лежал в будке, смотрел на нового хозяина с выражением петуха на флюгере и рычал на всё: на миску, на снег, на соседку Нину Павловну, которая пришла знакомиться с пирогом. На пирог, кстати, не рычал. Пирог он съел.
А на четвёртый день Андрей вышел на крыльцо с кружкой кофе, сел на ступеньку и долго молчал, глядя, как падает снег. Тихо было так, как не было в Москве никогда. Не гудел холодильник. Не мигала реклама. Только снег, дым из соседних труб и где-то далеко, на площади, гирлянда на кривой ёлке: три раза быстро, один медленно, пауза.
Барон вылез из будки. Постоял. Подошёл. И молча лёг рядом, привалившись к нему всем своим огромным лохматым боком.
Андрей поставил кружку на ступеньку и положил руку ему на голову.
— Что, брат, — сказал он. — Тоже от тебя все уехали?
Барон вздохнул. Так глубоко и так по-человечески, что Андрею вдруг захотелось сделать то, чего он не делал три года. Он засмеялся. Тихо, сам себе, сидя на ступеньке старого дома в городе, которого нет на карте.
Вечером Барон впервые за пять лет вошёл в дом. Лёг у камина и больше оттуда не уходил.
А в декабре Андрей решил купить ёлку. Не для себя. Для Барона. Потому что собака, которая впервые встречает Новый год в доме, заслуживает ёлку. И на ёлочном базаре за Домом культуры «Металлург» он увидел женщину в пуховике, с лицом человека, которого очень сильно обидел Новый год, и с девочкой, которая называла ёлки «депрессивными».
Он сказал «беру» просто так. Из вредности. Чтобы посмотреть, что она ответит.
А когда она ответила, понял, что ёлка ему больше не нужна.
Глава 6. Желание назло
Ёлку они несли домой вдвоём, через весь город, потому что Витёк доставку не делал, а маршрутка номер четыре, как известно, не существовала. Ёлка была тяжёлая, колючая и норвежская. На половине пути у Веры отказали руки, на трёх четвертях — чувство юмора, а у самого подъезда — желание жить.
Ставили её два часа. Крестовина, как выяснилось, лежала на антресолях под коробкой с Сониными детскими рисунками и тремя пакетами с пакетами. Ёлка в крестовину не влезала. Вера пилила ствол ножовкой, которая осталась от Игоря, и думала о том, что это единственное полезное, что от Игоря вообще осталось. Соня держала ёлку и давала советы, каждый из которых начинался со слов «а вот в ютубе».
К вечеру ёлка стояла посреди гостиной. Она была огромная, пахла лесом и занимала ровно половину комнаты, так что к дивану теперь приходилось пробираться боком, а телевизор было видно только сквозь ветки.
— Идеально, — сказала Соня.
— Мы не сможем смотреть телевизор, — сказала Вера.
— Мам, ты его всё равно не смотришь. Ты смотришь в стенку с выражением лица, а телевизор просто работает рядом.
Гирлянду нашли там же, на антресолях. Половина лампочек не горела, а те, что горели, мигали так, будто передавали сигнал бедствия. Соня повесила её на ёлку и объявила, что так даже лучше, «винтаж».
А потом Соня принесла коробку.
— Нет, — сказала Вера.
— Мам, это просто игрушки. Ты же не веришь в желания.
— Не верю.
— Ну вот. Значит, это просто красивые стекляшки на аккумуляторах, и бояться тебе нечего. Или ты всё-таки веришь?
Вера открыла рот и закрыла его. Логика у дочери была железная, и ей это ужасно не нравилось.
Соня поставила коробку на диван и открыла крышку. Свет вырвался наружу, и гирлянда на ёлке вдруг перестала мигать как попало и замигала ровно: три раза быстро, один раз медленно, пауза.
— О, — сказала Соня. — Видишь? Синхронизировались. Блютус, наверное.
— У гирлянды девяносто восьмого года нет блютуса.
— Мам, ну значит, наводка от проводки. Не начинай.
— Это ты не начинай.
Вера смотрела на свет из коробки, и внутри у неё что-то шевелилось. Что-то очень маленькое и очень давнее. Как будто девочка, которая когда-то вырезала снежинки для музея, приоткрыла дверь из дальней комнаты и осторожно выглянула.
— Ладно, — сказала Вера. — Одну. Повесим одну. Для красоты. И никаких желаний.
— Мам, какие желания, — фыркнула Соня. — Тебе тридцать пять лет.
Вера взяла из коробки серебряную шишку. Шишка была тёплая, как будто её долго держали в ладонях. Вера повесила её на ветку, на самом видном месте, на уровне глаз.
Шишка качнулась и засияла.
И именно в эту секунду у Веры зазвонил телефон.
Звонил Игорь.
Игорь звонил Вере раз в год, обычно двадцать девятого или тридцатого декабря, чтобы договориться о Соне. Говорил он с ней всегда тем бодрым голосом, каким говорят продавцы пылесосов и люди, которые ни в чём не виноваты.
— Верунь! — сказал Игорь бодрым голосом. — Привет! Слушай, мы тут с Анжелой подумали. Может, Соня к нам тридцать первого? У Анжелы новая программа, детокс-Новый год, без сахара, без алкоголя, с медитацией под куранты. Соньке полезно. И потом, Вер, ну честно, тебе же одной проще, ты же всё равно праздники не любишь…
Дальше Вера не слушала. Она стояла перед ёлкой, с телефоном у уха, и смотрела на сияющую серебряную шишку. И в ней поднималось всё сразу: усталость, злость, ножовка, пять тысяч за норвежскую ёлку, хам с собакой, «детокс-Новый год» и это вечное, бесконечное «тебе же одной проще».
— Игорь, — сказала она. — Я тебе перезвоню.
Она сбросила звонок, посмотрела на шишку в упор и сказала. Не загадала — нет. Просто сказала вслух, зло и насмешливо, как говорят «ну давай, удиви меня»:
— Ну давай, волшебная. Хочу, чтобы мне хоть раз в жизни мужчины проходу не давали! Вот! Давай! Исполняй!
Шишка вспыхнула. Ярко, ослепительно, как фотовспышка. По комнате пронёсся тёплый ветер, пахнущий хвоей. Гирлянда мигнула и разом загорелась вся, включая лампочки, которые не горели с 2017 года. Где-то на улице совершенно отчётливо зазвенели бубенцы.
