Сегодня Игнатцу не клевало. Дед Гарай захотел свежей ушицы и отправил внука с раннего утра на реку. Мальчишке удить нравилось, особенно бойких и хитрых хариусов. Просьбу деда он принял с радостью: наскоро доел пшенную кашу и тотчас поспешил к каменистым перекатам. Однако в этот раз рыба Игнатца словно не замечала. Чего он только ни пробовал: и пригибался к самой воде, прячась от зоркого рыбьего глаза, и наживки менял, и словинки-заговоры бабкины шептал под нос. После и вовсе в реку забрел, чтобы забросить удилище в самую быстрину. Но хариусы клевать отказывались — ни единой поклевки. На дворе стояла середина лета, а вода в перекате была студеная, леденила ноги. Босые ступни мальчишки быстро замерзли. Не выпуская удилища из рук, Игнатец взобрался на большой валун, торчавший посреди течения. Нагретый солнцем камень приятно согревал ноги, и настроение у мальчишки мало-помалу улучшилось.

Он подтянул к себе снасть и с удивлением обнаружил пустой крючок — наживку бесследно смыло. Вдруг невесть откуда взявшийся жирный овод пристроился прямо на мокрой рубахе. Игнатец ловко сцапал назойливое насекомое и насадил на тонкое остриё. Удочки он мастерил сам из тальника. Вырезал рогульки из куста и прилежно обтачивал их, чтобы выходили заостренные крючки. Рыба с деревянной снасти частенько срывалась, но все одно без улова мальчишка домой никогда не возвращался.

Однако и пущенный по струе овод не привлек ленивых хариусов. Игнатец ясно видел их в прозрачной речной воде. Толстые, с огромными плавниками-парусами, они ходили у самого дна, прекрасно видели насадку, но оставались к ней совершенно равнодушны. И даже когда вода несла овода прямо в рыбий рот, хариус высокомерно отплывал в сторону. Игнатец уже собирался выбираться на берег, как вдруг кто-то ухватился за леску на другом конце и сильно потянул ее в сторону. Мальчишка вздрогнул от неожиданности, потерял на скользком камне равновесие, свалился с плеском в воду и выпустил удилище из рук.

Когда он вынырнул, березовый прут отнесло уже довольно далеко. Игнатец попытался его догнать, но течение подхватило снасть и увлекло вниз по реке. Самого прута Игнатцу было не жалко — пусть бы себе плыл. А вот за потерянную жилку от деда Гарая точно достанется. Старик только вчера сплел ему новую жилку из конского волоса, и вернуться домой без нее было никак нельзя. Строгий дед вмиг лишит его вольной жизни и отправит до следующей недели на самую дальнюю пожню. А там радости мало: натерпишься от надоедливых комаров и вездесущей мошки, да еще колючее сено въестся под рубаху к потному телу. К тому же и поиграть в битки или лапту там не с кем — не с братьями же, которые старше его в два раза, рюхи гонять.

Выбравшись из воды, Игнатец рванул было за уплывающим удилищем, но острые прибрежные камни быстро остудили его пыл. Пожалев, что не надел лапти, он насколько мог быстро заковылял вдоль берега. Погоня продолжалась недолго. Чуть ниже по течению река делала крутой поворот, образуя в излучине небольшой водоворот. В него и угодила удочка. Ее закрутило в омуте и стало медленно прибивать к берегу. Игнатец верно все рассчитал: когда удилище оказалось совсем рядом, он забежал в воду и схватил прут.

— Потерял чего? — услышал он вдруг незнакомый голос и от неожиданности чуть снова не выронил удочку.

— Я? Я… это… — пробормотал Игнатец, растерявшись, то ли в реке стоять, то ли к берегу идти.

Он пытался разглядеть на берегу человека, но слепящее из-за спины пришельца солнце сводило все его попытки на нет.

— Не здешний я. С миром иду к вам и с вестями важными, — произнес путник. — Испугался, что ли, меня?

— Не… — протянул Игнатец, приходя в себя от неожиданной встречи.

Он прикрыл глаза рукой и только тогда смог рассмотреть незнакомца. Судя по выражению его лица, путь тот проделал немалый. Да и потрепанная одежонка свидетельствовала о том же — рубаха местами протерлась, а порты обтрепались о кусты.

— Моё имя Окат. Окат Брод. Я — вестник от князя тоемского Пуксы, новости и указы разношу среди тоймичей, — произнес он и протянул мальчишке руку.

— Игнатец, — ответил мальчишка, выходя из воды.

Руку в ответ он не подал, памятуя наказ деда: «Руки и ноги в незнакомые места не ставь, а нос в чужой дом не суй».

— А в чьих людях проживаешь? Сколько зим тебе?

— Тоймичи мы. На этой реке живу десять зим, — настороженно ответил Игнатец, прижимая к себе мокрое удилище.

— То я знаю, — сказал Окат и убрал отвергнутую руку.

— А раз знаешь, чего спрашиваешь? — огрызнулся Игнатец.

— Ишь, какой ты неприветливый. В первый раз по вашей реке иду, оттого и интересуюсь. Далеко ли ваше селение и много ли семей в нем живет?

— До него далеко, — протянул мальчишка. — По берегу идти в два раза дальше, чем напрямик, через мыс. А людей не знаю. А хозяйских изб — почитай, сколько у нас с тобой пальцев на руках и ногах. Много.

— А старейшина… глава вашего селения сейчас там?

Игнатец напрягся, не понимая, зачем незнакомцу потребовался его дед. Виду он не подал, но нахмурился и отступил от чужака на шаг. Не зла ли желает пришелец старейшине? Вон как пристает с расспросами.

— Там… наверное, дома, — осторожно ответил Игнатец.

— Покажешь короткий путь? Или все берегом идти?

Мальчишка хмыкнул и пожал плечами.

— Чего не показать? Вон туда иди, — указал Игнатец в сторону леса. — Как озеро обогнешь, так дорожка на две разделится. Ты иди по той, которая в угор пойдет. Там избушку увидишь. В ней наш сторожевик Курень живет. Он проведет по печищу к старейшине, — протараторил он.

— А у сам не хочешь меня проводить? — спросил Окат.

Морщины на его лице чуть распрямились, и Игнатец заметил, что тот улыбается.

— Мне еще рыбы поймать нужно, — слукавил он.

— Ну, как знаешь.

Незнакомец подошел к реке и, зачерпнув воды, напился. Потом умыл лицо, поправил на плече суму и отправился к указанной Игнатцем тропинке. Когда он скрылся, мальчишка быстро смотал жилку на удилище и рванул в деревню дорогой, что шла вдоль берега реки. Не понравился ему пришелец.

«И дедом зачем-то интересовался, — размышлял он на бегу. — Вдруг чего плохое замышляет, а я ему еще и дорогу указал короткую. Успею упредить. Путник устал, а я бегом. Хотя и вокруг, все одно раньше к деду успею. Скажу, что из-за него и рыбы не успел наловить. Тогда он точно не заругает и похвалит за то, что предупредил об этом Окате».

Две версты, что отделяли его от селения, он пробежал на одном дыхании. Не сбавляя ходу, вбежал на угор, проскочил мимо святого камня Качима и оказался у своего дома.

— Откуда несешься, как угорелый? — окликнула его сидевшая на крыльце старуха.

— Ба… где дед? — запыхавшись, спросил Игнатец.

Бабка приложила ладонь ко лбу, будто пыталась получше разглядеть внука.

— С рады вернулся недавно…

— Так топере-то где?

— Ушел.

— К-куда?! — пытаясь отдышаться, допытывался Игнатец.

— К сторожевику, к Куреню и ушел. А ты чего такой? Случилось чего? Рыбы-то деду наловил или с дружками пробродил?

Мальчишка хотел было что-то ответить бабке, но сдержался. Он приставил удочку к бревенчатой стене дома и пустился бежать к Куреню. Деда он заметил еще издали. Тот стоял у избы сельского сторожевика и о чем-то с ним толковал.

«Успел!» — с облегчением подумал Игнатец и сбавил бег.

Но в этот самый момент на другом конце дороги возникла уже знакомая ему фигура путника. Дед с Куренем тоже заметили пришлого мужика и пошли ему навстречу. «Не успел», — чертыхнулся про себя Игнатец. Он еще какое-то время постоял в нерешительности и, заметив, как дед приветливо здоровается с Окатом за руку, повернул обратно к дому. Дойдя до святого камня, мальчишка склонил голову и тихонько зашептал:

— Прости меня, камень Качим, что я бежал мимо и на тебя внимания не обратил. Торопился очень. Хотел деду помочь, а все одно опоздал. Не серчай на меня.

Игнатец ласково погладил шершавый бок камня и пошел к дому. Дойдя до крыльца, присел рядом с бабкой Курьей.

— Ба, меня камень наказал. Я очень торопился и его не заметил, пробежал мимо. Потому и не успел деду о незнакомце сказать. Камень долго будет на меня злиться?

Бабка погладила внука по взъерошенной голове.

— Он уже тебя простил, раз ты о том мне говоришь.

— Ба, а почему у тебя такие некрасивые пальцы? — снова спросил Игнатец, глядя на руки старухи. — Сухие, костлявые.

— Ужо, внучок, доживешь до моих-то годов, так поймешь, — тихо ответила та.

— Скорее бы понять.

— Не торопись, Игнатец. Зимы и лета сами побегут быстро, как волокуши за резвым конем. И чем дольше жить будешь, тем быстрее они покатятся.

Мальчишка не понял, что хотела сказать бабка, но все равно кивнул. Дед строго учил, что переспрашивать старших негоже. Нужно внимательно слушать, что говорят, чтобы не выспрашивать заново. Вот Игнатец и кивал головой — и когда понимал, о чем речь, и когда не очень.

— Ба, а почему тятина слуда есть, а матушкиной нет?

— Не угомонишься ты никак со своими расспросами. Деду бы лучше пошел помог, все лучше, чем лясы точить со мной.

— Ну, ба! Почему? Скажи, и я потом сразу к деду побегу!

Бабка недоверчиво посмотрела на внука:

— Вот чудак ты, Игнатец. Место тамошнее не тятиной слудой зовется, а Тать-слудой. Знаешь, кто такой тать?

— А-а-а… — протянул Игнатец, потом удивленно заморгал и посмотрел на бабку. — Вор? А почему? Она что, таится от кого?

— Таится, таится, — передразнила Курья внука. — Много тайн она скрывает. Когда доведется тебе там быть, ты постой в тишине рядом с ней и послушай, как она с ветром лесным разговаривает, может, и поймешь чего. Коли нет, то, значит, еще пожить тебе нужно да ума-разума набраться.

— Ба, а почему святой камень, что на угоре лежит, Качимом зовут? — не унимался Игнатец.

Курья хотела было прикрикнуть на мальчонку, но промолчала. Она снова погладила надоедливого внука по черным густым волосам и едва заметно улыбнулась.

— В честь нашего бога Качима. Потому как в нем его дух земли и добра живет. На нем его божий знак высечен.

— Травинка? Ага, видел. Такая, как у нас у реки растет.

— Да. Траву ту Качимом зовут… или Качемом? Не знаю, как правильно. Кто как зовет.

— А кто высек?

— То дело давнее. Дед твой говаривал, что это сделали тоймичи, когда до нашей реки добрались. Нигде такой травы они не видели. Только в тех местах она росла, где они жили раньше и откуда сюда пришли. Долго они по земле ходили, пока тут ее не увидели. То был знак от нашего бога, чтобы селиться здесь. Тогда и высекли на камне цветок в благодарность богу. С тех пор камень Качимом величают, а нас стали качимянами звать.

Игнатец хотел еще что-то спросить, но, заметив возвращающегося деда, промолчал. Подойдя к ним, Гарай сказал:

— Беги, Игнатец, по всем избам нашего печища. Скажи всем, чтобы к закату собрались на Току у святого камня. Родителя с маткой и девками с гумна не забудь позвать.

— Что случилось? — всполошилась бабка Курья.

— Не до того сейчас, — задумчиво проговорил Гарай. — После все узнаешь. Лучше сходи к Высокому полю. Скажи всем, кто там будет, чтобы домой шли, а до заката на Ток приходили.

Когда старуха с внуком ушли, он прошел в избу. Скользнув глазами по закопченным стенам, дед остановил взгляд на берестяном сундуке. Словно в почтении склонил перед ним голову и прошептал знакомые только ему слова. После этого Гарай подошел к сундуку и достал четыре разноцветных камня размером с куриное яйцо и с круглыми отверстиями посредине. Оттуда же извлек глиняную миску с жиром и толстым фитилем. Последним он достал кожаный ремешок с волчьими клыками и надел его на шею.

Камни дед разложил на столе. Там же поставил и миску. Прошло некоторое время, прежде чем фитиль в посудине заиграл широким коптящим пламенем. Гарай поочередно дотронулся до всех камней и, прикрыв глаза, зашептал:

— Да поможет нам дух солнца. Да окажет милость нам дух огня. Да не прогневается и защитит нас дух воды. Да спасет нас от болезней и хвори дух ветра. Солнце, огонь, вода и ветер, помогите нам от демонов спастись. Небесные силы, благоволите! Да спасет нас бог земли и добра — Качим! Убережет своей силой каменной от супостатов-иноземцев.

Солнце еще не коснулось верхушек леса, а на Току собрались почти все качимяне. Разве что немощные да младенцы отсутствовали на главной площади печища. Женщины стояли отдельно и тихо переговаривались меж собой. Мужчины, наоборот, слишком громко обсуждали причину нынешнего собрания, сгрудившись у святого камня. Чуть в стороне сбилась в стайку ватага ребятишек. Они обступили Игнатца, который очень эмоционально и не без прикрас рассказывал о своей встрече с незнакомцем.

В этот момент за высокой грядой холмов, что конской гривой высились на другой стороне реки, послышались глухие раскаты грома. Толпа смолкла. Женщины прижались друг к другу. Мужики напряглись, вздымая глаза к небу. И только ребятня почти никак не отреагировала на небесный гнев. Разве что умолк Игнатец, пытаясь заглянуть за поросшие лесом холмы.

Гром повторился. Теперь небесные силы были совсем рядом. Толпа зароптала. И в тот самый миг к Току подошел Гарай — старейшина и одновременно жрец печища. Стало тихо. Он прошел к святому камню, остановился и поднял к небу руки. Невесть откуда взявшаяся маленькая тучка прикрыла присевшее над лесом солнце. Люди заволновались и испуганно сбились в кучу.

— Качимяне! — негромко произнес главный волхв. — Лихо подступает, беда пришла на наши земли, откуда не ждали. Сказывают, что в далеких краях новгородских люди предали своих богов. Отреклись от веры предков своих, поклонились чужому идолу. А нынче поставили ему новое капище с куполами высокими. И на горе нам мало тому богу стало своих земель: велит идти и забирать наши угодья. Грозит и нас заставить предать веру нашу, отказаться от того, чем жили предки наши, и забыть нашего Бога Качима и его священных духов.

Он опустил руки и обвел всех взглядом. Женщины от страха дружно прикрыли рты ладонями. Мужики от гнева сжали кулаки. И только ребятня стояла, разинув рты от таких новостей.

— Лучше нам помереть, нежели остаться тут на поругание! — взвизгнула стоявшая ближе всех к Гараю старуха.

— Вечно ты, Мырка, торопишься со своим языком и страх нагоняешь, — оборвал ее старейшина.

— А что духи, Гарай, говорят? — уже спокойнее спросила она. — Что им велит бог?

И тут солнце выглянуло из-за тучи. Оно заметно покраснело перед закатом, что не укрылось от внимания собравшегося люда. Старейшина вскинул руки и крикнул:

— Вот его ответ! — он указал на яркое светило. — Окат! Встань рядом со мной. Поведай людям весть!

От толпы отделился знакомый Игнатцу путник и подошел к деду Гараю.

— Я, Окат Брод — вестник с Гледенского берега. От главного волхва князя тоемского Пуксы указы разношу среди тоймичей. Принес вам весть. Неспокойные времена настают в нашей Полуночной стране. Дошли до нас сведения из дальнего города Новгорода, что живущие там люди новую веру приняли. А теперь хотят с ней идти на наши угодья. Хотят идти к нам за нашими векшами и соболями. Беда еще в том, что воинов там столько, сколько деревьев вокруг вас. Будут жечь они наши леса под свои пашни и селиться на наших землях. Раньше они ходили торговать к нам, и вера наша им не мешала. Теперь они захотят, чтобы и мы их оберег иноземный целовали! Иноверцы придут с ним. Свергнут и столкнут в реки чистые и озера глубокие наших каменных богов. Говорит наш князь Пукса: «Сберегите очаги свои и память о предках ваших. А как сберечь, решите сами».

Вестник замолчал и встал позади Гарая. Тот молча обвел притихших людей взглядом.

— Чего скажешь, Гарай? — снова подала голос бабка Мырка. — Не забоимся супостатов?

Гарай исподлобья глянул на нее и заговорил:

— Качимяне, князь Пукса велит сберечь семьи наши. А как их сохранить, коли супостатов будто комарья в лесу? Погибнем сами и детей своих погубим, коли останемся и воевать с ними надумаем. Уходить нужно. Места в лесах глухих всем хватит.

Он вскинул руки, но громовых раскатов не последовало.

— Вот и бог небесный в согласии молчит, — продолжил старейшина. — Уйдем на Выю-реку. Там места много, и не дойдет туда вражья нога.

— А может, на Пинегу в Кергу, где наши братья живут? — подал голос сторожевик Курень. — Туда иноземцы большим числом не проберутся. А коли явятся, так будем с ними тогда воевать.

— А может, сразу к пермякам или за Каменный Пояс?! — выкрикнул щупленький мужичок.

— На Выю идти надо! — вторил ему другой.

— На Выю! — закричали из толпы.

— К Дышащему морю!

— В Кергу!

Толпа гудела, обсуждая сказанное старейшиной. Солнце еще больше потускнело и наполовину скрылось за горизонтом. Наконец все смолкли.

— Твое решение, старейшина, примем. Скажи, что нам делать? — проговорил Курень.

Гарай дотронулся до святого камня и провел ладонью по высеченному на нем цветку.

— Он останется здесь вместо нас, — тихо произнес старейшина. — Все избы предать огню, а пепел по ветру пустить, чтобы ничего не досталось иноверцам. На месте нашего печища деревья посадить, чтобы след наш супостат тут потерял. Идем на Выю. По пути на Тойме-реке у Тать-слуды добро оставим. Богатства этой земле принадлежат, потому уносить их с собой отсюда нельзя. Останки предков из покойных изб заберем с собой, потому как некому тут о домовинах будет заботиться. Лихолетье рассеется все равно когда-нибудь. Придут сюда другие люди. И если возродится у нашего камня Качима жизнь, то не так важно, кто это будет. У доброго камня злые люди не поселятся.

Глава первая

6886 лето от сотворения мира/1378 год от Рождества Христова/

Самая настоящая зима вернулась в Великий Новгород посреди ночи. Случилось это аккурат на порубежье — между канувшим в лету последним зимним месяцем и стоявшим на пороге первым весенним днем. Изголодался по теплу и солнцу городской да посадский люд. Уж и Громница давно прошла, а Леля все никак не окрепнет, никак не вступит полноправной хозяйкой на землю. Все ждет, когда в Комоедицу Морена сама уступит ей черед и уйдет в свои ледяные чертоги.