А потом всё стихло.
Шишка висела на ветке тёмная, матовая, совсем обычная. Просто старая стеклянная игрушка.
Несколько секунд мать и дочь молчали.
— Пробки выбило, — сказала наконец Соня очень уверенным голосом. — Перепад напряжения. Гирлянда старая, шишка с аккумулятором, вот и коротнуло.
— А бубенцы?
— Какие бубенцы?
— На улице. Звенели.
— Мам, — Соня посмотрела на мать с беспокойством. — Это дядя Миша. Он в костюме Деда Мороза до ночи шатается. У него на поясе колокольчики.
— Дядя Миша в это время спит.
— Значит, не спит. Мам, ты устала. Ты ёлку через весь город тащила и ножовкой пилила. Ложись.
Вера кивнула. Это было разумно. Это было очень разумно, и ей ужасно хотелось в это верить.
— И вообще, мам, — добавила Соня уже у двери, — что ты там загадала? «Чтоб мужчины проходу не давали»? Серьёзно? Из-за папы?
— Это было не от сердца. Это было от Игоря.
Соня помолчала и сказала фразу, которую Вера потом будет вспоминать много раз:
— Мам. Мне кажется, у сердца и у Игоря иногда один и тот же адрес.
* * *
Вера легла спать в половине первого, твёрдо уверенная, что ничего не произошло.
Ей снились ёлки, которые разговаривали голосом Витька, и Барон, который ел мандарины прямо из её рук и смотрел на неё, как на чудо.
Проснулась она в семь утра оттого, что в дверь звонили.
Звонили настойчиво, длинно, с перерывами. Так звонят соседи, когда вы их заливаете, и так звонит полиция в кино.
Вера накинула халат, нашарила тапки и, зевая, пошла открывать. В глазок она смотреть не стала, потому что в семь утра в субботу в Снегирёвске к ней мог прийти только кто-то очень безобидный.
Она открыла дверь.
На лестничной площадке стояли трое мужчин.
Слесарь из ЖЭКа дядя Коля, в ватнике и с разводным ключом. Молодой участковый Артём Сергеевич, в форме и с папкой. И почтальон Геннадий, с сумкой и с букетом из трёх гвоздик, явно купленных в ларьке у остановки.
Все трое стояли плотной стеной, плечом к плечу, полностью перекрывая проход.
— Вера Николаевна, — сказали они хором, сами себе удивились и замолчали.
А потом дядя Коля шагнул вперёд, покраснел до ушей и произнёс с такой страстью, с какой не говорил ни разу за тридцать лет работы в ЖЭКе:
— Вера Николаевна! Я вас отсюда никуда не пущу!
Глава 7. Сорок мужчин и сумка с луком
Вера закрыла дверь.
Не захлопнула, нет. Она закрыла её медленно и вежливо, как закрывают холодильник, в котором увидели что-то, чего там быть не должно. Потом повернула замок. Потом второй замок. Потом накинула цепочку, которую не накидывала с тех пор, как в подъезде ходил слух про маньяка, оказавшегося в итоге переписчиком населения.
За дверью было тихо. Потом раздалось деликатное покашливание участкового.
— Вера Николаевна, — сказал Артём Сергеевич официальным голосом, — вы не подумайте. Я по делу. Я пришёл предупредить, что у вас в подъезде посторонние мужчины.
— Это ты, что ли, не посторонний? — возмутился дядя Коля.
— Я при исполнении!
— А я при ключе!
— А я с цветами, — тихо и печально сказал почтальон Геннадий, и в его голосе было столько тоски, что Вере на секунду стало его жалко.
Она прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.
— Мам? — Из своей комнаты выглянула Соня, лохматая, в пижаме с единорогами, которую она отказывалась выбрасывать, но запрещала упоминать при посторонних. — Кто там?
— Там дядя Коля, участковый и почтальон. С гвоздиками. Говорят, что никуда меня не пустят.
Соня подошла и посмотрела в глазок. Смотрела долго. Потом медленно повернулась к матери, и лицо у неё было такое, будто она нашла в мамином телефоне что-то очень стыдное.
— Мам. Ты что, анкету на сайте знакомств выложила?
— Что?!
— С адресом?! Мам, адрес нельзя писать! Нам на ОБЖ рассказывали!
— Соня, я ничего не выкладывала!
— Тогда почему у нас под дверью дядя Коля в одеколоне? Я через дверь чувствую. Дядя Коля, который в прошлом году отказался чинить нам батарею, потому что «не его участок».
— Это шишка, — тихо сказала Вера.
Соня посмотрела на неё с жалостью.
— Мам. Ну какая шишка. Это или сайт знакомств, или кто-то над тобой прикалывается. Может, Людмила Петровна пост в городском паблике написала. «Одинокая сотрудница ЗАГСа ищет»… Сейчас посмотрю.
Она схватила телефон и минут пять яростно листала городской паблик «Подслушано Снегирёвск». Никаких постов про Веру там не было. Был пост про кота, застрявшего на ёлке у Дома культуры, и пост «кто украл крестовину с балкона, верните, совесть есть?».
— Ничего нет, — растерянно сказала Соня.
— Я же говорю, шишка.
— Мам, не говори «шишка». Ты звучишь, как баба Зина с её фикусом.
* * *
К девяти утра стало ясно, что ситуация вышла из-под контроля.
Под окнами, на детской площадке, собралось одиннадцать мужчин. Вера пересчитала их из-за шторы трижды, и каждый раз получалось одиннадцать, хотя в последний раз один оказался снеговиком в шляпе.
Среди них были: дядя Коля со своим ключом, участковый Артём Сергеевич с папкой, почтальон Геннадий с гвоздиками, сосед с пятого этажа Эдуард Аркадьевич — пенсионер, бывший завуч и вдовец, который раньше здоровался с Верой исключительно кивком, а сейчас стоял с плакатом «ВЕРА — НАДЕЖДА — ЛЮБОВЬ», наспех нарисованным на обороте старой школьной стенгазеты. Двое незнакомых парней из соседнего дома, лет девятнадцати, которые растерянно переглядывались и, судя по лицам, сами не понимали, почему тут стоят. Дворник Фарид с лопатой, который чистил снег вокруг подъезда так страстно, что вокруг него образовался сугроб высотой в человеческий рост. И стоматолог Аркадий Семёнович.