Ждал с нетерпением весны и любви честной народ. Думали люди, надеялись, что раз лютый февраль отступил, то с ним и все зимние невзгоды остались позади. Никто не верил, что воротится зимушка. Да и с чего бы ей взяться в самый канун Новолетия, когда еще с вечера ни ветра, ни тем более снега не было, и по всему гаданию не должно было быть и в помине?

Хотя в глубине души нет-нет, да и зародится у кого-то смутное сомнение: Морена еще напомнит о себе. Еще повоюет поседевшая зима за свои права, облизнет город ледяным языком. Но верить этому новгородцы не желали. Помнили былые метели, а все равно думали лишь о том, чего больше всего хотелось. Уж больно суровыми, морозными выдались последние месяцы. А потому ласкового весеннего солнышка и благодатного тепла желали все без исключения: и богатые бояре, и черные люди, и подневольные холопы. Да и застоявшаяся в темных хлевах скотина, и залежавшееся в норах лесное зверье, и всякая другая живность, что притаилась и замерла после лютой стужи, тоже от весеннего обогрева не отказались бы.

С наступлением темноты огневые холопы Святой Софии, как обычно велось в снежное время, зажгли ночные осветительные костры. Безветрие на улицах стояло полное. Нигде ветка не качнется, не слетит с тесовой крыши невесомая снежинка. Из дровяных шалашей, окруженных подтаявшими и изрядно осевшими за день сугробами, быстро вырвалось наружу яркое пламя. Город, еще недавно казавшийся мрачным и серым, вмиг ожил под сполохами огня. Кострищ на этот раз запалили много, гораздо больше обычного. Все-таки Новое лето стучалось в ворота. Да к тому же выпал последний день седмицы. «Неделей» звали его по привычке старики, а ученая молодежь и книжники всё чаще величали этот день «воскресеньем».

Дровяные фонари ярко загорелись в самом Детинце, на главных уличных перекрестках Софийской стороны и по обе стороны от широкого Великого моста. Ну и, конечно же, на Торговой площади зажглось их тоже великое множество. Праздник широкой волной покатился по посаду. Прошло совсем немного времени, и у Торга собралась внушительная толпа народу. Будто и не было позади тяжелого, привычного, но изнурительного дня. Люди пребывали в приподнятом, радостном настроении: весело что-то обсуждали, смеялись и беззлобно балагурили. Тут же резвилась, в редкий случай предоставленная сама себе, и местная уличная ребятня. Играли детишки в снежки, благо сырого, подтаявшего снега кругом теперь было в изобилии.

Мальчишки нет-нет, да и завозятся промеж собой на потеху сверстницам. Парни, что постарше, мерялись силой и удалью на глазах смешливых девчат. Ближе к часовне Параскевы Пятницы те, кто посноровистее и изворотливее, азартно в лапту играли. Гоняли на потеху досужей публике тяжелыми деревянными битами плотные войлочные мячи. Тут места для трусов и неповоротливых увальней не было. Бьют с размаху, бегают до хрипа, и каждая играющая сторона до последнего уверена в своей победе.

Чуть в сторонке, у стен храма Бориса и Глеба, мужики, кто хладнокровнее и поухватистее, городки тяжелыми палицами сбивали. Да не просто деревянные чушки разбивали, а норовили так ударить, чтобы еще и сопернику досадить. Стараются прицелиться, чтобы кругляши как можно дальше под угор, к самому Волхову улетали. А пока противная сторона внизу у реки их по глубокому снегу собирает, на верху яра со смеху катаются да потешаются над ними.

А на самом Торгу в такой праздничный день никто никаких речей с высокой вечевой Степени не произносил. Да и вообще людей боярского роду в это предновогоднее время на площади, как правило, не бывало. Разве что оболдуи их малолетние вместе с остальной городской ребятней повозиться да побалагурить придут. Отдыхает народ от строгого хозяйского пригляда. Поговорит теперь каждый и обсудит всё, что угодно душеньке, не боясь, что тайное слово подслушает бдительное боярское ухо.

Другое дело следующий день. Придет долгожданный зимобор, и по традиции в первый весенний день горожане соберутся у Ярославова дворища. Сойдутся не по чьему-то суровому принуждению, а исключительно по своему собственному желанию. Придут, чтобы послушать праздничную речь степенного посадника. Сам великий князь Дмитрий Иванович, прозванный Донским, со своим ярлыком от великого хана Золотой Орды сюда не явится. Да не велика для вольного новгородца в том беда. Ордынский выход вовремя уплачен, а все остальное, что для жизни нужно, вольные люди на вече сами решат и примут.

В урочный час колокола Софийского собора и Никольского храма на Ярославовом дворище мощным звоном разорвут тишину на обоих берегах Волхова и известят мир о наступлении новолетия. Если повезет и здоровье владыки-архиепископа не подведет, то и его пастырское слово услышит каждый, кто придет к Торгу.

Не часто простому люду доводится близко видеть и слышать своего святителя. И на Степень Торговой стороны его преосвященство взбирался лишь по великой надобности да в этот день. А потому народу к назначенному часу там всегда собиралось великое множество. Помимо знатных бояр и богатых купцов будут на Торгу и всякий охочий люд. Придут туда горожане черные, ремесленники, и зажиточные житьи. С дозволения хозяев своих постоят смиренно в сторонке и подневольные холопы.

Вместе с православными к площади подтянутся и инородцы. И хотя в торговых делах во всем они тут равны, далеко не всем им по нраву были здешние порядки, и не все они новгородскую Русскую Правду всем сердцем приняли. Относились к ней лишь как к неизбежной, тяжелой данности. А на скуластых лицах заезжих татар, угрюмых корел, ижорцев, вепсов и многих других малолюдцев в такие минуты проступало и глубокое непонимание, и боязливое почтение, и жгучая зависть одновременно.

Ну, а сегодня горожане на площади долго не пробудут. Прогорят первые жаркие костры, и взрослое население разойдется по домам. Хоть и праздничный день седмицы подступил, хозяйских дел да забот от того меньше не станет. Ребятня на площади еще на какое-то время останется, но тоже ненадолго. Огневые слуги подкинут в угасающие фонари сушняка, и веселое пламя возьмется с новой силой. А когда и оно прогорит, тогда и гуляющая молодежь неохотно потянется по своим дворам.

Следующие топки будут скудно освещать притихший город лишь для припозднившихся гостей или для недавно освободившегося от тяжелого труда ремесленного люда. К четвертому часу ночи догорят последние огни, как и велено городским уговором. Тогда огневые холопы присыплют снежком головешки, и древний город окончательно погрузится в предпраздничный сон.

Вот завтра, когда закончится старая неделя, соберутся все новгородцы с чадами и домочадцами — кто за дубовым тяжелым столом, а кто и у простой липовой столешницы. Хозяйки заставят столы всем тем, чем богаты, что за зиму в закромах и глубоких погребах было припасено. Не без удовольствия отведают те, кто постарше годами, хмельной бражки из ячменного солода или забористой медовухи. У тех, кто побогаче и знатнее, сытная ставленая медовуха на такой случай имеется, а люди попроще и обычной вареной настойкой обойдутся. Благо прошлый год для лесных бортников выдался на редкость удачным. Медовых сот и сладкой патоки они запасли с лихвой, и всякий, кто желал, мог купить или выменять ее у торговцев на рынке.

А младшие в этот светлый день наедятся досыта всем, что сыщется в доме из сладких лакомств. Наверняка добрые родители побалуют своих чад пышными пирогами с лесной ягодой и печатными пряниками, замешенными все на том же ароматном пчелином меду. Встретят новолетие сытным застольем праздничным, дружно пожелают доброго здоровья владыке своему и друг дружке. На том и закончится этот первый день нового года.

Солнце окончательно зашло, и почти сразу, со счетом первого часа ночи, яркие звезды вместе с ленивым рогом луны появились над Новгородом и рассыпались по безоблачному темному небу. Старики, глядя на беспечно дремлющих у крылец дворовых собак, и сами в этот вечер легли спать с твердой уверенностью, что благодатная погода простоит еще денек-другой. Кости накануне у старых людей не ломило, натруженная спина не ныла — по всему выходило, что в первую весеннюю ночь спаться всем будет крепко, сладко и не тревожно. Завтра придет новый день, новое лето. И хорошо, что начнется оно с приятного, ласкового и яркого солнышка.

А ненастье подкралось незаметно. Неожиданно подступила к бревенчатым стенам новгородским непогода, ворвалась в самый что ни на есть глубокий сон. Ночные костры, еще недавно освещавшие вместе с луной городские концы, давно потухли. Софийские кресты вместе с высокими куполами скрылись то ли в ночной темноте, то ли в незнамо откуда взявшихся на небе тяжелых тучах. Стало еще тише, воздух сделался густым и морозным. Где-то на Славенском конце испуганно залаяла недремлющая собака. Ее услышала далеко за рекой, в Людином конце, другая псина и хрипло тявкнула в ответ. И снова древний город полностью растворился в наступившей тишине.

Сначала осторожно, словно крадучись, легким дуновением метелица неспешной поземкой бесшумно перевалила через мощные стены Окольного города. Случилось это у Княжеского зверинца, и зимняя гостья сразу же уткнулась в чью-то большую усадьбу. Слегка присыпав свежим снежком огороженные высоким бревенчатым тыном владения, она, неспешно осматривая каждый темный закуток, потянулась дальше по узким и кривым улочкам Неревского конца. Не встретив на своем пути серьезного сопротивления, незваная гостья почуяла полную свободу и уже по-хозяйски кинулась в сторону Загородского конца, на ходу превращаясь из метелицы-скромницы в настоящую яростную пургу.

Оставляя после себя белые морозные переметы, она с громким тоскливым воем закружилась вокруг погрузившихся во мрак жилых домов и каменных церквей. Света в слюдяных окнах не было. В этой части города высилось много богатых боярских теремов. Пользовался Неревский конец хорошей, доброй славой у знатных людей, оттого и спрос на здешние земли всегда оставался велик. Впрочем, все эти хоромы стояли большей частью вдоль Великой улицы, вытянувшись вплоть до самого Детинца. Хозяева города уже давно погасили огни в тяжелых кованых шандалах и вместе со всеми своими домочадцами во сне дожидались прихода нового дня. Свечи из чистого пчелиного воска оставались слишком дорогим удовольствием, позволительным только для самых состоятельных горожан. Но и те не хуже других знали истинную цену серебру и без особой надобности дорогие светильники не жгли.

А вот севернее их, у самых окраин, проживало немало простых черных людей, которым засиживаться допоздна и вовсе было никак нельзя. С первыми лучами рассвета местным кузнецам и плотникам, кожевникам и искусным ювелирам — всем без исключения нужно на тяжелую работу собираться.

Не забыла ночная гостья заглянуть и в дымники да трубы. Правда, деревянные волоковые окошки, а тем более настоящие каменные дымоходы встречались в посаде нечасто, но те немногие, что попадались ей на пути, законопачены свежим снегом были крепко. Обыкновенно жил простой люд в курных избах, а печной дым выпускал наружу, кто как придумает. Лишь у тех, кто побогаче и справнее, серый дым уходил через резной осиновый или другой лиственный дымник на прочной тесовой крыше. Каменные же трубы и вовсе могли позволить себе лишь самые именитые и состоятельные граждане Великого Новгорода.

На Загородском конце печные трубы стали попадаться все чаще, и работы у полуночницы изрядно прибавилось. Наконец, когда все здешние постройки были насквозь продуты и присыпаны, метель на миг притихла. То ли переводя дух и набираясь свежих сил, то ли не зная, куда ей нестись дальше, она лениво закружилась вокруг каменной церкви Михаила Архангела, что высилась на Прусской улице. Но легкое оцепенение оказалось недолгим и вскоре бесследно прошло. Метель быстро миновала ухоженные и несколько вычурные хоромы Загородского конца. Житьи люди, что в большинстве своем проживали здесь, в это глухое время суток ничем не отличались от прочих обитателей Новгорода. А редкие стеклянные окна их богатых домов сейчас выглядели точно так же, как простые слюдяные или затянутые бычьим пузырем окольницы бедняков: все кругом было черно. Обширные дворы в два десятка саженей в одну сторону казались совершенно безлюдными и безжизненными. Только ясным днем они были самыми дорогими и завидными новгородскими усадьбами, а глухой ночью мало чем отличались от покосившихся изб городской бедноты. По крайней мере, перед лицом метелицы все они сейчас были равны.

Вскоре снежная буря оставила в покое центр Софийской стороны и принялась одевать в белые наряды избы южного Людина конца. Убедившись, что крепкие ворота, ведущие на Псков и Поозерье, надежно закрыты на тяжелые засовы, она резко отвернула на восток. Перемахнуть через глубокий заснеженный ручей ей не составило никакого труда. Но тут дорогу ночной гостье грозно преградил вековой Детинец. Его высокие, неприступные стены встретили ее седые вихри неприветливо. Лишь там, где пустые оборонительные клети и бревенчатую ограду еще не успели заменить прочными каменными пряслами, метель воровски пробралась внутрь Кремля. Первым на ее пути попался просторный Владычный двор. Разукрасив памятные постройки основателя Детинца, метель развесила пышные снежные кудри на куполах Святой Софии и гулко прогулялась по оттаявшей кое-где деревянной мостовой великой соборной площади.

Свободного места в Кремле буйной гостье показалось мало. Наскоро припорошив оставшиеся строения, она стремительно выскользнула наружу через крепостные ворота и понеслась вдоль мощной стены. Метелица попыталась было накрыть и эти вековые камни своим заиндевевшим одеялом, но величавый Кремль оказался ей не по зубам. Холодный снег никак не хотел держаться на его отвесных, гладких стенах. Белое веретено снова закружилось в безумном ночном танце и, поднимая вокруг себя колючие снежные вихри, двинулось дальше. В суете буря обхватила стены-хранители белесыми руками, с глухим воем обогнула крепость и расплылась по притаившемуся под толстым льдом Волхову.

Тут зимней егозе было уж самое раздолье. Хоть вместе с холодным полуночником отправляйся вскачь, хоть на юг стели свою снежную поволоку. Но ночной хозяйке и этого показалось мало. Погуляв вволю по Софийскому берегу, она, даже не ступая на Великий мост через Волхов, стремительно перемахнула на Торговую сторону. Разметав по площади белые снежные подарки и желая посильнее досадить не ждавшему ее люду, метелица вновь вернулась к замерзшей реке. Она со свистом пронеслась обратно по настилу моста, на ходу превращая в сугробы стоявшие на нем базарные прилавки да легкие навесы. Но и на этом полуночница не успокоилась: с высокой деревянной переправы, будто сбрасываемый на казнь виновный преступник, полетело вниз на речной лед все, что оказалось ей под силу столкнуть.

Добежав до противоположного края, снежная круговерть ненадолго притаилась под мостовыми опорами, а потом, как ни в чем не бывало, вихрем вернулась на берег Торговой стороны. Тут она тоже долго не задержалась. Ненастье рассыпалось, разбрелось по мелким, кривым улочкам Славенского конца. Здесь, в тусклом, исходящем от слюдяных окон свете, ночную гостью кое-где уже можно было отчетливо рассмотреть. Было видно, что теплились лампады и горели свечи в церквях у самого Торга. Не спали и в богатых усадьбах, что расположились по обе стороны от Виткова переулка. По всей видимости, у проживавших здесь знатных бояр и житьих людей имелись весьма серьезные причины, чтобы зажигать в тяжелых многогнездовых шандалах дорогие восковые свечи в столь поздний час.

Чужие думы гостью никак не смутили. Вероятно, восточная часть города снежной разбойнице чем-то особо не приглянулась, и в отместку она высыпала на нее столько колючего снега, сколько не принес сюда весь ушедший февраль. Не забыла вьюга и об иноземных гостях, коих за непонятную чужую речь всех здесь огульно немцами звали. Накрыла она белым саваном и тех купцов, что недавно в город пожаловали с кипами дорогого тонкого сукна из далекой Фландрии, и тех, что прибыли с тяжелыми мешками соли из-за Варяжского моря. Привезли они соль чистую, заморскую — вовсе не ту горьковатую соль-морянку со странным вкусом, что из далекого северного Заволочья повадились привозить на ушкуях молодые предприимчивые люди. И не ту, что вываривали на соляных промыслах бояр, расположенных под близкой к Новгороду Русой, а чистую соль из далекого немецкого города с завораживающим славянское ухо названием Любек

Несмотря на высокий бревенчатый частокол и хорошую, бдительную охрану ганзейских купцов, не пожалела своего белого добра крылатая метелица и для двора Святого Петра, густо покрывая немецкую кирку и старое Готское подворье. Потом, словно вспомнив о чем-то важном и незаслуженно забытом, проказница вернулась к просторному Ярославову дворищу, откуда шла глубокая дренажная канава к Славной улице. Уложенные в ней деревянные водоводные трубы стали очередной ее мишенью. Прошло совсем немного времени, и уже ничто на площади не напоминало о строящемся городском водопроводе. Вскоре были тщательно, вровень с землей занесены и все глубокие канавы, после чего древние городские улицы стали не только белехонькими, но и ровными, как чистый озерный лед.

Ненадолго замешкавшись, взвилась яростная завируха над Ильиной улицей, пронеслась по ней до самого конца и, уткнувшись в вал Окольного города, круто повернула обратно. Словно желая получше разглядеть церковь святого Спаса, покружила она колючим снежным вихрем вокруг ее древних каменных стен. Замела, залепила метелица святой храм с чудесными фресками знатного византийского мастера Феофана Грека. Досталось и стоявшей через дорогу церкви Знамения Пресвятой Богородицы. Да еще как досталось! Минута, другая — и за белой пеленой не стало видно ее крепких стен. Прикрыла пурга снежными ставнями ее узкие глазки-окольницы и только тут немного успокоилась.

Больше ей на этой улице делать было нечего. Перемахнув через неширокую водную протоку, метель стремительно устремилась в Плотницкий конец. Это была последняя городская земля, где снежная круговерть еще не успела навести свои зимние порядки. Сначала лишь небольшие приземистые избы ремесленников встречались на ее пути. Затем потянулись хозяйские дворы побогаче да бревенчатые заборы повыше. Света в окольницах и здесь не было, весь честной народ беспробудно спал. По крайней мере, во всем конце на улицах ни души не было видно. Собаки — и те по глухим клетям да по теплым будкам попрятались. Если кого и настигла естественная нужда среди ночи, наружу под ледяной ветер никто со двора не выбегал. У каждого добротного новгородского хозяина к крытому отхожему месту вел прямой проход из теплых сеней. Ну а у кого в малых избах такого удобства не водилось, тем и в хлев, на теплый назем к домашней скотине сходить было вовсе не зазорно.

Так и не поняв, кого здесь в посаде проживает больше — богатых или бедных, уличная хозяйка домчалась-таки до самого Евфимьевского монастыря. Не заметив, что маленький медный колокол едва держится на старой веревке, она с разбегу ударила в открытую звонницу. Закрутила, завертела ее в своих снежных объятиях. Не удержала тонкая истертая нить тяжелый металл, и колокол сорвался вниз. До большой беды было совсем близко, но, словно почувствовав свою оплошность, махнула метель крылом с такой силой, что колокол полетел прямо в глубокий сугроб и благодаря этой мягкой перине остался цел.

Тут можно было бы ей снова на замерзшую реку выбраться да отправиться восвояси, откуда пришла. Но свернула ночная разбойница в другую сторону и ходко пошла вдоль восточной оборонительной стены. Наконец, оставив у крепких бревенчатых заборов свои последние силы, пурга заметно ослабла, устало перевалила через высокий городской вал и плавно уплыла в бескрайние новгородские дали. В занесенном городе снова стало тихо, даже гораздо тише, чем было до начала метели. И если бы не пушистое снежное одеяло, коим оказался плотно укрыт весь посад, ничто не напоминало о том, что еще совсем недавно тут полновластно господствовала зимняя буря. Абсолютная, глухая ночная тишина мягко накрыла спящий Великий Новгород.

Прошла минута, затем другая. Где-то за высоким тыном усадьбы, что прямиком примыкала к Немецкому подворью, чуткий покой притихшего города нарушил протяжный скрип открывшейся двери. И тут же на пороге показалась торопливая женская фигура. Плотнее затянув на голове теплый платок, она быстрым шагом, преодолевая свежие наметанные переметы, направилась к дому напротив. Свежевыпавший снег был мягок и совсем не скрипел под наспех надетыми кожаными поршнями.

Подойдя к крыльцу, она ногой распахала лежащий у входной двери сугроб и юркнула внутрь дома. Оказавшись в тепле, женщина размашисто перекрестилась на святые иконы в куту, поначалу даже не замечая сидевшего чуть сбоку на лавке молодого мужчину в нарядной шелковой рубахе.

— Ну, что там? — спросил тот и резко поднялся с места.

Вставая, он ненароком стянул за собой с лавки мягкий ворсистый ковер, и тот тяжелым комом упал на чистый пол.

— Ой! — женщина испуганно вздрогнула от неожиданности и замерла на пороге.

— Ну?! — уже настойчивее повторил мужчина, заметно повышая голос.

— Разродилась, слава Богу, Маремьяна наша! Слава Богу, боярин, — повернувшись на хозяйский голос, ответила та.

— Кто?! — раздраженно выкрикнул тот.

— Так Маремьяна, жонка ваша любезная…

— Дура! — грозно перебил ее хозяин. — Родился кто?

Солка, как звали молодую прислужницу, окончательно растерялась и испуганно заморгала глазами. На вид ей было лет двадцать пять. Невысокого роста, с ничем не примечательным, но ладным смуглым лицом, она уже несколько лет верно прислуживала жене молодого боярина. Как ни пыталась Солка за эти годы, но так и не могла привыкнуть к суровому и крутому нраву молодого хозяина. Наконец, сообразив, какого ответа он от нее добивается, она уставилась взглядом куда-то поверх хозяйской головы и громко, в один выдох выпалила:

— Малец, слава Богу, Юрий Дмитриевич! Сын у вас, наследник младший народился! Радость-то какая всеобщая у нас!

— Так несите его живее из мыльни, чего стоите?

— Скоро уже принесут, боярин! Обмывают младенца девки. А приемница Куикка боярыню целебным настоем отпаивает…

— А что с ней? — тревожно перебил ее хозяин.

— Слава Богу, справилась, выдюжила. Маленько покровило только, дело известное. Куикка травами поможет, заговорит, так потом и Маремьяну в дом на руках принесут.

Боярин кивнул и взялся за кованое кольцо двери, что вела в опочивальню отца. С минуту он постоял в нерешительности, затем обернулся и негромко сказал:

— Ты Куикку к тятюшке Дмитрию Поромановичу сейчас же отправь. Есть там в мыльне кому и без нее с Маремьяной обряжаться. А тятеньке нашему что-то совсем худенько стало, боюсь, до рассвета не дотянет.

— А к приходскому дьяку как же? — робко спросила Солка. — Боярыня сказывала вчера, что сразу по рождении записать нужно робеночка будет.

— Дура ты, Солка. Темень кругом непроглядная. Куда в такую пургу пойдешь? Да и спит дьяк давно. Завтра поутру все сладим. А тятя наш, не ровен час, помрет без догляда. Ступай живее за Куиккой! Поняла ли?

Женщина быстро-быстро закивала головой и хотела уже бежать, но, услышав глухой стук калиточного кольца, в испуге остановилась. Наружная дверь вскоре отворилась, и из просторных сеней в горницу ввалился запыхавшийся, взволнованный мужичок. Он был весь залеплен свежим снегом, а раскрасневшееся от морозца лицо дышало паром. Увидев посреди боярина, пришелец стянул с головы меховую шапку, и устало произнес:

— Юрий Дмитриевич, доброй и мирной ночи тебе!

— Проходи, сосед, коли пришел, — вместо приветствия глухо отозвался хозяин дома.

— Юрий Дмитриевич, помоги ради Бога! Вели Куикку вашу к моей Домине послать. Уж сколько часов лежит жонка и никак разродиться не может, сердешная! Мои бабы глупые суетятся возле нее, да все без толку, только крик стоит. Помоги ради Бога, век не забуду!

Он утер шапкой обильный пот со лба и, лишь теперь заметив, что не обмел на крыльце ноги от снега, смущенно попятился к самому выходу.

— Я сейчас, ужо охлапаюсь быстро. Как назло, снегу за ночь навалило по колено: чуть через улицу к тебе перешел, — виновато приговаривал сосед, глядя на прилипший к кожаным сапогам белый снег.

— Оставь, Исайя Васильевич. Снег не грязь, стает, так сам уйдет, — остановил его хозяин дома.

— Так-то оно так, вестимо…

— Ну, чего рот разинула?! Не слышала, что сказано было? — обращаясь уже к замершей Солке, прикрикнул Юрий Дмитриевич.

Женщина недоуменно посмотрела сначала на хозяина, потом растерянно перевела взгляд на запыхавшегося соседа.

— К Фотиевым, к Исайе пусть Куикка сначала сходит! — глядя на окончательно растерявшуюся женщину, грозно прикрикнул Юрий Дмитриевич.

Солка, не дожидаясь, что еще добавит суровый хозяин, тут же выскочила из избы и тихонько прикрыла за собой дверь.

— А Маремьяна твоя не собирается пока? — спросил Фотиев, зябко поводя плечами. — Домина моя сказывала намедни, что тоже уж где-то должна на днях разродиться.

— Уже, Исайя Васильевич! Вот только что Солка из мыльни приходила и о том радостную весть принесла! — ответил Юрий Дмитриевич. — Опять парень у меня, — добавил он уже с нескрываемой гордостью.

— Это хорошо, что парень. Воин будет, защитник и верный наследник, — протянул Исайя. — Имя-то младенцу сам уже придумал, али от Святой Софии ждешь пастырского наречения?

— Саввой назову. Тятя мой сказывал, что далекий предок наш в дружине Александра Ярославича у реки Ижоры когда-то геройски воевал. Первым ворвался в самый стан вражий и обрушил золотоверхий шатер шведского предводителя. Того витязя тоже Саввой звали. Сказывал тятенька, что коли в честь него младенца наречем, то и наш Савва на многие лета прославится, как тот славный предок при Ижоре.

— А мы, если малец народится, Борисом кликать будем.

— Борисом? А отчего так именно?

Исайя неопределенно пожал плечами и тихо ответил:

— Домина хочет. Ладно, пойду я, пожалуй, Юрий Дмитриевич. Время дорого, мало ли что там, а меня нет.

— Да, ступай, Исайя Васильевич. Помоги вам Бог!

Юрий Дмитриевич дождался, когда за соседом закроется наружная дверь, перекрестился на образа и пошел к отцу.

Ближе к рассвету на темной улице снова с воем поднялся ледяной ветер и повалил густой снег. Хлопья стали заметно крупнее и повалили гуще, а порывы бури сделались сильнее и яростнее. Унялась лихая непогодь к самому началу нового дня, когда очапные колокола на Ярославовом дворище и в великом Детинце торжественно ознаменовали своим праздничным боем долгожданное наступление Новолетия.

Глава вторая

6905 лето от сотворения мира/1397 год от Рождества Христова/

По всей новгородской округе, от южных волостей и до Онего-озера снега все не было. Ноябрь уж с декабрем повстречались, и солнце днем высоко над лесом не поднималось, а холодов все не было. От непривычного тепла и частых дождей грибы в глухих борах никак не переводились. Появились пушистые сережки на прибрежном тальнике. Уж который раз распустились желтыми шапками одуванчики, вместе с белой ветреницей дубравной снова зацвел пахучий багульник. Весна, да и только!

— То ли снова капусту в огородах сеять, то ли огурцы сажать, шутил посадский люд, глядя на погодные перипетии.

И лишь сегодня в Русе наконец-то подморозило. Да и хорошо, крепко прихватило землю стужей. К самому рассвету ледяные забереги на реке Порусье стали такие, что к стоявшим на воде соймам и ушкуям мужики свободно ходили прямо по льду. У Емецкого конца лодки и вовсе вмерзли в нескольких саженях от кромки. Хоть и не велика у этих судов осадка, но пологий берег никак не позволял в данном месте подойти к суше ближе.

Построенный деревянный вымол изрядно обветшал. Старый настил плотники недавно разобрали, а новый положить так и не успели. Не ждали сейгод по открытой воде уже никого из гостей. Хозяин богатых солеварен, когда в последний раз приезжал соляные варницы осмотреть, сам весь товар увозил. А напоследок строго наказал, что в следующий раз за солью уж по санному пути обоз отправит. Зимой причал без надобности, потому с починкой и не торопились. Нужных досок и тяжелых плах в усадьбе еще не заготовили — до будущей весны далеко и обновить вымол время еще будет.

Узка в этом месте река Порусья. Суденышки здесь стояли небольшие размерами — в длину не больше семи саженей. Но ведь и сама речушка не широка. Потому корма ушкуя, ежели его носом к берегу приткнуть, почти до самой ее середины доходила. Тесно получалось. Для большой погрузки место это было не совсем пригодно, особенно в малу воду. В такое время весь соляной груз за Емецким болотом хранили, у самого речного устья. Там Полисть-река текла уже много полноводнее.

Но не в том крылась основная беда солеварен тамошних. Заливает их талой водой весной каждый год. Там, где Княжий ручей в Порусью впадает, река крутую петлю делает, пока до самой Полистьи дойдет. Вот из-за этой излучины каждую весну заторы и случались. Льда у ручья Войе, что впадает в реку недалеко от устья, набьется столько, что паводковая вода в Полисть прямо через Емецкий конец идет. А ведь с весенним половодьем рушане сплавляли по реке строевой лес. И дров на соляные варницы уходило много. Да и на усадебные постройки бревен шло немало. Последние годы солепроводы деревянные прокладывали. Для них подземные трубы тоже лес требовался. Вот и застревали в извилистых поворотах Порусьи бревна. Забивали порой речное русло так, что весенняя вода поднималась выше человеческого роста, доставляя рушанам много горьких хлопот.

Убытков от тех наводнений много было. Не раз знатные бояре на вече поднимали вопрос, чтобы русло реки в том месте спрямить. Но время шло, Русу каждую весну топило, а дело так с места и не двигалось. А все оттого, что хозяев у соляных промыслов в Русе много было, и каждый думал лишь о своём. Тут и богатые монастыри варницы имели, и сам Василий Дмитриевич, князь московский, казенные солеварни держал. А у бояр, что из Великого Новгорода, да из самой Русы, тут не меньше десятка крупных варничных мест было.

Но самые большие промыслы держал посадник Славенского конца Юрий Дмитриевич Петембуровец. Добрую половину от всех солеварен, что тут были, он в своих руках сосредоточил. И с каждым новым летом свои владения в Русе расширял. Сам он был родом из Новгорода. Потомственный боярин остался единственным из детей в своей семье, кого в былые годы не тронул безжалостный мор, бродивший по новгородской земле, и кто не сложил голову в многочисленных войнах. Унаследовав крупное родовое состояние, Юрий Дмитриевич достойно вел свое боярское дело, став со временем одним из самых авторитетных и уважаемых правителей Славенского конца и всего Великого Новгорода.

А вот далекий предок Юрия Дмитриевича, Жирослав, был родом из Русы. Немного сведений о нем сохранилось до нынешних дней. Родился он в бедной деревенской семье и так же, как его отец и все многочисленные братья, с ранних лет гнул спину на чужого хозяина на соляном промысле. Парнем Жирослав оказался на редкость трудолюбивым и, что немаловажно, сметливым да предприимчивым. Как исхитрился простой деревенский парень из «черных людей» два века назад открыть свою собственную семейную солеварню — бог весть. Известно лишь, что с самого раннего детства отличался он от своих сверстников острым умом и редкой сообразительностью. Видать, вовремя смекнул отрок, что соль скоро станет товаром дорогим. Вот и нашел возможность добывать соль самостоятельно.

Дело приносило отменный доход. Жирослав год от года расширял соляной промысел и вскоре сколотил приличное состояние. Слух о сметливом рушанине быстро докатился до новгородских властей. С их дозволения получил он важную службу в Новгороде. В делах городских Жирослав значительно преуспел и к исходу жизни за верную службу был признан в высшем боярском достоинстве. Став именитым боярином, получил он, помимо прочих почетных привилегий, по жалованной грамоте еще и обширный земельный надел. Родовой фамилии боярин тогда не имел, и звали его до поры до времени просто Жирославом из Русы — по месту, откуда он был родом и где имел свой основной доход.

Вскоре из Неревского конца перебрался Жирослав поближе к Торжищу. Добротной усадьбой обзавелся между Ильиной улицей и Славной. Немного времени прошло после его новоселья, как немецкие купцы-гости, желавшие торговать со знатными боярами, прямо по соседству с ним свое торговое подворье обустроили да каменную церковь возвели. Из-за этого соседства пришлось Жирославу даже главный выезд из усадьбы своей переносить и новые ворота в Витков переулок рубить.

Свои новые владения сами немцы Петергофом величали. А когда высоким дубовым тыном их обнесли, стала эта земля больше на крепость походить, чем на обычный двор. После того место, что окружало храм святого Петра, все чаще заезжие люди Бургом стали звать. Народ новгородский за словом в карман никогда не лез: быстро смекнули люди, связали имя святого Петра с заморским Бургом да и прозвали немецкую усадьбу подворьем Петербургским. Самого же Жирослава за близость к немецкому двору стали звать боярином Петербургским.

По обычаю боярскому роду надлежало прозвание иметь, потому и записал его дьяк в Духовной грамоте как Жирослав Петембуровец. То ли буквы книжник попутал невзначай, то ли на слух по-своему изложил чудное прозвище, а править на бересте уже процарапанное имя не стал, но с того самого времени фамилия у их славного рода такая и повелась.

Многие улицы в великом городе по именам проживавших там знатных бояр со временем названы были, а те, что их древнюю усадьбу окружали, так и остались с прежними своими названиями. Предлагал Юрию Дмитриевичу его свояк, Исайя Фотиев, фамилию поменять на привычную, да степенный посадник не захотел.

— Мне обиды да зла от нынешнего прозвания никакого нет, а по миру мы давно с ним в чести живем. И купцы, и князья знают нас как Петембуровцев, — твердо ответил он тогда на предложение Исайи.

***

Его младшему сыну Савве такая фамилия была по душе. И вроде с иноземным словом схожа, и в то же время какая-то своя, славянская. Улицу, что пролегла рядом с Детинцем, Добрыней зовут. А все почему? Да потому как на ней выборный посадник Людиного конца Тимофей Юрьевич Добрыня живет. А они сами издавна живут на Славной улице, и фамилия у их рода под стать — славная. В своей Духовной грамоте Юрий Дмитриевич завещал после кончины своей отдать доходные солеварни младшему сыну Савве, оставив старшему Твердославу обширные земли в Водской пятине, что у самого Онего-озера.

Других сыновей у знатного боярина больше не было. Вернее, не осталось в живых. Средние сыновья безвременно погибли. Мстислава Юрьевича не было на свете уже пять лет. Двадцати лет от роду он по собственной воле ушел на ушкуях вместе с ватагой людей молодых вниз по Волге-реке. Да в тех краях и сложил свою голову. Другой из них, Любомир Юрьевич, ненамного дольше Мстислава на свете прожил. Двадцать два года исполнилось любителю охоты, когда и его не стало. В прошлом году, лишь только наступили зимние морозы, пошел Любомир с дружками в тайгу на медведя. Несмотря на молодые лета, опыт в том опасном промысле был у парня хороший. Силой боярский сын обладал недюжинной. Но, как и всякий молодой охотник, любил он удаль свою показать, да и прихвастнуть перед товарищами бывал охоч. Вот и вызвался в одиночку матерую медведицу из глухой берлоги на тяжелую рогатину принять.

Потревоженный зверь из берлоги выскочил и на охотников пошел. Любомир тогда подал знак другим, чтобы назад отступили, а сам смело вперед выступил и рогатину зверю прямо в грудь всадил. Медведь взвился на дыбы, страшно взревев от боли. Не удержал Любомир окованное древко. Раненый зверь навалился всей тушей, ударил когтистой лапой по рогатине, и металлический наконечник переломился со звоном. Охотник успел выхватить из-за пояса топор, но разъяренный медведь в тот раз оказался проворнее человека. Ударили они разом. Зверь страшно саданул лапой парню по лицу, а сам получил удар по голове. И тут же хозяин тайги был замертво свален впившимися с другой стороны рогатинами дружков Любомира. Три дня несчастный парень пролежал в монастырской лечебнице под приглядом монахов-знахарей, но справиться с тяжелой раной так и не смог.

Старший же брат, Твердослав, уже несколько лет жил в небольшом северном городке Орлец, что стоит на далекой Двине-реке. Новгородцы те суровые края исконно звали Заволочьем, потому как по одной лишь воде туда было никак не попасть. Приходилось воинам да купцам кое-где тяжелые лодки тащить по земле волоком. Местное же население земли свои, что протянулись от Онеги до самой Печоры, издавна называло Поморьем. Заволочьем же тамошние люди считали лишь глухие окрестности вдоль рек Емцы и Ваги, куда без тяжелого пешего волока и впрямь было никак не добраться.

Неожиданно для многих Твердослав отказался от управления богатыми родовыми землями близ Онего-озера и принял духовный чин. По ходатайству шумного вече послал новгородский владыка Твердослава служить в далекий Орлец. Направил его вовсе не в наказание или суровое испытание. Был в том дальновидный умысел для Великого Новгорода.

Московское княжество уже давно имело намерения расширить свои владения за счет присоединения богатых пушниной двинских земель. На протяжении многих лет они находились под исключительным влиянием Новгородской республики. Однако непростые взаимоотношения с Ордой в последние годы не позволяли Москве этого сделать. И только когда из-за внутренних татарских распрей ханская хватка ослабла, а выплата басурманам тяжелой дани прекратилась, московский князь Василий Дмитриевич снова обратил свой взор на далекое Заволочье.

На этот раз воевать открыто с сильным противником он не хотел, надеясь в полной мере использовать навыки, приобретенные во многолетних взаимоотношениях с Ордой. Обман, лицемерие и тайный подкуп были не меньшей силой, чем закаленный меч и острое копье. Возведение каменных стен на месте старой деревянной крепости вокруг города мастерами московских бояр взамен прежней бревенчатой ограды и заигрывание с местной знатью были частью коварного плана великого князя. Новгородцам был известен своевольный характер двинского воеводы, а потому пост на Двине-реке стал вызывать у властей республики самые серьезные опасения. Беспокоились они за будущее своей северной вотчины. Вот и послали Твердослава тайным соглядатаем, дабы приглядывать за всем, что вокруг Орлеца происходит.