Аркадий Семёнович, тот самый, который полтора часа рассказывал про кариес, стоял под самым окном в длинном пальто и с гитарой.
— Он что, будет петь? — в ужасе спросила Вера.
— Мам, — сказала Соня, которая снимала всё это на телефон, — он уже поёт. Просто тихо. Настраивается.
Аркадий Семёнович откашлялся, ударил по струнам и затянул романс. Голос у него оказался неожиданно сильный, но совершенно без слуха, так что романс звучал как диагноз.
— Это не поможет, — сказал дядя Коля, глядя на Аркадия Семёновича с классовым презрением. — Женщине нужен мужик с руками. Вера Николаевна! У вас кран не капает?!
— Не капает! — крикнула Вера в форточку.
— Я сделаю, чтобы капал, а потом починю!
— Граждане, расходимся! — закричал Артём Сергеевич, отчаянно махая папкой. — Несанкционированное собрание! Расходимся! Кроме меня!
Никто не расходился. Наоборот, из-за угла показался ещё один человек. Это был дядя Миша в костюме Деда Мороза. Он шёл широким шагом, с мешком за спиной, и борода у него развевалась, как знамя.
— Верка! — заорал он на весь двор. — Ковалёва! Я подарки принёс! Я Дед Мороз! Я тебя замуж беру!
— Миша, ты женат! — закричала из своего окна на втором этаже баба Зина.
— Это была ошибка молодости! — крикнул дядя Миша.
— Тебе шестьдесят семь лет!
— Значит, долгая была молодость!
Вера отошла от окна и села на табуретку посреди кухни.
* * *
Бабушку, то есть Верину маму Галину Степановну, звать не пришлось. Она пришла сама. Галина Степановна обладала сверхъестественной способностью появляться ровно в тот момент, когда в жизни дочери случалось что-то, о чём потом можно будет говорить «а я предупреждала».
Она вошла через сорок минут, растрёпанная, в шапке набекрень, с сумкой, из которой торчали лук и батон.
— Что у вас тут происходит? Меня у подъезда трое мужчин пытались не пустить. А почтальон, Гена этот, вдруг упал на колени и говорит: «Мама!» Вера! Почтальон назвал меня мамой! Я его в первом классе за ухо водила!
— Мам, садись, — сказала Вера. — Сейчас будет сложно.
Вера рассказала всё: про рынок, бабушку, коробку, ёлку, шишку и «мужчины проходу не давали». Соня молча показывала видео с площадки.
Галина Степановна слушала, не перебивая, что само по себе было тревожным знаком. Потом встала, ушла в ванную и вернулась с тонометром.
— Руку, — сказала она.
— Мам, у меня нормальное давление.
— Руку, Вера. Человек, который говорит, что из-за ёлочной шишки за ней весь подъезд бегает, давление мерит без разговоров.
Давление оказалось сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта. Галина Степановна посмотрела на тонометр с недоверием, постучала по нему пальцем и перемерила. Опять сто двадцать на восемьдесят.
— Значит, нервное, — постановила она. — Шесть лет одна, вот и результат.
— Мам, а мужики во дворе тоже от моих нервов?
Галина Степановна подошла к окну и посмотрела вниз. Аркадий Семёнович как раз брал особенно страдальческий аккорд.
— Это розыгрыш, — уверенно сказала она. — По телевизору такое показывали. Сейчас выскочит ведущий с микрофоном и скажет: «Вас снимает скрытая камера». Вера, ты причешись на всякий случай.
— Бабушка, — осторожно сказала Соня, — у нас в Снегирёвске нет телевидения. У нас только паблик про кота.
— Значит, из области приехали, — не сдавалась Галина Степановна. — А бабушка твоя на рынке — мошенница. Подсунула дрянь какую-то, а теперь посмотришь, придёт деньги требовать. Где она торгует? Я ей сейчас всё скажу. Я в собесе двадцать лет работала, я таких бабушек насквозь вижу.
* * *
Выйти из дома оказалось задачей уровня спецоперации.
План придумала Соня. План был простой, как всё гениальное: мужчины не дают Вере проходу, значит, надо, чтобы они не знали, что это Вера.
Веру одели в бабушкин пуховик, который был на два размера больше и цвета «баклажан». На голову повязали пуховый платок. На нос надели старые солнечные очки Галины Степановны в оправе «стрекоза», которые та купила в Анапе в девяносто восьмом году и с тех пор хранила как реликвию. В руки дали сумку с луком.
— Сгорбись, — командовала Соня. — Ещё сгорбись. Мам, ты похожа на маму. В смысле, на свою маму. Ну, на бабушку. В смысле, нормально, иди.
— Я не похожа на себя? — с сомнением спросила Галина Степановна, глядя на дочь в своём пуховике.
— Ты похожа на себя, — сказала Соня, — а она похожа на тебя. Поэтому ты остаёшься дома.
— Почему это я остаюсь?
— Потому что вас не должно быть две.
Галина Степановна обиделась, но осталась.
Вера вышла из подъезда, сгорбившись, шаркая и держа сумку с луком так, как держат её все женщины Снегирёвска старше шестидесяти: прижав к животу двумя руками, как самое дорогое. Соня шла рядом под руку.
Мужчины у подъезда расступились.
— Здрасте, Галина Степановна, — уважительно сказал дядя Коля.
— Здрасте, — проскрипела Вера.
— А Вера Николаевна выйдет?
— Не выйдет, — проскрипела Вера. — Болеет. Ветрянка.
По толпе прошёл стон. Аркадий Семёнович взял на гитаре очень печальный аккорд.
Они прошли через двор, мимо снеговика в шляпе, мимо дворника Фарида, который всё так же страстно расчищал давно чистый асфальт, мимо Эдуарда Аркадьевича с его плакатом. У самой арки Вера уже почти поверила, что план сработал.
И тут сзади раздался звонкий, отчаянный крик:
— ВЕРА НИКОЛАЕВНА! ЭТО ВЫ! Я ВАС ПО ПОХОДКЕ УЗНАЛ!