Город с полувековой историей стоял в чрезвычайно удобном со всех сторон месте. Русло Двины в окружении обрывистых высоких берегов тут делало крутой изгиб, заметно сужаясь в своем течении. Пройти здесь на ушкуях или лодках без ведома хозяев крепости почти не представлялось возможным. И до ближайших островных Колмогор было не далеко — тридцать с лишним верст по реке. Обнесенный высоким земляным валом с деревянными стенами и с детинцем из белого камня, Орлец стал главным форпостом на Двинской земле, куда свозилась богатая чудская дань. Тамошняя приходская церковь была невелика и вовсе не располагала местом для постоянного проживания и ночлега. А потому обосновался Твердослав по уговору со старшим Петембуровцем при дворе самого двинского воеводы Ивана Никитича. Твердослав в делах ему мирских и судейских прилежно помогал, а в другое время грамоте двинян обучал и в христианскую веру местных упорствующих язычников обращал.

Не нарадовался на ученого клирика двинской воевода. Доволен своим верным ставленником был и архиепископ Новгородский. Сведения, что от Твердослава тайно поступали в Новгород, были лаконичны, но чрезвычайно важны. Обдумывал уже владыка скорый перевод Твердослава поближе к Святой Софии. Не последнюю роль в том сыграл и сам Юрий Дмитриевич Петембуровец, всячески способствовавший скорейшему возвращению старшего сына домой. И тот вскоре действительно вернулся. Только вот возвращение его оказалось совсем не таким, каким оно виделось Петембуровцу.

В начале осени изрядно похудевший и обессиленный Твердослав вместе с дюжиной жителей Орлеца вернулся в Великий Новгород. То, что он поведал, когда пришел в себя, заставило знатных посадников и самого владыку-епископа Иоанна крепко призадуматься. Горькая весть, которую принес Твердослав с далекой Двинской земли, полностью подтвердила появившиеся в городе слухи и не сулила новгородцам ничего хорошего.

В начале лета московский князь силой подчинил себе пограничные новгородские земли вместе с городами Торжком, Вологдой, Волоком Ламским и другими волостями. И вот теперь из рассказа Твердослава стало известно, что и Заволочье не миновало той участи. На Орлец бояре московские со своей свитой и дружиной пришли в конце июля. Воспользовавшись предательством верхушки двинских бояр, они без единого выстрела взяли и саму крепость, и подчинили все окрестные погосты.

Посаженный на двинские земли наместником князь Ростовский вместе с великокняжеским воеводой Андреем Алферьевичем показали изменникам грамоту от великого князя Московского Василия Дмитриевича. Пообещали они боярам двинским и переметнувшимся новгородцам большие налоговые послабления и многие новые земли в Заволочье. Выборный воевода двинской Иван Никитич со своими дружками первыми поддержали посланцев княжеских и речами своими уговорили простых двинян открыто пойти против воли Великого Новгорода.

Тяжело и тревожно было на душе у степенного посадника Тимофея Юрьевича Добрыни. Опасался он теперь за судьбу не только Двинских, но и Важских земель. Боязно ему стало за своих людей, что там преданно управляли. Помнил он в эти минуты и об Исайе Фотиеве, который со своим молодым сыном в тех краях сейчас дела правил. Знал посадник, что и знатный тысяцкий Неревского конца Михаил Прошкич со всей своей семьей нынче на Емце важные дела вершит. Не забыл он о них в общей суматохе. Поинтересовался тогда посадник у Твердослава, что именно он знает иль слышал на севере об их судьбах. На что боярский сын дал ему обнадеживающий ответ.

Слышал он от людей пришлых, прибывших в Заволочье с боярами московскими, что когда великокняжеская дружина спешно шла к Орлецу, ни по Ваге, ни по Емце, да и вообще ни в какие другие малые реки они не заходили. Торопились московиты в главном северном форпосте свои порядки поскорее установить. Рассказал Твердослав и о том, что хотя в глухих лесах свою власть москвичи еще не узаконили, все важные погосты и земли тамошние посланцы княжеские уже заранее пообещали отдать двинским боярам-изменникам. А те, слабые духом, не устояли от столь щедрого соблазна и перешли под руку московского великого князя Василия Дмитриевича. Того же, кто открыто не согласен был с изменой и помнил новгородскую присягу, казнили тут же на городской площади или заковали в цепи.

Хоть и мягок был характером старший сын Петембуровца, а не склонил он смиренно голову перед княжескими посланниками и наотрез отказался отречься от власти новгородской. Лишь чудом ему и еще немногим верным новгородцам удалось тогда спастись от казни. Кто-то тяжелую дверь в темнице, где они содержались в ожидании суда, то ли специально ради спасения невольников, то ли по недосмотру, но оставил незапертой. Вместе с другими людьми, не согласными с новой пришлой властью, той же ночью угнали они насаду и ушли через волок в Новгород.

После этого случая взял Твердослава в свое ближнее окружение сам владыка Иоанн. А когда поздней осенью всея Руси митрополит прислал архиепископу приглашение приехать в Москву по важной надобности, отправился святитель на ту встречу, взяв с собой и Твердослава. Используя столь редкую возможность, поехали вместе с ними и знатные новгородские послы. Чтобы избежать разорительной войны, наделило вече архиепископа особым пастырским правом просить князя московского пойти на мировую и вернуть республике отобранные северные земли.

А вот о судьбе подрастающих дочерей Юрий Дмитриевич Петембуровец сейчас не особо беспокоился. О них, по его твердому боярскому мнению, будущие мужья пусть думают. Правда, весомый запас гривен и рублей серебряных на всякий случай в подклете терема всегда имел. Мало ли какое лихо случится в жизни с зятем, да и не ровен час, в девках по какой-то причине кто-то из дочерей может остаться. Хотя двойняшки Марфа с Февроньей, да София, что была постарше их на два года, росли девками статными да привлекательными, но кто ведает, кроме самого Бога, как у них в будущем земная жизнь сложится.

***

Лишь в этом году Юрий Дмитриевич Петембуровец со своим свояком Исайей Фотиевым взялись наконец-то за собственный счет спрямлять капризное речное русло Порусьи. Зимой на земляные работы народу всякого нагнали. После весеннего ледохода еще и подневольных холопов там добавилось. Поначалу дела шли неплохо. Споро работалось зимой, когда грунтовые воды поджало морозом, и они совсем не досаждали людям в глубоких рвах. Летом же копать землю оказалось много сложнее: приходилось постоянно отводить и вычерпывать появляющуюся в котловане жижу, да еще нестерпимо досаждал таежный гнус. Но, несмотря ни на какие тяготы, за эти месяцы прокопали мужики почти полверсты нового русла. Но на том все дело и закончилось. По крайней мере, на этот год. Из-за начавшегося по осени жестокого мора все работы поспешно свернули. Эпидемия безжалостно выкосила почти весь работоспособный люд. К холодам, кроме простых черных людей, что день и ночь заняты были на соляных варницах, никого живого в Русе почти не осталось.

Нынешняя теплая осень надолго продлила речную навигацию, и не воспользоваться столь редкой возможностью Петембуровец просто не мог. Обычно готовую соль вывозили в Новгород санными обозами по установившимся зимникам. Летом работы шли справно и соли парили много. Зимой же дела шли куда труднее. Лодочные перевозки значительно дешевле обходились боярской казне, чем по зимнику. Лодок для тяжелого груза требуется куда меньше, чем добрых коней, да и на прокорм скотине расходов в пути нет никаких. Вместо десятка вместительных сойм лошадей для того же груза потребуется раза в четыре больше, и это если обойдется без всяких дорожных бед. А ежели случится падеж или мороз в пути застанет? За хорошего коня серебром на торгу платят раза в три больше, чем за постройку простого ушкуя. Да и времени при перевозке по чистой воде требуется намного меньше. А посему перевозка соли лодками обходилась дешевле.

Конечно, оставалась немалая опасность застрять в пути при внезапных сильных морозах, но и верный доход от такого риска виделся солидный. Спрос в это предзимнее время на соль во всем Новгороде стоял высокий. Рыба в Нево-озере и на Илмере ловилась отменно, а в глухих лесах грибов на соленье все еще дивно и густо водилось. Да и позднюю капусту присолить на зиму вряд ли кто был против. Как весело говаривали сами новгородцы: «Была бы соль, а что солить — мы всегда найдем!».

Но главное, что окончательно подвигло Петембуровца отправить лодки за солью в те дни — это пушнина. Зима нынче изрядно задержалась, а лесные зверушки шкурки свои уж послушно сменили. Белки сейгот объявилось великое множество в лесу: уже давно в нарядных серых шубках по деревьям скачут. Зайцев в чернолесье в одночасье словно вдвое больше стало, будто народились они заново. Пока косой русый да серый бегает, его в жухлой траве не видать. А теперь белый зверёк на земле как на ладони виден. Меткий охотничий глаз его издалека приметит. Заискрились меж голых ветвей белоснежные веверицы. Того и гляди, вот-вот с суровых северных краев вернутся с богатой добычей вольные ушкуйники, а из дальних заволоцких волостей пожалуют данники с песцами да соболями.

Купцы псковские ценные шкуры беличьи с красивым голубым отливом на Торгу уже огромными бочками продают. Всю соль, что к зиме была припасена, бояре новгородские до последнего пуда расторговали, дабы к своим привычным товарам и других заморских ценностей прикупить. А Петембуровец умен и до крайности хитер. Шкурки, что у псковских купцов свободными от уговоров остались, он ловко выпросил под свое честное боярское слово. Торговцам за те шкурки он пообещал весной солью с Русы расплатиться. Мягкую рухлядь о тут же на Ганзейском дворе на иноземный товар выменял. Немцы из Любека готовы без остатка скупить всё, что им могут здешние прасолы предложить. В прошлую зиму Тевтонскому ордену Юрий Дмитриевич больше двадцати тысяч мягких шкурок продал да выгодно выменял на дорогое сукно из самой Фландрии.

Вот и решил теперь посадник рискнуть и вывезти всю свою готовую соль по воде, не дожидаясь зимника. Если даже замерзнут его суденышки на подступах к Новгороду, то и не велика для его казны будет потеря — саму-то соль мужики завсегда спасут. На тот случай соймы его ходят не прямиком через открытое озеро, а вдоль берега, дабы в случае опасности успеть весь груз на сушу выгрузить. Зато, если довезет товар до Торга, то и долг в срок отдаст, и наперед всех остальных купцов знатный задел для прибыльной зимней торговли сделает. Думал Петембуровец в Ливонских землях породистых лошадей прикупить. Кони те немецкие тяжелого грузу много в санях тянут. Имел боярин планы большие на всё Заволочье, а без хороших сильных лошадей там, не особо развернешься. Потому и шкуры беличьи сколько мог скупать стал для тех целей.

Соль местная, рушанская, повсюду на Руси ценится, а за большую значимость те солеварни в народе гордо «русским промыслом» прозвали. Хоть и не была она бела собой из-за серых примесей разных, а все одно куда лучше европейской каменной соли считается. Толочь ее рушанам надобности никакой не было — сама таяла в кадушке без остатка, только в теплую воду опусти. И по цене выходила она много меньше, чем привозная соль из немецкого Любека или горькая морянка со Студеного моря. Потому и огромный интерес вызывала она у всех бояр.

Тяжелые деревянные сходни, что лежали на пологом берегу, из-за падения воды оказались слишком коротки и до бортов лодок не доставали. Холопы было примерили их, да так и бросили на берегу за полной ненадобностью. Под тяжестью переносимых мужиками кожаных мешков прибрежный ледяной припай зловеще потрескивал. Присматривающий за погрузкой молодой Савва ждать полудня, когда бледное солнце пригреет и растопит хрупкое перволедье, никак не желал.

— К ночи в Зваде должны быть непременно! Если худо к лодкам ходить станет, длинных жердей накидайте прямо на лед. Ждать тепла нам некогда, — грозно скомандовал он. — Иначе завтра прижмет мороз, и мы совсем из Порусьи выйти не сможем. Тут до весны куковать останемся, на хлебе и воде сидючи!

За один короткий день до Новгорода на груженых тяжелых соймах от Русы никак не дойти. Тем более в эту пору, когда светлый день много короче ночи. Потому и ходили караваны с обязательным ночлегом в Зваде. Погост тот рыбацкий находился на одном из многочисленных островков в самом устье полноводной Ловати. Место со всех сторон для купцов выгодное и безопасное. Оттуда на следующий день прямиком через Илмерь-озеро или вдоль его берега все равно за день до Великого Новгорода дойти можно. Там и от непогоды есть где лодки укрыть, и самим людям в избах обогреться.

Грузчики быстро семенили босыми ногами по хрупкому припаю, стараясь не поскользнуться и не упасть в холодную воду. Они с трудом переваливали через дощатый борт тяжелую поклажу и, облегченно вздыхая, поспешно возвращались обратно на берег. В каждом таком рогожном мешке было не менее пяти с половиной пудов чистой соли, и носить такую тяжесть по зыбкому льду было далеко не всякому мужику под силу. Хорошо еще, что в подтопленном займище лишней воды сейчас не стояло, и крепкие пузатые мешки, надежно укрытые от внезапного дождя плотной сухой рогожей, лежали сухими у самой речной кромки.

Через два часа после восхода солнца с погрузкой соли было покончено, и вконец уставшие мужики без сил повалились на расстеленные тут же на прибрежной гальке рогожи.

— Отдыхайте недолго. Перекусите хлебом с рыбой, чтобы потом дорогой зря не стоять, и сразу отходим, — негромко произнес Савва и, поднявшись на крутой верх яра, быстрым шагом поспешил в сторону самой дальней солеварни.

Она, как и многие другие варницы Петембуровцев, располагалась вдоль Емецкой улицы, в единственном обширном, но обнесенном невысокой бревенчатой оградой дворе. Всего в нескольких шагах от этих построек, рядом с топким болотом, мужики и начали в прошлом году рыть то самое спрямленное русло реки Порусьи. Отец перед отъездом строго просил его посмотреть, в каком состоянии находится выкопанный участок канала.

Вчера Савве было совсем не до того. В Русу их караван пришел, уж когда окончательно стемнело, и что-то разглядеть в такую пору было нельзя. Савва весь прошлый день без смены провел на корме за тяжелым рулевым веслом и к исходу сумерек выбился из сил. Несмотря на свое высокое боярское положение, он никогда не гнушался обыденного труда. Садился, когда требовалось, и сам на лавку за гребные весла, и вместе со всеми наемными людьми послушно тащил за кожаные ремни тяжелый ушкуй через волок. Одевался Савва всегда просто, неброско. Не знающий его человек, глядя на парня за грязной работой, вряд ли мог бы с первого взгляда узнать в нем боярского сынка.

Невеселые мысли, что его сейчас одолевали, он старался гнать прочь. Что теперь от тех сомнений толку? Теперь только удача да милость Бога им в помощь будут. А он как сердцем чувствовал, что вот-вот приморозит, и идти в Русу столь поздно — опасная задумка отца. И Куикка о скорой зиме предупреждала. Но разве старшему Петембуровцу ее видения указ?

Мысленно назвав отца старым, Савва остановился на тропе. Он попытался точно посчитать его прожитые годы и оттого забавно, по-детски сгибал пальцы на руке. Сосчитал один раз. Потом еще раз пересчитал для верности. По всему его счету выходило, что отцу исполнилось всего-то пять десятков лет. Савва невольно сравнил его со знаменитым старцем Игнатием, что при соборе Святой Софии дьяком-летописцем служил, и разница в годах между ними вышла превеликая. Конечно же, в пользу святого церковного служителя.

Мужики какое-то время молча лежали на рогожах. Потом один из них, рыжий коренастый детина, приподнялся на локтях и лениво поглядел по сторонам.

— Суров сынок-то боярский, — негромко произнес он. — Старый-то Петембуровец куда помягче с народом бывал. Не придется нынче парню в Зваде поохотиться. Торопится, чтобы не вмерзнуть по дороге.

— А ведь вы с Саввой-то с лица похожи, — проговорил другой, лысоватый холоп с огромным, багровым шрамом, идущим через все лицо. — Я тебе, верно, не первый о том говорю?

— Ну, ты, Лука, сравнил, — добродушно усмехнулся рыжий.

— А что? — подключился к разговору худющий, с болезненным выражением лица мужичок. — Плечи у вас обоих — словно воротина в тыне. Годков-то сколько тебе исполнилось?

— Осенесь два десятка стукнуло. Хотя нет, постой, год лишний прибавил. В следующем только двадцать-то будет, — недоверчиво ответил начавший разговор парень. — А тебе зачем?

— Так и молодому боярину столько же. Оба как медведи лесные, вразвалочку ходите. Вот только спесив ты больно. Боярин супротив тебя ягненком тихим блеет, — подметил худощавый.

— Ты, Горнило, чего мелешь? Три десятка годов на свете прожил, а городишь невесть что! Посмотри на мои волосы. Нос глянь. Чего тут сходного? А что нравом я нескладным уродился, так житье-то у меня не завидное, — вскинулся рыжий крепыш.

— Что волосы! У боярина чернявые пряди против твоих кудрей не устоят, а лицо точь-в-точь твое — широкой лопатой. Да и уши у обоих в растопырку, — не унимался сухой мужик.

— Одно лицо, истинный Бог, — прыснул лысый Лука, обнажив гнилые желтые зубы.

— Да уймитесь вы! — сердито буркнул на балагуров старый мужичок в поношенной, видавшей виды черной свите. — На весла наваливаться так будете, как сейчас языками чешете?

— А чего ими попусту махать? Попутный ветерок нам в помощь будет, — Горнило покосился на говорившего и, подложив руку под голову, прикрыл глаза.

Угомонился вслед за ним и лысый Лука. Он лежал с самого края и, повернувшись ко всем спиной, плотно прикрыл голову полой серой вотолы.

— Никодим, а чего они?! Меня со знатным боярином сравнивают! — никак не унимался обиженный рыжий детина. — Он ведь и не боярин совсем пока. Сынок боярский, да и только.

— Савва Юрьевич хотя боярского места еще не занял, но все к тому идет. Думаю, недолго ждать осталось. Но по делам-то своим да по уму он давно истинным боярином стал. Так что зовите его смело молодым боярином и никогда не ошибетесь.

— Все одно не хочу никакого с ним сравнения! — упрямо стоял на своем рыжий крепыш.

— Ты, Прошка, или дурак набитый, или себя в воде давно не видел, — покачал головой Никодим. — Слушай лучше, что старшие говорят. Если тебе так надо, то скажу проще: коли в черный цвет смолой кудри твои накрасить да рядом со знатным баричем поставить, то вряд ли кто издали вас друг от друга отличит. В этом сходстве ни плохого, ни хорошего для тебя нет, чего зря обижаться? Нас в артельной ватаге сколько народу собралось? Коли каждый друг на дружку глупую обиду держать будет, то всей нашей ватаге цена в базарный день — с воробьиный клюв. А нам ведь еще не один волок вместе ходить, не раз жилы на веслах рвать и друг дружке спину от вражьего меча иль зверя в лесу прикрывать!

Старший ватажник по-отечески похлопал парня по широкому плечу, встал на ноги и неторопливо пошел по тропе вслед за ушедшим Саввой. Напоследок он обернулся к лежащим мужикам и зычно крикнул:

— Хватит разлеживаться! Солнце вон уже пригревает мало-мало. Если прибрежный припай сам от бортов не отойдет, берите топоры да выколачивайте лед у носов у сойм. Да поешьте сытнее, чем попусту языками на берегу молоть. Морена ленивых, да голодных и слабых духом в дороге не любит!

Он хотел было еще напомнить ватажникам о недавнем страшном случае, что прошлой зимой приключился. Тогда сразу несколько крепких человек насмерть замерзли в пути по своей же глупости да беспечности. Но, видя, что вся ватага на берегу уже дружно зашевелилась, Никодим промолчал.