Кричал почтальон Геннадий. Он стоял посреди двора с гвоздиками и указывал на неё дрожащим пальцем, как в финале детектива указывают на убийцу.
— Бежим, — сказала Соня.
И они побежали.
* * *
Это было самое странное шествие в истории Снегирёвска, а в Снегирёвске однажды по главной улице прошёл с оркестром похоронный кортеж, в котором покойник по дороге очнулся и попросил закурить.
Впереди бежала Вера в баклажановом пуховике и очках-стрекозах, одной рукой придерживая платок, а другой — сумку с луком, которую почему-то не догадалась бросить. Рядом бежала Соня и на бегу снимала сторис. За ними, растянувшись на полквартала, бежали мужчины. Сначала одиннадцать. Потом, по мере продвижения по городу, всё больше.
Из булочной выбежал пекарь в фартуке, увидел Веру, замер и присоединился к погоне, не снимая фартука. Из парикмахерской «Локон» выскочил мастер Жорик, наполовину достригший клиента. Клиент, наполовину стриженный, выскочил следом, но не за Верой, а за Жориком, потому что заплатил вперёд. Из автобуса, который как раз остановился на остановке, высыпали трое пассажиров и водитель. Автобус был номер четыре.
— Мам! — крикнула Соня. — Смотри! Маршрутка номер четыре! Она существует!
— Мне сейчас не до этого!
— Мам, это историческое событие!
Самое ужасное было не в том, что они бежали. Самое ужасное было в том, что ей буквально не давали пройти. Стоило Вере свернуть в переулок, как из переулка навстречу выходил какой-нибудь мужчина, раскидывал руки и говорил: «Не пущу!» Стоило ей броситься к магазину, как в дверях вырастал охранник и закрывал проём собой, глядя на неё с безнадёжной нежностью. Пожилой дедушка с палочкой, которого Вера пыталась обойти на узком тротуаре, полминуты делал шаг влево, когда она шагала влево, и шаг вправо, когда она шагала вправо, пока Вера не сдалась и не пошла по сугробу.
— Простите, девушка, — сказал дедушка, искренне огорчённый. — Не знаю, что на меня нашло. Ноги сами.
— Я понимаю, — сказала Вера, проваливаясь в снег по колено. — Это шишка.
— А, — сказал дедушка с пониманием. — У меня тоже шишка. На пятке. С войны.
До рынка они добрались через сорок минут, хотя в обычной жизни это было десять минут пешком. Вера была мокрая, красная, задыхающаяся. Платок съехал на одно ухо. Очки-стрекозы держались на одной дужке. Из сумки торчал лук.
За ней, уже не бегом, а шагом, как крестный ход, шли человек сорок.
Тётя Роза и тётя Фая, увидев это, впервые в жизни потеряли дар речи. Обе одновременно.
* * *
В конце ряда, между закрытым киоском «Ремонт обуви» и стеной, никого не было. Ни бабушки, ни ящика, ни салфетки. Даже следов на снегу не было. Только ветер дул из угла, как всегда.
— Бабушка! — крикнула Вера в пустоту. — Бабушка! Отменяйте! Я передумала! Я хочу вернуть!
Пустота молчала.
— Тёть Роз! — Вера повернулась к прилавку с соленьями. — Тут вчера бабушка торговала! В валенках со снегирями! Вы её знаете?
Тётя Роза наконец обрела дар речи. Она посмотрела на Веру, на толпу мужчин за её спиной, на стоматолога с гитарой и сказала то, что на снегирёвском рынке говорили в любой непонятной ситуации:
— Огурчиков возьми.
— Тёть Роз!
— Не было тут никакой бабушки, Верочка, — сказала тётя Фая со своей стороны. — Я тут тридцать шесть лет стою. Там дует. Там никто не стоит.
— Но я же с ней разговаривала! Вы же слышали! Все замолчали!
Тётя Роза и тётя Фая переглянулись. Это был второй раз за день, когда они были в чём-то согласны.
— Мы слышали, как ты говорила, — осторожно сказала тётя Роза. — Про майонез. Громко так. Мы думали, ты по телефону.
— А с кем, мы не видели, — добавила тётя Фая. — Мы думали, ты сама с собой. У нас тут многие сами с собой. Декабрь.
Вера медленно опустилась на перевёрнутый ящик. Толпа за её спиной тоже медленно и почтительно остановилась полукругом, как на концерте. Аркадий Семёнович тихо перебирал струны. Дядя Миша снял шапку Деда Мороза и мял её в руках.
— Мам, — Соня присела рядом. — Слушай, ну это точно какой-то флешмоб. Может, к вечеру им надоест?
— А если нет? Сонь, я не смогу пойти на работу. Я до Нового года буду жить в баклажановом пуховике.
— Ну, — сказала Соня, — зато ты теперь популярная.
* * *
Он появился, когда Вера уже почти смирилась с тем, что проведёт остаток жизни на перевёрнутом ящике.
Сначала появился Барон. Огромный, лохматый, счастливый, он врезался в толпу мужчин, как ледокол в лёд, раскидав по пути почтальона и одного из парней девятнадцати лет, подбежал к Вере и сунул нос ей прямо в баклажановый карман. Мандаринов там не было, был только лук, но Барона это не смутило. Он положил ей на колени тяжёлую лохматую голову и вздохнул с огромным облегчением, как вздыхают, когда находят наконец то, что давно потеряли.
— Барон! Барон, назад! Да что ж такое…
Следом за собакой из толпы вышел он. Тот самый, с ёлочного базара. В той же куртке, в той же шапке, с поводком в руке и с видом человека, который за последние десять минут пробежал больше, чем за последние десять лет.
Он остановился, увидел Веру и на секунду застыл.
Вера внутренне сжалась. Ну всё, подумала она. Сейчас и этот. Сейчас скажет «не пущу», раскинет руки и встанет на колени.
Но он ничего такого не сделал.
Он посмотрел на неё. На платок, съехавший на ухо. На очки-стрекозы на одной дужке. На лук. Потом медленно обвёл взглядом толпу из сорока мужчин: стоматолога с гитарой, Деда Мороза без шапки, почтальона с помятыми гвоздиками, пекаря в фартуке и наполовину стриженного клиента. Потом снова посмотрел на Веру.
— Здравствуйте, — сказал он. — Вы что, и у них ёлку отобрали?
— Я ни у кого ёлку не отбирала! — возмутилась Вера. — Вы сами отдали!
— Ну да. Я отдал. — Он кивнул на толпу. — А они, судя по лицам, отдавать не собираются.
— Это, — сказала Вера и вдруг почувствовала, что сейчас то ли засмеётся, то ли заплачет, — это долго объяснять.
— Я никуда не тороплюсь, — сказал он. — Барон, по-моему, тоже.
Барон в подтверждение вздохнул ещё раз и устроился на Вериных коленях поудобнее.
— А вы… — Вера осторожно посмотрела на него. — Вы ничего такого не чувствуете?
— Какого такого?
— Ну… Желания мне проходу не давать. Встать вот тут и не пускать. Спеть что-нибудь.
Он подумал. Честно подумал, это было видно.
— Петь — точно нет, — сказал он. — Мне медведь в детстве на ухо наступил. А потом вернулся и ещё потоптался. А проходу не давать… Нет. Наоборот. Мне кажется, вам бы как раз пройти. Вас тут немного зажали.
И тогда он сделал то, чего за весь этот безумный день не сделал ни один мужчина в Снегирёвске.
Он отошёл в сторону. Шагнул влево, освобождая дорогу к выходу, и чуть заметно, по-старомодному, повёл рукой. Мол, прошу.
Вера смотрела на него так, будто он только что прошёл по воде.
— Вы меня… пропускаете?
— Ну да, — удивился он. — А что, нельзя?
Где-то за её спиной Соня издала звук, который подростки издают, когда в сериале наконец происходит то, чего они ждали три сезона подряд.
* * *
Его звали Андрей. Андрей Громов. Он действительно приехал из Москвы и купил дом Сидоровых на Заречной, тот, что с башенкой. Кем он был в Москве, Вера так и не выяснила, потому что на этот вопрос он ответил: «Да так, руководил одним бардаком, теперь вот ремонтирую свой». А почему уехал, не сказал совсем, и Вера не стала спрашивать. У неё тоже были вопросы, на которые она не отвечала.
У него был старый внедорожник, заляпанный снегом по самые окна. Он посадил в него Веру, Соню и Барона, который немедленно занял всё заднее сиденье и Сонины колени. Толпа двинулась было следом, но Андрей посмотрел на них. Просто посмотрел, спокойно и коротко.
Мужчины остановились. Даже дядя Миша.
— Как вы это сделали? — спросила Вера, когда машина тронулась.
— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Может, у меня лицо такое. Мне говорили, что у меня лицо, как будто я сейчас уволю.
— А мне говорили, что у меня лицо, как у снеговика, у которого украли морковку, — неожиданно для себя сказала Вера.
Андрей засмеялся. Смех у него был такой же, как улыбка: сначала в глазах, а потом уже всё остальное.
— Ну, значит, мы друг друга нашли, — сказал он. — Тот, кто увольняет, и тот, кого уволили.
С заднего сиденья донёсся звук, который Соня безуспешно пыталась выдать за кашель.
Он довёз их до дома. У подъезда было пусто: видимо, вся мужская часть двора ещё стояла на рынке. Только снеговик в шляпе сторожил детскую площадку, и Вере показалось, что он тоже смотрит на неё с некоторой надеждой.
— Спасибо, — сказала Вера, выходя из машины. — Вы нас правда спасли.
— Да ладно, — сказал Андрей. — Обращайтесь. Если опять будет флешмоб.
— Надеюсь, не будет.
— Жалко. Было красиво. Особенно стоматолог.
Барон не хотел отпускать Соню. Соня не хотела отпускать Барона. Их пришлось разделять в четыре руки, и в какой-то момент Верина рука и рука Андрея оказались на одном лохматом собачьем загривке. Вера отдёрнула руку. Андрей тоже. Барон посмотрел на них обоих с выражением глубокого собачьего разочарования.
Глава 8. Регистрация из-под знамени
В тринадцать сорок, через полчаса после того, как Андрей довёз их до дома, у Веры зазвонил телефон.
Звонила Людмила Петровна. Голос у неё был такой, будто его протащили через тёрку для моркови.
— Ковалёва, — прохрипела она. — У меня тридцать восемь и семь.
— Люд, выздоравливай.
— Не перебивай. У меня в пятнадцать ноль-ноль выездная регистрация. В ДК «Металлург». Кузнецова и Пономарёв. Я с утра думала, что выйду, а сейчас встала и упала обратно. Виталик говорит, я бредила. Говорит, всё время повторяла «жених, поставьте подпись» и пыталась расписаться у него на лбу.
— Люда, я не могу.
— Можешь. Ты регистратор с двенадцатилетним стажем, ты Пономарёвых на автомате распишешь, с закрытыми глазами.
— Люда, я не могу выйти из дома. За мной ходят мужчины.
В трубке повисла пауза. Потом раздался хрип, который был, судя по всему, смехом.
— Ковалёва, — сказала Людмила Петровна. — За тобой шесть лет никто не ходил. И ты нашла время жаловаться.
— Люда, они буквально не дают пройти. Буквально. Я на рынок час шла.
— А папа невесты, — сказала Людмила Петровна очень спокойно, — заместитель главы района по жилищно-коммунальному хозяйству. Если мы ему сорвём свадьбу дочери, он нам весной отключит горячую воду. Всем. И ЗАГСу. И тебе лично. Он злопамятный, Вера, у него на кабинете написано «Главное — не трубы, главное — люди», а сам он помнит каждого, кто ему нахамил с девяносто восьмого года.
Вера закрыла глаза.
— Во сколько, говоришь?
— В пятнадцать. Ты успеешь. Тут идти двадцать минут.
— Двадцать минут, Люда, это для женщины, за которой никто не ходит.
Людмила Петровна чихнула, сказала «будь здорова» сама себе и отключилась.
* * *
Под окном всё ещё стояли.
Не так много, как утром, человек восемь. Самые стойкие. Дядя Коля в одеколоне. Эдуард Аркадьевич с плакатом, который за день немного размок и теперь сообщал: «ВЕРА — НАДЕЖ… — ЛЮБО…». Оба парня девятнадцати лет, которые так и не поняли, почему тут стоят, но уйти тоже не могли. И новенький, которого утром не было: сантехник из соседнего ЖЭКа, конкурент дяди Коли, пришедший, судя по всему, из профессиональной ревности.