Пройдя всю улицу до самого конца, Савва с удивлением обнаружил, что теперь все окрестные дворы обнесены невысоким прочным частоколом. Раньше высоким тыном была огорожена лишь их старая усадьба. Теперь же не осталось ни одного подворья без деревянной ограды. Большой дом в соляной усадьбе Петембуровцев, по словам Юрия Дмитриевича, еще далекий предок Жирослав ставил. Крепкую лиственницу на нижние устои за Онего-озером корелы рубили да сюда приплавили. Стены же рубили из кело — вековую сухостойную сосну везли тоже из-за Онего.

За почти два полных века дому особо ничего не сделалось. Заменили за это время лишь потемневшие простенки меж узких окон да под входное высокое крыльцо новый бревенчатый сруб подвели. Лонись был Савва с отцом тут на охоте. С целую неделю жили то в Зваде, то вверх по течению Ловати на лодках ходили. Так заодно и новую тесовую кровлю на избе настелили. Работали на усадьбе, конечно, подневольные холопы, но кое-что знатный боярин с Саввой и своими собственными руками сработали. Тот же охлупень из корневой кокоры, с искусно вырезанной на конце головой коня, Петембуровцы из самого Новгорода на сойме привезли. Сами вдвоем его на коньке крыши и установили.

В конце улицы новеньким забором обнесена была и небольшая часовня. Дверь в часовню оказалась запертой на замок, и Савва, обойдя бревенчатые стены, оказался у края большой широкой реки. Правда, у реки этой ни привычного истока, ни устья заметно не было — длинное, с полверсты, узкое озеро. Он сразу смекнул, что это и есть тот самый выкопанный участок новой Порусьи. Он не бывал в Русе с прошлой зимы, и все произошедшие здесь за лето перемены сразу бросались в глаза. «Саженей двадцать в ширину будет, — на глаз прикинул он его. — Надо же будет как-то прибывающую воду отсюда убирать, чтобы по весне дальше русло копать, — тут же подумалось ему».

Повсюду на земле валялись в беспорядке брошенные инструменты. Железные кирки, лопаты, тачки и прочие приспособления лежали повсеместно. Тут же вдоль глинистого берега сиротливо стояли телеги, на которых работники вывозили выкопанную землю. «Надо бы тут навести порядок и всё прибрать в амбары, — рачительно подумал Савва. — Зимой всё это потребуется».

У забора церквушки, почти на краю крутого обрыва будущей новой реки, стояла небольшая лавчонка. Савва подоткнул под себя подол прикрывавшей сверху суконный кафтан дорожной свиты и присел. От свежих, еще не просохших сосновых древков, из которых была наспех сделана ограда, исходил приятный запах смолы. Откинувшись спиной к стене частокола, он неторопливо обвел взглядом всю округу. Глядя на еще не заросшие травой земляные валы, что чернели по обе стороны глубокого канала, он на мгновение представил, как в летнюю удушливую жару, в окружении туч комаров и мошкары, надрывались тут люди.

— Да уж, — только и вымолвил он негромко, не удержавшись, то ли от искреннего восхищения, то ли от сострадания.

Его внимание привлекли торчавшие далеко за новым руслом невысокие, совсем еще свежие кресты. Их оказалось так много, что самые последние из них скрывались аж за горизонтом. От увиденной мрачной картины Савве стало не по себе. Он догадался, что это — кладбище тех несчастных душ, которые забрал с собой недавний мор. «Боров воротится из Заволочья, так всё ему расскажу», — вспомнил он о своем двоюродном брате.

Не одна зимняя погода занимала сейчас его мысли. Строгий отец все чаще и чаще стал заводить разговор о возможной скорой женитьбе младшего сына.

«Хорошо Борьке! Уехал в Заволочье. Живет, поди, там в удовольствие, и никто ему против его воли невест не навязывает, — рассуждал Савва, провожая взглядом стайку припозднившихся с осенним перелетом уток. — А тятя уже не первый раз про Фёклу разговор заводил. И что только он в ней нашел? Лицом сплошь конопата, а вширь раздалась — в один обхват руками не возьмешь! Ну и что с того, что она из знатного рода? Сам-то тятя вон покойную маменьку взял вовсе не из боярской семьи. С Севера ее в Новгород привез. Не раз хвастал перед гостями, когда крепкая медовуха в голову ударяла. Говорил, что лучше чудинских жонок на всем свете нет! Особенно тех, что за Нево-озером и Онего живут. Сам-то вдругорядь не женится, небось. Да и старший брат Твердослав до сих пор бобылем ходит, и ничего. А меня вот отчего-то обязательно женить надо! Сдались тяте его будущие внуки! А Борька? Вечно этот Боров хитрый в стороне отсиживается, когда меня в оборот берут».

Отец рассказывал, что они с Борисом родились в одну и ту же ночь. Мать Бориса, покойная тетка Домина, приходилась родной сестрой матери Саввы, Маремьяне. Обе они были не славянских кровей, а взяты в жены Юрием Петембуровцем и Исайей Фотиевым во время их ратного похода по северным волостям. Девушки были дочерьми одного из тамошних местных старейшин. Они сразу приглянулись молодым боярам. Долгого спора, кому и какая девица больше по душе, у друзей не стояло. Как-то само собой сразу выяснилось, что Исайе по нраву пришлась старшая Муча, а Юрию Дмитриевичу приглянулась черноглазая Сима. По приезду в Великий Новгород сестер крестили и дали им новые христианские имена. С того времени мать Саввы стали звать Маремьяной, а Борькину родительницу — Доминой. Обе они поначалу славянского языка не знали и стали говорить на нем лишь много времени спустя. Писать и читать они так до конца дней и не научились. Местный дьяк тогда ворчливо сказал, что женщин-чудинок учить грамоте бесполезно, ибо они к умственному труду от природы не приспособлены. Настаивать на обучении никто из мужей и не стал: по дому молодые хозяйки управлялись исправно, а что еще хозяину для счастья нужно?

Домина после нескольких лет бесплодного замужества наконец-то забеременела, но рожала тяжело и с муками. Долго младенец появиться на свет не мог, оттого и преставилась несчастная, едва новорожденный появился на свет. Бориса, как потом нарекли младенца, принесли в дом Петембуровцев, где к тому часу Маремьяна в первый раз кормила грудью своего недавно обмытого в мыльне сына. Отец никогда не говорил Савве, почему с тех пор Борис все время жил и рос в их семье, и лишь время от времени Фотиев забирал сына к себе. Сам Исайя Василич вскоре после кончины Домины женился на купеческой дочке, но общих детей они с новой женой так до сих пор и не завели.

Ну, а Савва в детстве и не спрашивал никогда, отчего Борька постоянно живет с ними, а не в доме Исайи. Живет — да и пусть себе живет, думал он, ведь вдвоем куда веселее. Со старшими-то братьями не больно наиграешься. Старший Твердослав был его на десять лет старше, а погибший Мстислав — на шесть, как с такими взрослыми парнями в лапту или битки поиграешь? У них вечно были какие-то дела да заботы. Лишь добрый Любомир, который всего на два года раньше него на свет родился, был тем, кто всегда охотно с ним и с Борькой возился в усадьбе. Как же они горевали вместе с Борисом, когда пришла весть о его нелепой гибели на медвежьей охоте!

Еще Савва знал, что в ту самую метельную ночь, когда он родился, умер его дед — Дмитрий Пороманович Петембуровец. О нем ему мало что родители рассказывали. Мать совсем ничего не говорила, а отец каждый раз, когда Савва с любопытством о дедовых делах справлялся, коротко отвечал: «Работал». Единственное, что парню удалось узнать, так это то, что дед перед тем, как преставиться, всё справлялся у повитухи, не появился ли кто-то на свет. А когда услышал весть о рождении внука, довольно покачал седой головой, прикрыл глаза и больше их уже никогда не открывал.

***

Тут Савва заметил на пожухшей траве кресало. Хотел сначала отпихнуть его сапогом, но передумал и нагнулся, чтобы его поднять. «Кто-то, видать, из ватажников обронил», — подумал он, пытаясь поднять огниво с земли. В этот самый момент из ворота рубахи вместе с нательным крестиком наружу выскользнула фигурка костяной рыбки. Прочные нити надежно удерживали их на шее от случайной потери. Он одной рукой ухватил огниво, а другой сгреб в кулак крестик вместе с рыбкой. Поцеловав каждый оберег отдельно, парень сунул их за пазуху.

— Хранители вы мои, — прошептал Савва и ласково погладил их сквозь полотно рубахи.

В самом нательном крестике ничего необычного не было. Простой серебряный крест на черном плетеном шнурке-гайтане, какие надевали боярским сыновьям при крещении. У малолетних дочек боярских крестики были чуть поменьше и поизящнее. И вешали их обязательно на нарядные цветастые тесемочки. Правда, потом крестик у тех и у других младенцев снимали. Висели они или лежали в сундуках у родителей до поры до времени, а вернее, пока чадо их разумным и смышленым не станет, дабы по глупости своей детской тот крестик в рот совать не начало.

А вот с костяной рыбкой, история была давняя. Даже древняя — но такая, что сильно сказалась на всей Саввиной судьбе и не только на его собственной. Во многом этот талисман предопределил всю его дальнейшую жизнь, и вспоминал молодой боярин о том каждый раз, когда дотрагивался до своего необычного оберега.

Едва Савве исполнилось семь лет, мать Маремьяна сняла висевший над его постелью серебряный крестик на тоненьком витом шнурке, подошла к сыну и сказала:.

— Теперь носи его не снимая, сынок. Теперь береги его всем сердцем, а он будет свято беречь тебя.

С этими словами она повесила его на шею сыну и перекрестила. Савва тогда воспринял блестящую серебряную вещицу как забавную новую игрушку. Согласно и послушно кивнув головой, он недолго повертел крестик в руках и сразу забыл про него. Все-таки вызволить упрямого кота из-под печи, которого сам же туда со смехом и загнал, мальчишке было намного интереснее, чем маленькая серебряная вещица на шнурке.

К огромному его разочарованию кота удалось вызволить из-под пода довольно быстро. Не успел еще Савва толком придумать, чем бы ему заняться дальше, как пришла служанка Солка и сказала, что в горнице на верху терема его ждет отец. С суровым отцом — не с испуганным котом, тут шутки плохи. Савва бегом взлетел по скрипучей лестнице на второй этаж и порывисто распахнул тяжелую дверь в покои. Шагнув внутрь просторной горницы, он замер и с легкой опаской посмотрел на родителя.

Отец сидел у дубового стола, держа в руках небольшую берестяную коробку. Юрий Дмитриевич подозвал Савву к себе и достал из нее две маленькие костяные рыбки. Те были искусно связаны меж собой тонкими металлическим колечком и походили на сухие резные листочки.

— Подойди ближе, — негромко проговорил боярин.

Он достал из той же коробки прочный шелковый шнурок, продернул его сквозь колечки и крепко связал узлом концы.

— Листочки маленькие, тятя, — подойдя к отцу, удивленно произнес Савва. — Я такие же у тебя раньше на шее видел.

— Мать крестик на тебя уже повязала? — не обращая внимания на замечание сына, строго спросил тот.

— Ага, вот он, — Савва вспомнил о материнском подарке и попытался вытащить крестик из-за пазухи наружу.

— Ладно, ладно, — боярин махнул широкой ладонью, прерывая затею сына. — Вот это тоже вместе с ним на груди носи. Будешь снимать, только когда в мыльню пойдешь.

— А у Борьки тятя Исайя мыльню баней зовет. Говорит, что так правильно.

— Пусть Фотиев ее как хочет, так и зовет, а я с малых лет в мыльню ходил, в ней меня и обмоете, когда мой земной черед придет! — повысил голос Петембуровец. — Понял ли ты?

Савва кивнул. Отец одной рукой притянул сына к себе, а другой накинул шнурок с костяными рыбками ему на шею.

— Увижу, что снимаешь без надобности… — он строго, исподлобья посмотрел на сына. — Лучше тебе и вовсе не знать, что тогда будет.

Савва, не зная, как быть и что отвечать, только робко пожал худыми плечами.

— Ладно, слушай, что скажу, — Юрий Дмитриевич приподнял сына и усадил к себе на колени. — Это не просто игрушки, это наш родовой оберег. Знаешь ли ты, что такое оберег?

Савва отрицательно покачал головой.

— Ладно, подрастешь — сам всё узнаешь. Он будет тебя оберегать от всякой лихой беды. В общем, носить его нужно постоянно, чтобы не болеть и без времени не помереть.

Боярину показалось забавным такое простое объяснение для ребенка. Он погладил густую бороду и заметно улыбнулся.

— Эти самые рыбки носил твой давний дед. Его звали тоже Саввой, и он был настоящим, славным воином. Оберег этот верно спасал его в жестоких боях с врагами, надежно оберегал в лесу от дикого зверя и от злых болезней. Тебя назвали в честь него. Не срами святое имя и весь наш род. А оберег этот я сам носил, отец мой носил, его отец носил — все наши предки его на груди держали. Дед твой, Дмитрий Пороманович, перед самой смертью сказал, что имя твое этот оберег будет охранять много веков, и память о тебе будет жить вместе с ним.

Савва тогда мало что понял из того, что отец толковал о вековой памяти, а потому спросил о вещах, которые виделись ему самыми простыми и понятными.

— Тять, а ты сам-то отчего перестал оберег носить? А как же Мирек с Мстишей? А старший братик? Они-то как без родовой защиты останутся?

— О том, сынок, не беспокойся. Оберег у нашего рода всего один, и его по завету должен носить самый младший сын, едва ему исполняется семь лет. Так этот талисман через него будет и всех остальных братьев в доме оберегать.

— А как же Борька?

— Что Борька?

— Его-то кто оберегать станет?

— Ты, — спокойно и веско ответил отец.

— Я? Но как? Я ведь еще совсем маленький!

— А ты ему одну костяную рыбку отдай, — Петембуровец хитро, с прищуром посмотрел на удивленного сына. — Вы ведь, считай, в одну ночь на свет родились. Значит, оба одинаково в нашей усадьбе младшие.

Савка замялся, растерянно переминаясь с ноги на ногу и не зная, как поступить. Отдать одну? Но ведь рыбки такие красивые. А может, тятя просто хитрит и беззлобно смеется над ним? А если говорит всерьез? Мысли в детской голове путались, никак не складываясь в понятный ответ. А вдруг он отдаст оберег, а разгневанный отец его потом накажет? Он ведь только что строго наказал, что родовой талисман должен носить лишь младший сын. И если он его сам снимет, то…

— Я отдам, тятя! Пусть и у него своя рыбка будет, — наконец решился он. — А когда Боря из дома дяди Исайи вернется?

Савва с тайной тревогой посмотрел в лицо отцу, боясь, что сказал что-то не то.

— Молодец! — громко похвалил Петембуровец сына, искренне обрадовавшись его решению.

Глаза у отца блеснули. Было заметно, что ему очень хочется сказать мальчику что-то еще, но он никак не решается. Юрий Дмитриевич вздохнул, ласково потрепал сына по голове и произнес уже совсем другим голосом:

— На том и закончим пока разговор. Стоян выдаст тебе сегодня малый лук со стрелами. Теперь ты у нас настоящий сын боярский. Отныне будешь ратному делу учиться. Стоян станет обучать тебя метко стрелять и с конем управляться.

— И Борю тоже учить станет?

— И Борю. Ну, как только увидитесь с ним.

Непредсказуем был Юрий Дмитриевич в своем поведении. То суров и сух в общении, то становился мягок и добродушен. И неважно было, дома ли он среди близких находится или на вече с другими горожанами общается. К сыновьям же своим он неизменно относился со всей строгостью — суров и излишне требователен был с ними, скуп на похвалу. А вот дочерей откровенно баловал. Зато когда житейскими да ремесленными премудростями с мальчиками делился, словно оттаивал душой, становился мягок и терпелив. Времени на науку он никогда не жалел.

Один примечательный случай запомнился Савве на всю жизнь. Ему, пятилетнему мальцу, отец подробно о кокоре рассказывал. И делал это не забавы ради, а как опытный ремесленник своему ученику. Он и про то, как корневище в судостроении используют, подолгу говорил, и даже не поленился — сводил сына на берег к мастерам, где тот смог увидеть постройку сойм воочию. В другой раз ходил он со старшим сыном Твердославом к умельцам, что прялки точат из той же части дерева. На потеху соседям Юрий Дмитриевич сам ползал на крышу своего дома, откуда громко, на всю улицу рассказывал маленькому Савве про массивное бревно-охлупень, которое тоже из кокоры делали. И вот однажды Савва указал отцу на ножки амбара, что стоял в углу их боярского двора, заявив, что те тоже сработаны из корней. Отец тогда остался очень доволен сыном и побаловал его сладким медовым пряником.

Не забыл Савва о своем обещании. При первом же удобном случае он вручил Борьке одну рыбку-оберег. Сам на шелковый шнурок ее надел, сам и на шею брату повесил. А тот носил оберег с великой гордостью. Особенно радовало его то, что у них с Саввой рыбки были одинаковые. Были ведь у мальчишки прежде мысли в отношении их равенства с Саввой — думал иной раз, что он младшему Петембуровцу вовсе не ровня. Но теперь все детские сомнения рассеялись: раз родовые обереги одинаковые, значит, и они отныне равные во всем.

Борис в раннем детстве был крупным, даже излишне пухлым ребенком. Оттого и звал его Савва в шутку Боровом, сравнивая с упитанными бычками, которые водились у них в хлеву. Савва же, наоборот, рос худеньким и самым маленьким среди сверстников. Но к шестнадцати годам все круто переменилось. Парень вымахал ростом в два аршина и семь вершков, чуть погрузнел и заметно раздался в плечах.

Большой с горбинкой нос, густые черные волосы, спадающие на широкий прямой лоб, и коренастая богатырская стать заметно выделяли его среди посадских отроков. И руки — крепкие, с широкими твердыми ладонями, но в то же время удивительно мягкие и ласковые. Да и взгляд у него стал как у покойного деда Дмитрия Поромановича — не такой, как у Юрия Дмитриевича, недоверчивый и настороженный. Хоть и молод еще Савва, а глазами своими карими смотрит с легким прищуром пристально, будто все твое скрытое нутро хочет рассмотреть. Ложь от чистой правды он отделяет не задумываясь.

Борька же с годами заметно похудел и вытянулся вверх. Став на голову выше Саввы, подросток с темно-русыми волосами и темно-зелеными глазами тоже обличьем своим стал к отцу гораздо ближе. На его бледном широком лице выделялись такие же слегка выпученные глаза и чуть оттопыренные уши. Хотя определенное фамильное сходство было у него и со старшим Петембуровцем — не зря простой народ на посаде подмечал, что они с Исайей Фотиевым на родных братьев похожи. А кто из заезжих людей близко их не знал, так и вовсе думал, что они и есть родные братья. Исайя, отлично зная о том, лишь весело балагурил да посмеивался, а вот Юрий Дмитриевич подобных разговоров не принимал и старался при людях о том не заговаривать.

— А может, Юрий, у нас тятенька один был? — иной раз беззлобно потешался Фотиев, когда они сидели за медовухой. — Как думаешь, твой или мой общий-то? — забавлялся он.

Петембуровец его шуток никогда не поддерживал.

— Ты бы лучше свою дальнюю волость проведал, чем попусту лясы со мной точить, — сурово отмахивался он от свояка.

— Прав ты, верно, — соглашался тогда Исайя, и на том всякий разговор о родстве у них заканчивался.

Свою покойную мать Савва не очень хорошо помнил — так, отдельные случаи, связанные с ней в детстве. Порой ему даже казалось, что о том ему кто-то позже рассказал, а не сам он их помнит. Но вот то, как серебряный крестик ему на шею она повесила, парень помнил отчетливо. И то, как чудскому языку своему терпеливо и настойчиво учила их с Борькой, тоже не забывал. На этом говоре он после того частенько беседовал со служанкой Солкой, да и с другими чудскими ребятишками. Кто только не проживал тогда в Великом Новгороде: и гордые корелы, и вепсы, и лесные люди води. И даже родные матери тоймичи — и те в посаде жили. Все они жили вольно не только в дальних волостях, но и в самом Новгороде, и считались они полноправными новгородцами наравне со славянами.

Ему едва исполнилось десять лет, когда мать скоропостижно умерла. Сейчас он и не помнил толком, что и как тогда стряслось. Осталось лишь в детской памяти, что в те летние дни все челядинцы в усадьбе в черном ходили, а детей на улицу не пущали. Те же взрослые, что дома сидели, всё испуганно про безжалостный мор говорили да много хорошего о матери его, Маремьяне, вспоминали. Потом, много позже, Солка поведала ему, что черная болезнь тогда свирепствовала по всей округе и унесла великое много народу новгородского. Сейчас лишь узкий кожаный ремешок напоминало Савве о матери.

Когда младшему Петембуровцу пошел тринадцатый год, Солка отозвала отрока в сторонку и тихо сказала:

— Ты стал теперь уже совсем взрослый, Савва. Когда мать твоя Маремьяна умерла, я сняла с ее руки этот ремешок, который она носила. Маремьяна мне рассказывала, что такие памятные пояски у них надевали матери своим детям. Храни его свято как память о родительнице и обо всех ее древних предках. На нем чудскими знаками-пасами помимо ее собственного имени вырезаны и имена ее родителей.

— А у Борьки отчего нет такого? — удивился малец.

— Так когда Домина померла, никто в суматохе о том, видно, и не подумал. Похоронили несчастную вместе с ее пояском. А я его у нее при жизни на руке не раз видела.

С тех самых пор и носил Савва среди других мужских украшений кожаный ремешок, храня память материнского рода.

***

Раздавшиеся позади тяжелые шаги вывели Савву из задумчивости. Он неторопливо повернулся и увидел старшего своей лодочной ватаги. Никодиму, как звали этого подневольного человека, было чуть за сорок лет. Родовой фамилии у него то ли вовсе не было, то ли он ее никогда не называл, а потому на все знали его лишь по необычному прозвищу — Подкова. Крепко сбитый, почти без шеи и с огромными кулаками, мужчина это имя оправдывал в полной мере. Силы бывший бортник был необычайной: ему ничего не стоило голыми руками загнуть толстый металлический прут и даже не вспотеть при этом.

Но не все время Никодим в холопах был. Хозяйство когда-то имел свое, бортничал в лесах неплохо, ароматный мед и чистый воск Петембуровцам исправно поставлял. Но в какой-то момент не смог он с тяжелой княжеской податью справиться. Выдался тогда совсем неурожайный год у диких пчел, вот всё его хозяйство и ушло в счет уплаты недоимки. А самого Никодима за долги в холопы к Петембуровцам определили. С тех пор он, как и многие другие разорившиеся люди, в работниках на боярском дворе состоял.

Не первый раз Подкова с Саввой ходил вместе в опасные походы. Много чему полезному научился боярский сын у этого бывалого мужика. Не раз в пути доводилось Савве бывать в дорожных бедах, и каждый раз, когда Никодим оказывался рядом, он приходил парню на помощь. Холоп и тяжелую лесину Савве вовремя подал, когда тот по глупости в зыбучую болотину угодил, и из ледяных вод Нево-озера его за шиворот вытаскивал, когда высокой волной ушкуй в прошлом году накрыло. А уж сколько дельных советов Никодим дал ему за эти годы и не сосчитать.

Очень нравился Никодим Савве за свою верность и ум. Не раз отрок заводил со своим строгим отцом разговор, чтобы тот бывшему бортнику вольную грамоту дал. Боярин поначалу лишь досадливо отмахивался от советов жалостливого сына, но все-таки в конце концов не выдержал напора.

— Как ровно двадцать годков тебе самому стукнет, так Подкове вольную грамоту дам, да еще и надел земли под пашню выделю. И больше нудный разговор о том до урочного времени при мне не заводи! — уступил настойчивому натиску младшего сына старший Петембуровец.

Никодим слегка наклонил голову и стянул простую суконную шапку.

— Нарыли тут за лето дивно, — он негромко кивнул в сторону залитого холодной водой нового русла Порусьи. — Я за тобой пришел, Савва Юрьевич. Готовы мы полностью. Можно отчаливать. И прибрежный припай от бортов сойм отпустило аккурат.

— Мешки с солью надежно ли в трюмах закрепили? — на всякий случай строго поинтересовался Савва.

Он и сам прекрасно знал, что Никодим в том погрузочном деле разумеет куда побольше его. Понимает Подкова и без боярского напоминания, что с неправильно уложенным грузом от берега лучше не отчаливать: чуть качнет на волне — и полетят все мешки на один борт, а там до большой беды и до гибели судна недалеко. Но вопрос Савва все равно вслух задал, ибо хорошо помнил мудрые слова отца, который при любом удобном случае наставлял:

— Жизнь долгую и сытую прожить куда проще, коли в каждую житейскую дыру своим глазом смотреть будешь.

И при надобности Юрий Дмитриевич всегда веско добавлял о том, что каждый человек на словах силен умом, да вот только с делами мирскими не каждый хваленый ум на деле совладает.

— Все как положено, Савва Юрьевич, — степенно ответил Подкова. — В десяти ушкуях уложено по две дюжины в каждой лодке. В соймах — по три в каждой. И в той сойме, в которой мы сами пойдем, всего две дюжины лежит.

— Одна сойма, получается, свободная от груза идет?

— Мало ли какое лихо в пути случится, так переложить соляной груз будет куда.

— Хорошо, — похлопал себя Савва по озябшим плечам.

— Сидеть-то нынче куда хуже, чем робить, — подметил Никодим, обратив внимание на замерзшего хозяина.

— Не совсем так. Присел на минутку да прикемарил от усталости, — слукавил парень.

— Не удивительно. Ночью-то видел, что ты всё ворочался.

— До потемок до Звады дойдем сегодня, как думаешь? — поинтересовался Савва.

Никодим поднял голову. Глядя на плывущие над Порусьей тяжелые облака, он удовлетворенно покачал головой.

— Попутный обедник нам в помощь дует. Лишь бы к вечеру не сменился. Должны управиться, боярин, — рассудил старшой. — А в Зваде охотиться нынче будешь?

Савва отрицательно покачал головой.

— Некогда нынче, Подкова. Тятя велел нигде в пути не задерживаться. Дело у него в Новгороде какое-то важное есть. Сказал, что после обо всем сам расскажет. Да и погода, сам видишь, какая подступает. Куда нынче с утками этими возиться, теперь уж до весны подождем. Сейгот, кабыть, я свою охотничью охотку сбил. А если ветер внезапно сменится… В общем, мы еще до рассвета в Илмерь уйти должны.

Говорил так Савва больше по привычке. Он прекрасно знал, что с Никодимом в любых опасных походах надежно и спокойно — вряд ли бы отец другого наставника к нему приставил.

— Сделаем, боярин. В Зваде на месте поглядим. Если что не так пойдет, так сразу в речное устье уйдем. Там в глухой избушке у Барского ручья отдохнешь в тепле ночь.

Савва подошел к старшему ватажнику, взял у него из рук суконный колпак и надел ему на голову.

— Так-то оно лучше будет, — заметил он с довольной улыбкой. — И вот что скажу тебе еще, Никодим. Мне следующей весной ровно двадцать годков будет, так тятя по моему уговору тебе тогда полную вольную грамоту даст.

У Никодима заблестели глаза, и едва заметно дрогнули губы. Он отвернул на восток лицо от молодого хозяина и размашисто, истово перекрестился.

— Благодарствую, боярин. Дай Бог тебе здоровья на многие лета, — взяв себя в руки, глухо промолвил Никодим. — Вот жонка-то моя дома обрадуется…

Про обещанный отцом земельный надел Савва говорить не стал. Всему свой черед. А то мало ли, у отца на службе что-то изменится, а он раньше времени обнадежит.

— Ладно, пошли, что ли. Пора возвращаться домой.

Не прошло и получаса, как вся дружная ватага шумно погрузилась в лодки, и караван сойм отправился в обратный путь.

***

Борис Фотиев с начала нового лета вместе со своим отцом жил в далеком Заволочье. Обзавелся Исайя Василич прошлой осенью богатой землей вдоль реки Ваги. Не пожалел на то знатный купец денег. Для себя и для Бориса обширные угодья у чудских старейшин, от самой Двины-реки и до важских верховьев на серебро выменял. А как в прошлом году прикупил он еще и обжитой погост на Вели реке у новгородского боярина Игнатца Пурыша, так и отправился своё правление там налаживать. Ждать весенней воды Фотиев не стал, ибо слишком не терпелось ему на свои новые северные земли добраться. Отправился он зимником, как только представилась к тому возможность. Волок на реку Вель за морозные месяцы наезжен был хороший, а для походов по Ваге соймы и легкие ушкуи на той реке уже имелись. Раньше весны туда по воде все равно было никак не добраться, а там лодки завсегда были. Их после каждого торгового похода на Вели оставляли, потому как обратно в Новгород против течения по воде люди редко ходили. С собранной данью возвращались, как правило, в самом конце зимы, по последнему крепкому насту.

Вот только с конями в Заволочье всегда было негусто. Их для таких нужд местные двиняне кое-как разводили да боярам новгородским за серебро продавали, но все равно тягловой силы всегда не хватало. Поэтому Исайя три дюжины добротных тяжеловозов вместе с санным обозом на Север увел. Взял коней про запас, да и для разведения их в Заволочье эта сильная порода вполне подходила. У немецких гостей-купцов Фотиев специально тех жеребцов выменял. К суровым зимам те кони были отлично приспособлены, к тому же сена они потребляют немного, а на тяглую силу выносливы. Знал Исайя и то, что обильный оброк в Заволочье собрать может, а тех лошадок, на которых они сами туда доедут, может для обратной дороги не хватить.

Задолго до того, как с Волхова полностью сошел лед, ушли они большим обозом в далекое Заволочье и к концу февраля добрались до назначенного места. Санный зимник в тот год выдался хороший. До самой Водлы-реки путь ухожен был не хуже, чем торная дорога на Торжок или Псков. И то было не удивительно: в деревнях, что стояли по всему тракту, селяне на дорожном деле хорошо зарабатывали. Летом они лошадей у речных волоков держали, чтобы лодки на таскать между реками, деревянный накат в исправности содержали и топкую гать, где нужно было, обновляли. Зимой же, сразу после метелей и снегопадов, дорогу всем миром тщательно мяли, чтобы она всегда оставалась проезжей, да теплые избы для ночлега путников содержали.

Путь в чудские края открыт был уже давно. Правда, в том, что именно новгородцы первыми дошли до двинской реки и Студеного моря, не все среди них были уверены. То и дело, то в одном, то в другом конце вольного города на уличных перекрестках возникали жаркие споры. Одни рьяно стояли на том, что именно новгородцы нашли первыми и обустроили выходы на Заволочье. В подтверждение тому рассказывали они истории о ратных похождениях туда своих прадедов. Другие не менее убедительно сказывали свои древние былины, уверяя спорщиков совершенно в обратном. Они верили, что вовсе не новгородские повольники в поисках новых земель первыми когда-то оказались у Онеги-реки. Не сапог из конской кожи новгородского охотника вперед всех вступил на те земли, а чудские племена по разным причинам сами в былые века пожаловали в новгородские края.

То были те самые богатыри и лесные чародеи из стародавних легенд, о которых мать Маремьяна Борьке с Саввой в раннем детстве рассказывала. Именно они в поисках земного конца у самого Онего-озера первыми и оказались. Или, по крайней мере, то были простые чудские охотники, что заблудились в бескрайних черных лесах и в поисках дороги домой по чистой случайности на новгородские пашни вышли.

И Бориса с Саввой те разговоры стороной не миновали. И они азартно спорили когда-то о том меж собой или со своими уличными сверстниками. Приводили они друг дружке услышанные где-то или придуманные в богатых на воображение мальчишеских головах веские доводы. В одном лишь сходились братья-приятели и были всегда едины: в том, что им обязательно стоит в тех дальних краях самим побывать. И вовсе не забавы ради такие мысли юные умы Саввы да Борьки занимали. Тем выводам они опять же покойной матери Маремьяне были обязаны. Предков своих она свято чтила, поминала их добрым словом часто, и не только по поминальным праздникам. И о своем далеком детстве время от времени Маремьяна с тоской вспоминала и маленьким мальчишкам подробно рассказывала.

Запомнили они, что матери Маремьяна и Домина родились не там, где Исайя Василич с Юрием Дмитриевичем впервые сестер встретили. На реку Вель их отец вместе с малыми дочками перебрался из селения Борок, что на Двине-реке стоит, когда старшей из девочек исполнилось десять лет. Дома же, в Борке, осталась тогда его законная жонка с двумя маленькими сыновьями. Почему так поступили родители, Маремьяна не ведала: ничего о том не говорил ее отец. Звали же его Лихо Оськич. Сказывал Лихо, что коренным родом он из Тоймичей был. Племя то древнее, и в тех краях народ его с незапамятных времен проживает.

Но не только тем запомнились Борису рассказы Маремьяны. Не укрылось от детского ума и то, с какой гордостью и теплотой говорила она о тех далеких местах.

— Много лет пройдет, а погосты те северные останутся, — каждый раз задумчиво заканчивала она те вечерние разговоры. — И будто жив будет мой прапрадед, чье имя носит одна из Борецких деревень. Память о нем с потомками останется. Счастливый он человек — не зря жил!

Ребятишки не раз говорили ей, что они тоже очень хотят жить так, чтобы о них помнили, на что Маремьяна лишь добродушно улыбалась и ласково шептала: «Обязательно так и будет».

Нынче дорог, что вели в богатое Подвинье, новгородцы знали уже великое множество. И все пути схожи были тем, что дорога туда никогда не была легкой. Ни зимой, когда шли туда санным обозом, ни по весне, когда реки и озера сбрасывали ледяные панцири. Только по одной чистой воде дорогу ту было никак не одолеть. Тяжелые соймы и быстроходные ушкуи в узких междуречьях гребцам приходилось тащить волоком через леса и болота, а зимой морозы и метели всю легкость обозную напрочь притупляли. Летняя жара, тучи кровожадного гнуса, голодные волчьи стаи зимой да враждебные чудские племена — всё это только усложняло путникам и без того нелегкий путь.

Слабому телом, а еще хуже того — некрепкому духом, путь-дороженька туда была закрыта. Много народу у тех глухих северных волоков похоронено под деревянными крестами. Но немало водилось и тех, кто вовсе бесследно исчез. Кто сгинул среди глубоких снегов, и от кого лесное зверье костей никаких не оставило. Частенько бесшабашные люди, что прослыли сорвиголовами в родных городских концах, в тех дальних дорогах навсегда терялись и пропадали.

Совсем другая в тех походах нужна была стойкость, иные силы на то требуются. Без труда и испытаний к богатствам северным не добраться. Но никто в дальней дороге не смеялся над уставшими да слабыми товарищами. Уж лучше пусть они обратно вернутся невредимыми, коли надумают повернуть вспять, чем в пути будут сами мучиться и всей ватаге лишние хлопоты доставлять. И Борис обо всем этом знал. Не пугала парня суровая таежная неизвестность, не страшила его долгая дорога. Крепко верил он в то, что обязательно сдюжит в походе том.

Почти шесть сотен верст, что отделяли их от далекой реки Водлы, караван прошел за три недели. Лишь один раз за все это время, на берегах Свири-реки, путники метель пережидали. Дальше до самого Кенозера без особых проблем добрались. А вот на Онеге лед кое-где лошадей не держал. В речных перекатах и вовсе вода повсюду свободная была. Приходилось много опасных мест обходить стороной, оттого и ход у обоза изрядно спал.

Когда до Вельской волости дошли, идти стало много легче. Дорога стала ровнее, и снежные переметы уже не досаждали. Путик шел в основном через бор, срезая мысы извилистой Вели. Для основного обоза торный путь теперь не топтали — большое облегчение в пути. Правда, голодные волки стали по ночам досаждать: приходилось коней в круг сбивать, а сани с ездоками снаружи ставить.

Опытные проводники путь знали и вели обоз уверенно. На матку-звезду они часто и внимательно поглядывали, когда по льду огромных озер Нево и Онего шли. Ведь когда от берега отходили, всё перед глазами путников сливалось в одну белую пелену. Белым-бело кругом: окружнешься в этой снежной пустыне не думая о последствиях, и куда дальше идти ни за что не поймешь. В лесу направление держать легче, а на открытом озерном льду — совсем по-другому. Тут без ярких звезд не обойтись.

Свезло в этот раз обозу Исайи Василича с погодой. Звезды ночью сияли на небе как на ладони, а днем солнце не давало вожатым сплоховать. День-другой непогода стояла, тогда на одном месте лагерем стояли, чтобы с пути не сбиться. Провожатые в поход подобрались знающие. Когда озера пересекали, с противоположным берегом ни разу в тумане не ошиблись. В сторону от намеченной цели не отклонялись и путь никогда не теряли.

Остановились они в погосте на Вели. Там и жили, пока ледоход по Ваге полностью не прошел. А когда река ото льда вскрылась, соймы в Вель спустили и ходко до Ваги дошли. Течение весной сильное. До нее лодки как на крыльях летели. И по ней потом к великой Двине-реке тоже по воде шли ходко. По пути новые удобные места для будущих пашен присматривали и свой подневольный люд среди местной чуди разумно распределяли. В самом начале июля до устья Ваги благополучно добрались.

Сам Важский погост находился в шести верстах от впадения Ваги в Двину-реку. Ближе к Двине, у устья небольшой лесной речушки Шидровки, стояло несколько деревянных изб. В засушливые годы в устье Ваги уровень воды значительно понижался, обнажая широкие песчаные косы. К тому же на Двине, прямо напротив устья, со временем стал намываться новый остров. Еще лет двадцать назад его и в помине не было, а сейчас песчаные берега этого острова стали хорошо заметны издалека. Плавание в таких условиях становилось непростым, и идущие по Двине суда все чаще стали останавливаться у реки, не рискуя подниматься к самому Важскому погосту. Чтобы не ходить каждый раз пешком эти долгие шесть верст, двиняне построили близ Шидровки два десятка крепких изб. Деревеньку назвали Шидровкой, и именно в ней, а не на погосте, остановились Фотиевы.

Исайя прожил тут несколько дней. Вместе с важским священнослужителем они торжественно установили на берегу поклонный крест, где впоследствии он собирался поставить часовню в честь великомученика Георгия Победоносца. Здесь же, вблизи Двины, наметил он места будущих строений. И лишь после этого Исайя отправился обратно на Вель, где хозяйских дел у него оставалось не мало. Борис же с дюжиной плотников остался у Двины, собираясь до осенних холодов срубить постоялый двор с теплыми клетями и амбарами. На всё про всё ему с ватагой отводилось несколько месяцев, потому как до зимнего ледостава он должен был непременно вернуться к отцу в Вельский погост.