Вера смотрела на них из-за шторы и прикидывала маршрут. Получалось плохо. Получалось, что она выйдет из подъезда и её тут же окружат. Через двор, через арку, по Ленина, через площадь. Каждый метр кто-нибудь будет раскидывать руки.
— Мам, — сказала Соня из кухни. — Позвони Андрею.
— У меня нет его номера.
— Как нет?
— Вот так. Мы три раза виделись, Соня. Один раз из-за ёлки, второй раз из-за флешмоба. Когда бы я успела взять номер?
Соня посмотрела на неё с таким презрением, с каким четырнадцатилетние смотрят на родителей, у которых нет номера мужчины, спасшего их от сорока человек.
— Мам. Ты безнадёжна.
— Я знаю.
И тут в дверь позвонили.
* * *
На пороге стоял Андрей. Без Барона. С Сониным телефоном в руке.
— Это забыли в машине, — сказал он. — Он вибрирует уже минут двадцать. Я сначала думал, там бомба. Потом посмотрел: там сто сорок сообщений из какого-то чата «8 „Б“ без учителей».
— Отдайте! — Соня вылетела из кухни и выхватила телефон с такой скоростью, будто там действительно была бомба. — Вы читали?!
— Нет, — честно сказал Андрей. — Только увидел последнее. Там было: «Ковалёва, твою мать сняли в „Подслушано“ в баклажановом пуховике».
Соня издала звук раненого тюленя и убежала к себе.
Вера стояла в прихожей. Андрей стоял за порогом. И Вера вдруг поняла, что сейчас скажет вещь, которую не говорила ни одному мужчине последние шесть лет. Даже дяде Коле, когда текла батарея.
— Вы сказали «обращайтесь», — сказала она.
— Сказал.
— Вы это серьёзно?
Андрей подумал.
— Я имел в виду флешмоб, — сказал он. — Это флешмоб?
— Хуже, — сказала Вера. — Это свадьба.
* * *
План был простой. Андрей идёт первым. Вера за ним, вплотную. На Андрея, как выяснилось на рынке, шишка не действует, а значит, он может просто идти вперёд, а остальным придётся расступаться.
План сломался на первой ступеньке.
Как только Вера вышла из подъезда, двор пришёл в движение. Дядя Коля выдвинулся вперёд, раскинув руки. Эдуард Аркадьевич выставил перед собой плакат, как щит. Сантехник-конкурент встал рядом с дядей Колей плечом к плечу. Это был первый раз за двадцать лет, когда два сантехника Снегирёвска о чём-то договорились.
— Не пущу! — сказал дядя Коля.
— Не пустим, — уточнил сантехник-конкурент.
Андрей остановился. Посмотрел на них. Потом на Веру. Потом снова на них. И вдруг сказал самым скучным, самым канцелярским голосом, каким, наверное, двенадцать лет разговаривал на совещаниях:
— Мужчина. Вы в очереди не стояли.
Дядя Коля моргнул.
— Чего?
— В очереди, — терпеливо повторил Андрей. — Вы куда без очереди лезете? Тут люди с утра стоят.
И кивнул на парней девятнадцати лет.
Наступила тишина. Потом дядя Коля медленно опустил руки. Посмотрел на парней. Парни посмотрели на дядю Колю. В глазах у всех троих мелькнуло что-то древнее, глубинное, впитанное с молоком матери, со времён талонов, гастрономов и списков на холодильник «Бирюса». Рефлекс, который сильнее любой волшебной шишки.
Очередь.
— А кто последний? — растерянно спросил дядя Коля.
— Я последний, — сказал сантехник-конкурент.
— Тогда я за вами, — сказал дядя Коля и встал за ним.
Эдуард Аркадьевич опустил плакат и встал за дядей Колей. Парни девятнадцати лет переглянулись и встали в самом начале, потому что, по словам Андрея, стояли с утра.
Через минуту у подъезда стояла ровная, аккуратная очередь из восьми мужчин. Все переминались с ноги на ногу, смотрели на Веру с безнадёжной нежностью, но никто не сдвигался с места. Потому что из очереди не выходят. Выйдешь — потеряешь место.
— Проходите, — сказал Андрей Вере.
Вера прошла. Вдоль очереди. Мимо дяди Коли, который тянул к ней руки, но не делал ни шага. Мимо Эдуарда Аркадьевича, который шептал «ВЕРА — НАДЕЖ…». Мимо парней.
— Мы за вами занимали! — крикнул ей вслед один из парней.
— Держите место! — крикнул Андрей через плечо. — Я отойду ненадолго!
Когда они свернули в арку, Вера обернулась. Дядя Коля доставал из кармана шариковую ручку и писал себе на ладони цифру. Тройку. Как в девяносто первом за колбасой.
* * *
До ДК «Металлург» они дошли за двадцать пять минут. Андрей был гениален.
На улице Ленина навстречу выскочил мужик с собакой. Андрей сказал «Гражданин, тут за пенсией» и показал на Веру. Мужик растерянно отступил, потому что за пенсией в Снегирёвске не встают поперёк. У аптеки дорогу перекрыл охранник. Андрей спросил его, кто тут крайний, охранник ответил «я» и встал в конец невидимой очереди за самим собой. У «Радуги» выбежал продавец мясного отдела Гена в кровавом фартуке. Андрей просто сказал «Обед», и Гена, впитавший слово «обед» за тридцать лет советской торговли, замер на пороге и закрыл за собой дверь.
— Как вы это делаете? — спросила Вера на подходе к площади.
— Двенадцать лет руководил компанией, — сказал Андрей. — Знаете, чему научился? Что любого человека можно остановить, если найти слово, которое в нём сильнее всего остального. Для одних это «дедлайн». Для других «совещание». А тут, видимо, «очередь».
— А для вас какое слово?
Андрей подумал. Посмотрел на неё. Хотел что-то сказать, но не сказал.
— Пока не нашёл, — сказал он.
* * *
ДК «Металлург» был построен в пятьдесят шестом году и с тех пор менялся только в одном: в люстре над главной лестницей становилось на одну лампочку меньше. Сейчас их горело четыре из тридцати двух. Зал торжеств был на втором этаже, с колоннами, бархатными шторами цвета советского флага, огромным портретом неизвестной ткачихи и столом под белой скатертью.
У двери в зал стояла свадьба.
Невеста Оксана Кузнецова, в фатине до пола, нервная, как люстра в землетрясение. Жених Серёжа Пономарёв, в костюме, который был ему мал в плечах и велик в штанинах. Мама невесты, Нина Аркадьевна, монументальная, в бордовом платье с золотыми пуговицами, похожая на памятник Родине-матери, если бы та работала завучем. Папа невесты, замглавы района по ЖКХ, с лицом человека, который знает, где у каждого из гостей проходит стояк. Тамада Эдик с микрофоном. Баянист с баяном. Шестьдесят гостей. Из них двадцать восемь мужчин.
Вера сосчитала их за три секунды. Профессиональная привычка.
— Двадцать восемь, — шёпотом сказала она Андрею.
— Вижу, — шёпотом ответил Андрей.
Двадцать восемь мужских голов медленно повернулись к двери.
Вера увидела, как меняются их лица. Как у жениха Серёжи медленно отваливается челюсть. Как у папы невесты медленно поднимаются брови. Как тамада Эдик опускает микрофон, а баянист растягивает меха и сам по себе, без команды, начинает играть «Не уходи, побудь со мною».
— Это кто? — спросила невеста Оксана.
— Это регистратор, — сказала Нина Аркадьевна. — Ковалёва. Вместо Людмилы Петровны.
— А почему на неё все смотрят?
Ответить никто не успел. Жених Серёжа сделал шаг вперёд, раскинул руки, загородив собой вход в зал, и сказал, глядя на Веру глазами телёнка, увидевшего весну:
— Не пущу.
* * *
Вера потом много лет вспоминала эту регистрацию, и каждый раз ей хотелось одновременно смеяться и лечь под стол.
Жених не пускал её в зал. Папа невесты не пускал её к столу. Свидетель жениха, здоровенный парень по имени Толян, не пускал её к папке с документами. Двое дядей со стороны жениха перегородили проход стульями. Тамада Эдик, который за двадцать лет видел на свадьбах всё, моментально сориентировался и закричал в микрофон:
— Конкурс! Дорогие гости, конкурс! Кто дольше не пустит регистратора к столу! Приз — бутылка шампанского от свидетеля!
— У меня нет шампанского! — закричал Толян.
— Значит, от тамады! — не растерялся Эдик и тоже встал в проходе.
Невеста Оксана смотрела на всё это, и лицо у неё меняло цвет, как гирлянда на кривой ёлке. Белый. Розовый. Красный. Бордовый, как платье мамы.
— Серёжа, — сказала она очень тихо. — Ты что делаешь?
— Оксан, — растерянно сказал Серёжа, не опуская рук. — Я не знаю. Ноги сами.
— Ноги сами, — повторила Оксана. Медленно наклонилась и сняла туфлю. На шпильке. Двенадцать сантиметров.
Андрей тихо взял Веру за локоть и отодвинул на шаг назад.
И тут вмешалась Нина Аркадьевна.
Нина Аркадьевна тридцать лет проработала завучем в школе номер два. Она выпустила тысячу двести человек, из них девять стали прокурорами, а один депутатом, и все до сих пор при встрече с ней вставали. Она посмотрела на зал. Посмотрела на двадцать восемь мужчин, которые стояли стеной. Посмотрела на тридцать две женщины, которые стояли растерянной кучкой. И сказала голосом, от которого у баяниста слетели пальцы с клавиш:
— Женщины. Встать в коридор.
Тридцать две женщины, от девятнадцатилетней сестры невесты до восьмидесятилетней бабушки жениха, встали. Встали в два ряда, лицом друг к другу, сцепившись руками, как на детском празднике в игре «Ручеёк». Получился живой коридор, от двери до стола регистрации.
— Ковалёва, — скомандовала Нина Аркадьевна. — Пошла.
И Вера пошла.
Это было как идти по проходу в самолёте во время турбулентности. Мужчины напирали со всех сторон. Жених тянул руки через плечо своей тёти. Папа невесты пытался пролезть между двумя двоюродными сёстрами, и сёстры держали его локтями так, будто занимались этим всю жизнь. Тамада Эдик комментировал в микрофон: «Регистратор прорывается! Прорывается! Мужская сборная теряет позиции!» Баянист, совершенно потерявшись, переключился на марш «Прощание славянки».
Бабушка жениха, восьмидесяти лет, крепко держала за руку сестру невесты и при этом свободной рукой отпихивала собственного внука.
— Серёжа, — говорила она строго. — Я тебя в детстве за такое ремнём била. Иди к невесте, бесстыжий.
— Ба, я не могу! Ноги сами!
— Я тебе сейчас эти ноги сама!
Вера дошла до стола. Села. Открыла папку. Руки у неё дрожали.
* * *
Дальше начались проблемы с текстом.
— Дорогие Оксана и Сергей, — начала Вера. — Сегодня…
— Вера Николаевна, — перебил Серёжа из-за спины своей тёти. — Вы такая красивая.
— Серёжа! — закричала Оксана.
— Сегодня, — повторила Вера очень громко, — в этот торжественный день…
— Я с девяносто восьмого года не видел такой женщины, — сказал папа невесты, зажатый между двоюродными сёстрами. — А я видел министра.
— Папа! — закричала Оксана.
— Согласны ли вы, Сергей… — в отчаянии начала Вера.
— Согласен, — тут же выдохнул Серёжа. — На вас, Вера Николаевна. На всё согласен.
Оксана подняла туфлю. Шпилька сверкнула в свете четырёх лампочек.
Вера закрыла папку. Посмотрела на Андрея, который стоял у стены, рядом с портретом неизвестной ткачихи, единственный мужчина в зале, который не напирал, не тянул руки и не пел. Посмотрела с таким отчаянием, что Андрей оттолкнулся от стены и подошёл к столу.
— Нужна помощь? — спросил он.
— Нужно, чтобы меня не было, — сказала Вера. — Они на меня смотрят. Если меня не будет видно, они, может быть, вспомнят, на ком женятся.