Строевой лес для строительства по приказу бывшего волостителя был заготовлен еще позапрошлой зимой, но до настоящего дела у местных двинян руки никак не доходили. Местные мужики сеяли, пахали, охотились в лесах — занимались насущным прокормом, но только не плотницким строительством. Подсохшие сосновые бревна давно лежали в высоких штабелях и от дождей уже приобрели блеклый серый оттенок.

— Двинян, что из наших новгородских переселенцев, к работе смело привлекай. А коли успевать к сроку не станете, то и местную чудь на наряд бери, — напутствовал Фотиев напоследок Бориса перед отъездом на Вель.

Там, в Вельском погосте, он намеревался провести всю грядущую зиму, собирая куничную дань и расселяя своих пришлых людей на приданных ему новых новгородских землях. Ну, а ближе к весне думал он вместе с Борисом и оброком вернуться домой.

Сам Борис желания перебираться в Заволочье не изъявлял. Не раз он пытался всячески отговориться у отца от этой поездки. На выручку и молодого Савву, и все семейство Петембуровцев призывал, но всё оказалось тщетно. Старший Фотиев в своем решении был настойчив и непреклонен. Ради этого Исайя Василич даже пошел даже на хитрость и той же осенью, с благословения архиепископа Новгородского и Псковского Иоанна, официально утвердил на вече Раздельную грамоту, по которой было жаловано Борису законное боярство и богатые земли в Заволочье по всей Ваге-реке. После такого подарка уговорить сына на поездку в Заволочье отцу стало много легче.

— Пора уж тебе, как истинному боярину, собственным делом настоящим обзавестись, а не с Петембуровским сынком хлеб дармовой есть, — настойчиво твердил отец.

Надеялся Исайя Василич сына хозяином в богатой Важской волости сделать. Помимо привычной добычи пушного зверя, думал он со временем и прибыльным смолокурением там заняться. Спрос на смолу стоял большой, особенно у заморских ганзейских купцов, да и у самих новгородцев потребность в ней с каждым новым летом неуклонно росла. Борис не устоял перед уговорами отца и, в конце концов, согласился. «Съездить-то можно, а там видно будет», — решил он для себя.

Молодую жену с собой Исайя Василич брать не стал. По его разумению, жонка в дальнем и опасном походе — только лишняя обуза. Да и без пригляда новгородскую усадьбу оставлять ему очень не хотелось. Хоть добрые соседи Петембуровцы жили прямо через проулок и сами охотно предлагали за хозяйством его и дворовыми холопами присматривать, но старший Фотиев был себе на уме.

— Детей нет, так пусть хоть за работниками приглядывает. Все ей какое-то занятие, а мне — прямая польза, — рассудительно сказал Фотиев Юрию Дмитриевичу.

Детей у Исайи, кроме Бориса, больше не было. Через год после безвременной кончины Домины женился он снова на девятнадцатилетней Марфе. Жили они с ней поначалу в большой любви и согласии, но постепенно охладел к молодой супруге Исайя Василич. А главной причиной тому стало то, что детей завести они никак не могли, и всю вину за это возложил он на Марфу.

— У меня от покойной Домины Борька народился, значит, вовсе не во мне дело, а ты худо хочешь! — не раз в сердцах выговаривал раздраженный Исайя жене.

Прошел год, потом другой, и стал Исайя Василич погуливать на стороне. То с молодой девкой подневольного холопа своего свяжется, то где-то в походе с чужой красавицей полюбуется. Так и жили они последнее время, пока Фотиев в Заволочье не собрался.

Борис всё время пропадал у Петембуровцев. Да и что ему в пустом доме Фотиевых делать? Хоть и лаской со стороны мачехи Марфы он обижен не был, но с ребятишками жить отроку было веселее. Когда он был совсем малым, тетка Маремьяна вместе со своим Саввой грудью их обоих выкормила. Он так сильно привязался к ней сердцем, что родной мамкой стал ее звать, как только заговорил. Уж после, когда постарше стал, подробно рассказал ему Исайя Василич о его настоящей матери Домине. Выслушал тогда Борис то, что отец сказал, недолго подумал, но твердо произнес:

— Тятя, ты только не ругайся, но я все равно мамкой тётку Маремьяну звать буду.

И когда той не стало, больше всех об её безвременной кончине горевал именно десятилетний Борис. Вместе с Саввой они и книжной грамоте усердно обучались. Вместе военному делу и охотничьему ремеслу под началом опытных ратников у Петембуровцев осваивали. Так и стал со временем для Бориса дом Петембуровцев по-настоящему родным. Нет, у Исайи он, конечно, тоже жил, но случалось это редко и лишь тогда, когда старший Фотиев на том настаивал. Со временем же, когда Исайя стал слишком много дней в торговых разъездах проводить, парень и вовсе появлялся в родных хоромах только тогда, когда Исайя Василич возвращался на посад.

Прошло два дня, как отбыл Исайя на Вель. За это короткое время работники дружно рассортировали строевой лес по будущим постройкам, намереваясь с завтрашнего утра приступить к плотницким работам. Белые ночи и установившиеся погожие деньки тому были доброй помощью. Да и досаждавший прежде гнус здесь, у широкой Двины, заметно поутих.

— Завтра, Борис Исаевич, первые окладные венцы срубим, а вот на житницу лиственницы нет на основу, — подойдя к Борису, проговорил старший среди плотников десятник Тимоха. — Придется несколько свежих стволов срубить, чтобы на самый низ, под подвалины класть.

— Коли нужно, значит нужно, — покладисто согласился Борис, слегка щурясь от клонившегося к лесному закату солнца.

Он сидел у самой Двины на большом замшелом валуне, опустив в воду босые ноги. День выдался на редкость жаркий, и от тяжелых сапог ступни неприятно гудели. Борис и купался среди дня несколько раз, и босиком по траве ходил, но стоило только обуться, как спустя какое-то время полуденный зной снова нагревал кожаные чеботы. От того к концу дня ноги у него припухли и противно ныли.

Прошло немного времени, и от прохладной речной водицы ступни остудились, а дневная припухлость на них сошла. Однако Борис вовсе не торопился вынимать ноги из реки, с интересом наблюдая, как возле ног суетятся мелкие рыбешки и приятно пощипывают его за кожу. Одну из них заинтересовал свежий багровый рубец на Борисовой голени. Когда по бурной Ваге шли, он сильно ногу вередил — еще удачно, что кость не сломал. Месяц назад, едва вода в Ваге прогрелась, решил Борис искупаться прямо в дороге и спрыгнул с соймы в воду. Думал, что там мелко, а оказалось, речные водоросли острые камни прикрывали. Вот и угодил парень одной ногой между ними да глубоко рассек себе кожу.

Глядя на едва зажившую рану, Борис улыбнулся: точь-в-точь такой рубец был и у Саввы. Удивился он в эти минуты даже не самому шраму — их-то у новгородских мужиков завсегда водилось немало, а тому совпадению, что рана у него случилась в том же самом месте и вдобавок вышла точно такой же формы да размера, что и у брата. «Теперь не только костяные обереги одинаковые у нас, но и шрамы на ногах сошлись», — весело подумал Борис, и его губы снова расплылись в довольной улыбке.

Савве с Борисом в тот четырнадцать лет исполнилось. Месяцем позже прихватили они луки со стрелами и отправились на тетеревиный ток, который в прошлом лете им старший брат Твердослав показал. Тогда лесных петушков, как звали охотники тетеревов, мальчишкам подстрелить так не удалось. И целились они вроде хорошо, и стрелу с тетивы отпускали плавно, в общем, делали всё так, как учил их когда-то Стоян. А пущенные стрелы упрямо никак не желали лететь в цель: то недолетали до токующих птиц, то перелетали их. И ничего тогда молодые охотники поделать не смогли. Хорошо хоть Твердослав в тот раз не сплоховал, потому и вернулись они домой не с пустыми руками.

В этот же раз охота закончилась, даже не начавшись. Они тогда до тока так и не добрались. Тропинки до мохового болотца, которое издавна облюбовали для своих боев тетерева, не было. Порой приходилось идти в нужном направлении лишь по едва заметным затесам на деревьях. В какой момент они сбились с пути, ребята в азарте и не заметили. Судя по всему, до места оставалось совсем немного, и Савва, чтобы осмотреться, решил взобраться на высокую сосну. Они так часто поступали, когда теряли дорогу. Он быстро скинул с плеч лук со стрелами и вскоре оказался на вершине дерева. Знакомое болотце Савва заметил среди крон почти сразу. Указав Борису рукой направление, куда следует идти, он стал спускаться. Ему оставалось до земли не больше сажени, когда сухая ветка под ногой с треском обломилась, и отрок полетел вниз.

Когда Савва пришел в себя, то оказалось, что падение не прошло для него бесследно. Внизу лежало небольшое гнилое бревно, на острый торчащий сук которого Савва со всего маху и угодил ногой. Рана на голени оказалась серьезная, и Борис уговорил его вернуться домой.

— Завтра вёдро будет, Борис Исаевич. Солнце так просто не уймется. Может, лучше у вдовы Койды легкие лапти возьмешь? Все холопы в них ходят, не так жарко. Наряжаться тут не перед кем. Ноги уходишь — меня тогда Исайя Василич со свету живым сживет. Давай принесу, — предложил десятник.

— Слышь, Тимоха, а Койда чего одна живет? — проигнорировав заботу десятника, полюбопытствовал Борис.

— Мужик-то у нее был, да весь сплыл, — вздохнул плотник. — Несколько лет назад поехал он вниз по Двине на лодке по какой-то надобности в Отмину да без вести пропал. Может, в утонул, может, еще какое лихо стряслось, но с тех пор Койда одна двух дочерей поднимает.

— Да уж, — задумчиво протянул Борис.

— Такие вот дела, Борис Исаевич… — вторил ему десятник.

— Ты, Тимоха, зови меня просто Борисом, — перебил плотника Фотиев. — До отчества я еще ни важными делами, ни прожитыми летами не дорос. Не будешь прилюдно боярином величать — тоже ничуть не обижусь. Сам прекрасно знаю, что чин такой высокий получил не великих заслуг ради, а лишь по тятиной воле. Но надеюсь, что оправдаю сей задаток. А про лапти ты верно рассудил — обую их завтра обязательно. Сапоги по привычке ношу, а не красоты ради. А тебя-то самого как по батюшке кличут? А то все Тимоха да Тимоха… Вон у здешних двинян сразу два Тимохи в артели водятся, не ровен час, попутаю.

— Тимоха я, Молотковский, — пояснил плотник.

— А отчего прозвище такое? — заинтересовался Борис.

— Так на такой улице в Новгороде живем, Борис… — Тимоха едва удержался, чтобы по привычке не произнести отчество молодого хозяина. — У нас на Молотковской всякого так зовут. Скажут где в чужом конце «Молотковский» — то знамо дело всем, что он нашенский, с Торговой стороны. А тятю моего, коли интересно, Василием звали.

— А-а-а, — протянул Фотиев. — Я чего-то сам не подумал.

Этот тридцатилетний, невысокого роста и простоватого вида мужичок с каждым часом все больше нравился Борису. До поездки на Двину, он не встречал его на посаде. Вот холопов, ключников и дворовых работников Петембуровцев, молодой Фотиев знал всех. Может, и видел когда Тимоху на улицах города, но в памяти не запечатлел. Много ведь горожан встречалось ему, а спроси теперь про кого — вряд ли кого из толпы вспомнит.

— Говоришь, завтра вёдро будет? На восходе солнца, может, мне поудить сходить, как считаешь?

— Так чего же не сходить, сходи, дело доброе, — улыбнулся Молотковский. — Видел я сегодня, как жонки у красной рыбы черева вымали. А на длинных веревках под щепяными крышами амбаров вовсю вялится белорыбица. С две дюжины хвостов там висит, и каждый не меньше аршина размером! Рыбы тут в устье много всякой водится, интерес свой живо справишь.

— А ты сам за свежей лиственницей тоже пойдешь или в деревне останешься? — поинтересовался Борис. — Может, двинешь со мной на реку?

— В лесу делать мне завтра нечего, — покачал головой десятник. — Степку Гриву отправлю с кем-нибудь. За заботу твою спаси Бог, Борис, но с утра у меня работы невпроворот…

В этот момент, как раз в том месте, где Вага впадала в Двину, послышались девичьи голоса, и Тимоха замолчал. Борис обернулся в их сторону. В полусотне саженей от них три девицы в длинных белых рубахах стояли у самой кромки воды. Одна из них осторожно потрогала ногой воду и смело вошла в реку. Присев по самую грудь, она заливисто засмеялась и стала весело махать руками, приглашая подружек последовать ее примеру.

Тимоха тоже повернулся и, сощурившись от лучей солнца, попытался их разглядеть. Девушки, что стояли на берегу, тоже заметили их и дружно бросились в воду.

— А ты говорил, что не перед кем тут наряжаться, — усмехнулся Борис. — Не знаешь, кто такие будут?

— А-а, так то, верно, Койдины девки, — махнул рукой в сторону купальщиц Тимоха. — По крайней мере, две из них точно ее дочки. Видно, с пожни вернулись. Вдова говорила, что с Петрова дня на сенокос девки ее ушли. А третья, может, подружка их с Важского погоста.

Девчата какое-то время плескались в реке, а Борис, позабыв про уставшие ноги, с интересом наблюдал за ними. Тимоха же терпеливо стоял рядом, в ожидании, когда молодому боярину наконец надоест это занятие, и они смогут закончить прерванный разговор. Солнце уже почти полностью скрылось за лесом, когда одна из подружек стала что-то громко кричать, отчаянно указывая рукой в их сторону. Другие девушки тоже повернулись к ним и тоже стали махать руками.

— Нас, что ли, они там обсуждают? — улыбнулся Борис и приветливо помахал им.

Поведение девчат Тимохе не понравилось. Он прислушался к тому, что они кричали, но из-за шелеста прибрежной листвы разобрать слова не мог. С каждой секундой непонятная тревога внутри десятника только усиливалась. Наконец он круто обернулся и посмотрел далеко-далеко вдоль течения Двины.

Рка в том месте, сколько глаз хватало, шла ровно, без крутых изгибов и поворотов. На добрые пять верст было видно, что на воде делается. Тимоха сразу и не заметил, но, хорошенько присмотревшись, вмиг понял причину такого поведения девушек. А не обратил он поначалу внимания оттого, что весь дальний горизонт между берегами сливался с ними в одно сплошное целое. И причиной тому была вовсе не матушка-природа. По Двине плотным строем, на расстоянии от них чуть меньше версты, шли лодьи. И было тех судов так много, что самые последние из них полностью сливались воедино с речными беренами.

Он тронул Бориса за плечо, заставив того обернуться.

— Чует мое сердце, от тех незваных гостей ничего хорошего ждать нам не следует, — негромко проговорил Тимоха.

— Ого! — воскликнул Борис. — А это еще кто такие?

— Лучше бы нам, боярин, отсюда поскорее убраться. Не нашенские лодьи то идут, великокняжеские по всему виду.

— Неужто ты с такого расстояния видишь? — удивился Борис, но ноги из воды вынул и стал обуваться.

— Скорее, Борис! Идут они больно ходко. Вон три лодки от общего строя отделились и прямо в нашу сторону направляются, — вглядываясь в даль, произнес Тимоха. — Да, Москва к нам пожаловала, али кто из ее верных слуг. Может, владимирские ратники идут, а может, и суздальские. Хотя нам теперь все едино: все они под московским князем нынче ходят.

Тем временем солнце скрылось за лесом. Борис оторвал взгляд флотилии и оглянулся. Там, где еще недавно весело купались девушки, уже никого не было видно. Натянув сапоги прямо на сырые ноги, он серьезно посмотрел на десятника:

— Что делать будем, Тимоха?

— Думаю, что нас уже приметили. Пошли живее, Борис. Нужно людей предупредить. Поди, уж спать все наши легли.

Однако новгородская ватага была уже в полном сборе. Прибежавшие в деревню хозяйские дочки рассказали Койде об увиденных на реке лодках, и та подняла всех мужиков на ноги.

— Я Глика в Важский погост за подмогой отправил, — произнес встретившийся им на тропе взволнованный мужичок. — Там наших дюжины две наберется. Может, еще пронесет лихо мимо?

Тимоха лишь отрицательно покачал головой:

— Может, конечно, дружина московская и с миром по реке идет. А может, и нет, — задумчиво и проговорил десятник.

Заметив в толпе Койду, Тимоха громко окликнул ее, а когда женщина подошла, тронул ее за плечо и поинтересовался, где сейчас девчата. Почти всё, что торопливо лепетала Койда, Борису было понятно, хотя и говорила она на своем языке. Как же не хотелось ему в далеком детстве учить те чужеземные слова! Савве такое учение всегда нравилось, а он сам внимал уроки тетки Маремьяны с трудом и ленцой. И как же был он благодарен ей теперь, когда попал в Заволочье, где мало кто из местных людей говорил на славянском наречии.

Вот и сейчас из уст Койды то и дело звучали слова, которые он выучил когда-то одними из самых первых. Луда, кулига, яморина, туес, пестерь, вада, пучка, курья — то и дело слетали с ее языка. Она и имя свое не раз назвала, но знал Борис, что слово «койда» в данном случае означает вовсе не бабье имя. Не понял он в этой только одного — при чем тут трава пучка и ловушка для рыбы — вада.

Не удержался Борис и спросил вдову. Оказалось, что Пучкой и Вадой зовут ее дочерей: ту, что постарше — Вада, а младшая дочь носила имя Пучка. То, с какой быстротой они собрали свои пожитки и ушли в лес при малейшем опасности, вызвало у Бориса искреннее удивление.

— Привыкли они к незваным гостям, Борис. Бог ведает, чего от пришлых людей ожидать, вот и прячутся, — тихо пояснил Тимоха. — Может, Борис, тебе на всякий случай тоже в чащобе укрыться? Койда в тайные землянки спрячет, а мы тут сами встретим гостей. Может, и обойдется еще всё миром. Если они мимо нас по Двине идут, то вряд ли сейчас мечи достанут.

Между тем стемнело. Хоть и коротка летняя ночь в этих краях, но все одно на какое-то время она берет свое. Правда, сумерки легли не темные и непроглядные, но все равно видно в такое время далеко не так, как ясным днем. За каждой избой, вооружившись тугими луками и тяжелыми секирами, притаились верные ратники Тимохи Молотковского.

Вдруг совсем рядом уныло ухнул филин — тайный знак лесного дозора о приближении неприятеля услышали все без исключения. Глаза защитников напряженно впились в то место, где узкая тропинка от Двины-реки растворялась в темной деревенской кулиге. Ждать долго не пришлось. Вскоре на освещенной луной поляне возникли две дюжины вооруженных людей. Они на какое-то время замерли, внимательно вслушиваясь в ночные звуки. Потом один из них, одетый в добротную кольчугу с короткими рукавами и с блестящей в лунном свете стальной пластиной на груди, что-то негромко сказал стоящему рядом воину. Тот послушно кивнул, обернулся к ратнику, что стоял позади, и передал приказ. Воин кивнул и скрылся в лесу.

«Московиты», — безошибочно определил про себя Тимоха и смело пошел им навстречу.

— Кто такие будете и зачем на нашу землю пришли? — выйдя из-под широкого пятра амбара, грозно произнес десятник.

В одной руке плотник держал короткий меч, а в другой крепко сжимал небольшой округлой формы щит.