Андрей огляделся. В углу зала, на древке, стояло огромное бархатное знамя «Ударнику коммунистического труда», которое никто не трогал с восемьдесят седьмого года. Андрей выдернул его из подставки и развернул перед столом, как ширму.
Вера исчезла за знаменем.
В зале стало тихо.
Двадцать восемь мужчин смотрели на бархатное знамя. Потом друг на друга. Жених Серёжа медленно опустил руки. Моргнул. Огляделся по сторонам, будто только что проснулся в незнакомом месте. И увидел невесту. В фатине. С туфлей в руке.
— Оксан, — сказал он растерянно. — А ты чего с туфлей?
* * *
Регистрацию провёл Андрей.
Не официально, конечно. Официально её проводила Вера. Но если хоть краешек её головы показывался из-за знамени, двадцать восемь мужчин снова начинали медленно поворачиваться. Поэтому Вера сидела под столом, протянула папку Андрею и шептала из-под скатерти:
— Читайте. С третьей строчки.
Андрей взял папку. Посмотрел на текст. Посмотрел на зал. На шестьдесят гостей, на жениха, на невесту с туфлей. И вдруг выпрямился, поправил свитер, будто поправлял галстук, и заговорил голосом, которым, наверное, двенадцать лет открывал годовые собрания акционеров:
— Уважаемые коллеги. То есть гости. Уважаемые брачующиеся. Сегодня у нас на повестке дня один вопрос. Слияние двух… — он посмотрел в бумагу, — двух любящих сердец.
— Своими словами не надо, — прошипела Вера из-под стола.
— Это не своими, — прошептал Андрей. — Тут так и написано.
— Там написано «соединение»!
— «Слияние» звучит солиднее, — сказал Андрей и продолжил: — Прошу брачующихся встать лицом друг к другу.
Серёжа и Оксана встали лицом друг к другу. Серёжа смотрел на Оксану. Только на Оксану. Впервые за всю регистрацию.
— Согласны ли вы, Сергей Викторович, — прочитал Андрей, — взять в жёны Оксану Игоревну?
— Согласен, — сказал Серёжа. И добавил, глядя ей в глаза: — Оксан, прости. Я правда не знаю, что на меня нашло.
— Согласны ли вы, Оксана Игоревна…
— Согласна, — сказала Оксана и надела туфлю обратно. — Дома поговорим.
Из-под стола высунулась рука с ручкой. Андрей подвинул к ней журнал. Рука расписалась вслепую, кривовато, но в правильной графе. Двенадцать лет стажа.
— Объявляю вас мужем и женой, — сказал Андрей.
— Это я объявляю! — донеслось из-под стола. — Вы не имеете права!
— Объявляет Вера Николаевна, — поправился Андрей, обращаясь к залу. — Я только озвучиваю.
— Горько! — закричал тамада Эдик.
И тут Вера совершила ошибку. Она высунулась из-под стола посмотреть, как целуются молодые. Совсем чуть-чуть. Одним глазом.
Двадцать восемь мужских голов повернулись к ней одновременно, как подсолнухи к солнцу.
— Бежим, — сказал Андрей.
* * *
Обратно они шли через тот же живой коридор, только теперь бегом. Тридцать две женщины держались за руки, бабушка жениха кричала «Пропустите!», Нина Аркадьевна командовала «Левый фланг, держать!», а баянист, совершенно сошедший с ума, играл одновременно «Прощание славянки» и «Ах, эта свадьба».
У самой двери в Андрея что-то врезалось.
Он машинально поймал. Это был букет. Белые розы, перевязанные атласной лентой. Невеста Оксана, которая по традиции должна была бросить его подружкам, швырнула его не глядя, через плечо, со всей силы, вложив в бросок всё, что думала о сегодняшнем дне.
Тридцать две женщины ахнули.
— Всё, — сказала бабушка жениха. — Примета. Следующий женится.
Андрей посмотрел на букет в своих руках. Потом на Веру. Вера посмотрела на него.
— Это не считается, — быстро сказала Вера. — Это случайно.
— Конечно, — сказал Андрей. — Случайно.
Они выбежали на улицу.
* * *
Обратно Андрей вёз её на машине. Барон спал на заднем сиденье, положив морду на букет, и иногда чихал от роз.
Минут пять они молчали. Снег падал медленный и крупный. Ёлка на площади мигала: три раза быстро, один медленно, пауза.
— Спасибо, — сказала наконец Вера. — Вы не обязаны были.
— Знаете, — сказал Андрей, — я двенадцать лет вёл совещания, на которых каждый второй хотел меня уволить, а каждый первый хотел, чтобы уволили каждого второго. Свадьба — это отдых. Тут хотя бы баянист.
Вера засмеялась. Тихо, сама себе.
— Можно спросить? — сказал Андрей.
— Спрашивайте.
— Почему на вас все так… ну…
Вера помолчала. Посмотрела в окно.
— Это долго объяснять, — сказала она.
— Вы всё время так говорите.
— Потому что всё время долго.
Андрей кивнул. Не стал спрашивать дальше. И Вера вдруг поняла, что это, кажется, самое приятное, что мужчина сделал для неё за последние шесть лет: просто не стал спрашивать дальше.
* * *
У подъезда стояла очередь.
Она стояла ровно, аккуратно, с соблюдением дистанции. Восемь человек превратились в одиннадцать: подошли ещё трое и, увидев очередь, встали в конец, не задавая вопросов. Дядя Коля всё так же был третьим. У Эдуарда Аркадьевича на ладони была написана пятёрка. Один из парней девятнадцати лет держал в руках тетрадный листок, на котором крупно было выведено: «СПИСОК К КОВАЛЁВОЙ. ПЕРЕКЛИЧКА В 18:00 И 21:00».
— Вернулись! — радостно закричал дядя Коля. — Мужчина, ваше место держали!
Андрей посмотрел на очередь. Потом на Веру. Потом снова на очередь.
— Спасибо, — сказал он серьёзно. — Я, пожалуй, не буду стоять. Я по записи.
И проводил Веру до двери подъезда. Очередь провожала их взглядами, полными тоски, но никто не сдвинулся с места. Из очереди не выходят.
Перекличку в двадцать один ноль-ноль провели по всем правилам. Отметились все одиннадцать.
* * *
Отпустило ровно в полночь.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.