— Воевода дружины великого князя московского, боярин Гаврила Пятич! — высокомерно выкрикнул воин со стальной пластиной на груди и вытащил из ножен закаленный меч. — А ты сам кто таков будешь? Немедленно сложите оружие или все до единого погибнете здесь!

— Я — старший ратник знатного боярина новгородского и волостителя Вельского Исайи Фотиева! — не уступая в гордости, ответил Молотковский.

— А где же он сам, твой волоститель?

— Я за него говорить буду! — неожиданно крикнул Борис и решительно вышел из укрытия вперед.

Тимоха посмотрел на боярина и выругался про себя. Они ведь договаривались, что Борис без надобности на рожон лезть не будет. И вот на тебе — вышел к московитам. А в глубине души все же искренне порадовался Тимоха за Бориса, что не испугался незваных гостей.

Гаврила Пятич шагнул ближе к новгородцам. Следом за ним ступили и его воины. Тот сделал им знак рукой, и ратники послушно остановились. Подошел ближе к незваным гостям и Борис. Какое-то время все стояли молча, стараясь в получше разглядеть друг друга. Глаза постепенно привыкли к лунному свету, и Борис увидел перед собой если не ровесника, то ненамного его старше мужчину со смешно вздернутым кверху носом. Смотрелся московский воевода довольно несуразно для своего воинского чина. Кольчужные рукавицы были явно ему велики, и оттого руки пришельца выглядели непомерно длинными. Толстый шерстяной поддоспешник и вовсе свисал из-под подола кольчуги непомерно низко, так что короткие ноги воеводы, казалось, начинались прямо от колен.

— Ты кто? — хмуро спросил Пятич, разглядывая Бориса.

— Сын здешнего новгородского волостителя. Сам он сейчас по делам в отъезде. Зачем с оружием к нам пожаловали?

— Что-то плохо ты похож лицом на боярского отпрыска, — усмехнулся воевода, подмечая невзрачный вид Бориса.

— А мы тут не красы ради собрались, от дел плотницких вы нас отвлекли, — ответил Фотиев. — Так зачем пожаловали?

— Не по ваши души нынче люди великого князя сюда пришли. Идем мы ходом в Нижнее Подвинье, — пояснил Гаврила. — Идем вместе с посаженным в эти края наместником, князем Федором Ростовским, и великокняжеским боярином Андреем Алферьевичем. Имеют они при себе уставную грамоту, где значительные послабления всем двинянам прописаны. Можете отныне торговать беспошлинно во всех владениях великого князя московского и надежную защиту от него иметь. Предложено вам передать от имени князя Василия Дмитриевича, чтобы добром переходили на его сторону и навсегда отказались от Великого Новгорода. Коли двинские бояре и простые жители Подвинья будут целовать ему крест в верности, тогда великие послабления они получат.

— А коли нет? — спросил Борис.

— Тогда все ваши деревни дотла пожжем и силой пригнем крест целовать, — в голосе воеводы Пятича явственно послышались жесткие нотки. — Подумайте хорошенько.

— И сколько времени у нас есть, чтобы подумать? — поинтересовался Борис.

— Ну, смотрите сами! Ваши головы сейчас в ваших собственных руках. Мы сейчас уйдем, но вскоре вернемся. И тогда окончательный ответ в одночасье давать будете. Иначе не обессудьте, пощады не будет. Так и передай батюшке. К первым морозам ждите нас, — заключил московский воевода.

— А чего же вы так торопитесь в низовья Двины-реки, что даже времени на нас сейчас у вас нет?

— Как говаривал великий князь: много ответов не всегда умной голове нужны. А вот за лишние вопросы можно ее лишиться, — придав голосу напускной строгости, ответил Пятич.

Не желая дальше продолжать разговор, он ударил рукоятью меча по кольчуге и, повернувшись, пошел обратно к ожидавшим его в тени ратникам. «Еще и косолапит, — мысленно усмехнулся Борис ему вслед. — Этакий медвежонок в доспехах… скоморох».

— Ну чего, боярин, посудили-порядили? — поинтересовался Тимоха, когда Борис вернулся к ватаге.

Молотковский слышал разговор и снова порадовался за Бориса. Хорошим, рассудительным переговорщиком оказался молодой боярин: знает себе цену и Новгород Великий почитает. Узнал всё, зачем московиты пожаловали на Двину-реку, да и на погибель их ватагу не обрек. В том, что им сейчас по силам устоять в открытом бою перед сильной княжеской ратью, Тимоха в крепко сомневался. И тот факт, что ушли незваные гости, не пролив кровь, десятник целиком поставил в заслугу Фотиеву.

— Ушли они пока с миром, Тимоха. Но не думаю я, что навсегда. Сейчас им просто несподручно время терять на Двинских и Важских погостах, торопятся они в низовья. Но как только управятся с делами, обязательно вернутся. Всё Заволочье великий князь московский хочет себе подчинить.

— Нужно Исайю Василича предупредить, — подхватил десятник. — Пусть ратников приведет да чудь поважскую, что Великому Новгороду исконно благоволит, поднимет на защиту. Вернутся сюда бояре московские, а мы им лихую встречу и организуем!

— Может, тятя в Новгород весть сообщит, и от Святой Софии верные воины сюда придут. Тогда уж точно не отдадим земли наши московскому князю, — согласился Борис.

Тимоха повернулся к притихшим у амбара мужикам и поискал кого-то взглядом. Заметив сидевшего на корточках мужичка, он громко позвал того к себе.

— Кузьма!

Тот нехотя встал и неспешной походкой подошел к ним.

— Чего хотел от меня, старшой?

— Скажи, Кузьма, кто из ваших здешних людей места хорошо знает? Надо бы нарочного на Вель отправить, добрую лодку для того дела дадим.

Кузьма отчего-то недовольно поморщился, почесал костлявой пятерней свои давно не мытые кудри и неохотно ответил:

— Так то дело нехитрое, старшой. Любой из нашей деревни сможет пройти. Да хоть бы и я сам.

— Нет, Кузьма, ты мне тут нужен.

Крестьянин покрутил головой и зычно крикнул:

— Андрийко! Подь-ка сюды живее!

Из-за бревен показался щупленький мужичок и торопливо подошел к ним. Это был мужчина лет сорока на вид. Всё в его облике было самым обычным, кроме одного: старый заячий колпак на его голове в эту теплую июльскую ночь был надев явно не по погоде. Кузьма вовремя заметил недоумение на лице Фотиева и усмехнулся.

— Да, он такой у нас, этот Андрийко, — произнес Кузьма. — Летом в зимней шапке ходит, а в стужу без рукавиц робит.

— Всяко в жизни бывает, — с заметным местным акцентом протянул тот. — Своему телу не прикажешь, хозяин. То тепла мне в самую жару хотце, то холоду в зимнюю стужу.

— Здешний он, — подтвердил Кузьма. — Все тропы до самого погоста на Вели знает. Так ведь, Андрийко?

Тот послушно кивнул и медленно повернулся лицом к исходящему от бледной луны свету. Борис отчетливо увидел его глаза, и парню вдруг показалось, что о прежней, быть может, счастливой жизни этого мужика напоминало лишь его имя — Андрийко. Много ли, немного, но за свои молодые лета Борис видел самые разные людские глаза. Но у этого важанина они были особенные. Ласковый взгляд у покойной тетки Маремьяны всегда был участливый и добрый. Его он часто видел по ночам. Но в глазах Андрийки читалось вообще всё: и доброта, и участие, и готовность в любой миг прийти на помощь, пожертвовав собой ради чужого блага. И боль… Глубокую боль от былых горьких утрат и несбывшихся надежд не могли скрыть его глаза.

— Семья-то у тебя есть, Андрийко? — осторожно, вполголоса спросил Борис.

— Один я на всем свете остался, — тихо ответил тот.

— Ты вот что, Андрийко. Бери самый быстрый ушкуй, собери надежную ватагу гребцов и идите на Вель, к Исайе Василичу. Весточку ему от меня передадите.

— Соли бы нам хоть немного, хозяин, — вместо ответа непроговорил Андрийко и подтянул съехавшие холщовые порты.

Борис удивленно посмотрел на своего десятника.

— Да, боярин, соли уж давно в амбарах нет, а пора осенних запасов вовсю наступает, — пояснил Молотковский.

— Отдай им из наших запасов всё, что сейчас есть. А тятеньке я в грамоте отпишу, чтобы он с Вельского погоста целый мешок выделил. Пять пудов хватит ли? — уже обращаясь к Андрийке, спросил Борис.

— Да куда нам столько-то, боярин! Мы бы и куда меньшим числом обошлись. К зиме со Студеного моря Проня Косой с возом соли вернется, так сразу оживет наш погост, — спокойно, с чувством собственного достоинства произнес Андрийко.

— То законная награда тебе будет за верное поручение. И на том всё, — веско произнес Борис.

Андрийко поклонился и пошел было к лодкам, но тут же в нерешительности остановился.

— А что передать боярину на Вели? — спросил он.

— Ты готовь ушкуй. Борис Василич всё напишет и тебе грамоту отдаст. Передашь Исайе Василичу и обратно. Ответ от боярина не забудь взять, — строго наказывал Тимоха.

Прошла неделя, как Андрийко и полдюжины гребцов отправились в верховья Ваги. Дни стояли погожие, даже жаркие. Река из-за отсутствия дождей сильно обмелела. Многочисленные песчаные косы устремились от берегов к самой середине русла, создавая дополнительные трудности идущей против течения лодке. Там, где еще совсем недавно на груженой сойме можно было идти свободно, срезая крутые речные изгибы, теперь гребцам приходилось то и дело менять курс, дабы не сесть на мель.

Однако избежать того не всегда получалось, и легкий ушкуй время от времени с глухим стуком наезжал на подводные препятствия. Наконец Андрийке изрядно надоело вилять по речной глади, и он повел лодку ближе к правому, крутому берегу. Путь от этого несколько удлинялся, но зато вероятность сесть на мель была меньше. Тут, у обрывистых яров, русло оставалось достаточно глубоким, и можно было идти вперед, не боясь наскочить на речную косу.

Встреча с подводными камнями не прошла для лодки бесследно, и спустя какое-то время сквозь ее обшивку стала просачиваться вода. Поначалу она не доставляла гребцам каких-то проблем. Но постепенно трещина становилась все шире, и людям приходилось все чаще и чаще вычерпывать из ушкуя воду. Хотел Андрийко еще в Шенкурье на берегу засмолить течь, но в последний момент передумал. Уж больно неприветливыми оказались тамошние мужички. Даже знакомство Андрийки с некоторыми из них на настроение жителей погоста никак не повлияло. Отчего-то совет с ними сразу не заладился. Едва шенкурские люди узнали, что к боярину Фотиеву ватага с вестью идет, так и разговаривать с посланцами перестали.

Пытался Андрийко им про московскую дружину сказать, да те и слушать не захотели. Живем, мол, тут испокон веков, ни в чьи дела не вмешиваемся, никого не трогаем — и нас тогда никто не тронет. Нашелся, правда, среди них один мужик посговорчивее из старых знакомых Андрийки, который и рассказал, что боярин Исайя Фотиев тут строгие порядки хотел установить и высоким оброком обложить. Куничного меха затребовал больше, чем до него прежний волоститель брал. Хотя и договорились поначалу миром, местный люд новым новгородским наместником недоволен остался. В общем, понял Андрийко, что зря думал здесь в Шенкурье остановиться для отдыха и заодно лодочную прореху закропать. Решил вожатый, что лучше от здешних хозяев держаться от греха подальше.

Пять дней, вплоть до самого Шенкурского погоста, шли они против течения на одних лишь веслах. И только у самого селения погода сменилась. Попутный ветер уставшие гребцы никак упускать не хотели. Вот и шли они ходко под парусом, пока вода не стала сочиться сквозь обшивку ручьем. В конце седьмого дня пути пришлось-таки им причалить у пологого берега в устье неизвестной лесной речушки. Гребцы вымотались и устали настолько, что, едва вытащив на береговую гальку ушкуй, тут же завалились спать. Устал и Андрийко. «Надо бы хоть кого-то в караул на ночь оставить», — вяло подумал он, но сил сопротивляться усталости у него уже не оставалось. Прошла едва ли минута, и сонный храп изнуренной ватаги был далеко слышен от стоявшего на берегу ушкуя.

На следующий день первым очнулся Андрийко. Приподнявшись на локте, он оглянулся по сторонам. Бледное солнце уже изрядно оторвалось от острых макушек леса, добавляя красок погожему летнему дню. Попутный обедник ласково теребил спокойную гладь Ваги, разгоняя вездесущих назойливых комаров.

Он уже хаживал прежде по Ваге и неплохо знал эти места. До погоста у Вели–реки оставалось дней пять пути. Для тех, кто к речным волокам привычный, это, считай, совсем рядом. Если, конечно, в пути ничего не случится. А произойти в тут может всякое. И Андрийко об этом прекрасно знал. Опасный речной порог, скрытые охотничьи ловушки-самоловы, лютый лесной зверь — немало опасностей подстерегает путника в лесу и на воде. Но больше всего Андрийко опасался встретить людей из диких чудских общин. Не жаловали они пришельцев на своей земле и частенько нападали на них.

Андрийко снова посмотрел по сторонам, чутко вслушиваясь в лесные звуки. Взгляд его на миг задержался на топоре, в который вчера воткнул в изломанный молнией ствол сосны. Он хорошо помнил это приметное дерево: совсем немного в стороне от него зимой проходил зимник. По хорошему насту идти много лучше, да и быстрее будет. Только смотреть надобно в оба глаза, чтобы в скрытое болото не угодить, желая справить прямую дорогу. Тогда можно и вовсе не выбраться из трясины.

Андрийко оторвался от мыслей, нащупал за пазухой берестяную грамоту от молодого боярина и стал подниматься.

«Слава Богу, обошлось. Кабыть, никто не увязался за нами в погоню. И хорошо, что мужики вчера не поленились лодку на сухой берег вытащить — сейчас пришлось бы долго воду из пробитого ушкуя вычерпывать», — подумал он.

Вдруг в тальнике хрустнула ветка. Андрийко замер. Хруст повторился, заставив его резко обернуться на звук. В этот самый момент пущенная чьей-то рукой стрела впилась ему в грудь.

«Чудь дикая…» — обожгло его страшной догадкой. Он схватился рукой за тонкое древко и повалился на землю. Бесшумно ступая, из леса вышли полдюжины мужиков и с топорами наготове направились к ничего не подозревающим спящим гребцам.

Глава третья

Перед тем, как войти в дельту Волхова, растянувшиеся по Илмерь-озеру лодки стали подтягиваться и выстраиваться друг за другом. Более юркие и легкие ушкуи выдвинулись вперед, оставляя позади себя дюжину груженых сойм. Когда все суда заняли свои места, флотилия двинулась дальше. Попутный ветер напрягал холщовые паруса, и вскоре вся плавучая вереница вошла в главный рукав реки.

Едва заметное сквозь тяжелые облака солнце клонилось к закату, напоминая всем, что день близится к концу. До города оставалось совсем ничего. Лица слегка замерзших лодочников разом просветлели: они весело подбадривали друг дружку незамысловатыми шутками, от всей души радуясь тому, что путь от солеварен Русы до Волхова прошли гладко и без приключений. Бодрое, сильное речное течение, словно только и ждало путников. Оно тут же подхватило суденышки и увлекло за собой. Еще каких-то полчаса ходу и последние шесть верст, что отделяли караван от городских посадов, останутся позади.

Однако дующий доселе шелоник резко стих, а речная гладь впереди оказалась забита густой шугой. Налетевший ледяной северяк тут же укротил былую прыть юрких ушкуев и шедших следом за ними груженых сойм. А поваливший снег глухим одеялом буквально накрыл речную гладь. И сразу стало темно. Передние легкие лодки остановились в ледяной каше так внезапно, что идущие следом суда, дабы избежать меж собой столкновений, едва успели поспешно сбавить ход. Течение Волхова теперь не помогало, а только мешало. Лодки исгрудились, упираясь в образовавшийся плотный снежный затор. Мешая друг, гребцы отчаянно старались выровнять нарушенный строй, но простой маневр дался им непросто. Наконец ушкуи кое-как расставились по местам, а соймы послушно вытянулись вслед за ними.

Передние легкие лодки попытались было идти галсами, ловя в паруса больше мешающий, чем помогающий ветер. Однако густое снежное месиво сводило все их попытки на нет. Пришлось лодочникам поспешно спустить паруса и что есть мочи налечь на весла. Караван с великим трудом, но все же тронулся с места. Расталкивая бортами сжимающую со всех сторон снежную кашу, лодки набирали ход. Словно огромный, сошедший со своего места остров из белого снега и кораблей двинулся по темной реке.

Прошла минута, другая. Кормщики, отбросив ставшие ненужными тяжелые рули, громко, что есть мочи, скандировали извечное:

— Хоп! Хоп! Хоп!

Сидящие за веслами, засучив рукава, мощно упирали их древки в ледяную воду родной реки. Еще недавно раскрасневшиеся от мороза лица теперь стали бурыми от жаркого пыла разгоряченных работой тел. Пот крупными каплями проступил сквозь задубевшую кожу. Вспухли на натруженных руках жилы, вздулись на бугристых шеях синие вены. Казалось, вот-вот они взорвутся от этого нечеловеческого напряжения. Широко раскрытые рты жадно хватали морозный воздух, согревая его в себе и выпуская обратно густые клубы белого пара. Гребцы, словно живые маятники, качались взад и вперед вместе с обледеневшими веслами.

И не было сейчас среди них вторых или первых. Не осталось в тот миг слабых духом. Все былые весельчаки и душою ранимые мужики остались у холодного Илмеря. Рулевые кормщики уже не могут спокойно сидеть и войдя в раж, во весь рост стоят на ногах. От возбуждения вожатые лодок сбросили свои шапки и машут в такт веслам руками.

— Хоп! Хоп! — разрывают округу их охрипшие голоса.

И нет в тех ушкуях и соймах ни у кого сомнения, что стихия сможет их остановить. Остров из деревянных лодок и снежной шуги превратился в настоящий живой таран, разбивающий всё на своем пути. Над ним в свете лучей заходящего солнца повисло плотное облако испарины. И чем дальше двигалась флотилия, тем оно становилось все больше. Шесть верст ледяной каши отмахали мужики на одном дыхании! И вот уже впереди в сумерках отчетливо виден Великий мост, что надежно соединяет Софийский и Торговый новгородские берега.

Савва далеко не первый раз ходил в водные походы. Не первый раз был он свидетелем того, как в минуты смертной опасности люди объединялись, становились одним целым. Но в этот раз увиденное его потрясло. Такого яростного желания жить и ради этого победить стихию ему прежде видеть не доводилось. Он и сам не сидел сложа руки. Как и другие кормщики, стоял лицом к ветру и громко кричал:

— Хоп! Хоп! Хоп!

Когда караван причалил у Торговой площади, Никодим Подкова, видя состояние боярина, бережно похлопал его по плечу. Глядя в туманную речную даль, так же, как несколько дней назад в Русе, он тихо сказал:

— Сидеть-то нынче, Савва Юрьевич, хуже, чем робить…

Савва посмотрел на него и, встретившись взглядом, понял, что не сплоховал в походе.

Следующий день ничем не напоминал предыдущий. Будто и не было вовсе вчерашней непогоды. Словно раскрасившее с утра городские улочки солнце было совсем не тем, что вчера безжалостно бросило Савву с его ватагой на растерзание снежной буре. Скрылось светило за Варяжским морем, оставив изнуренных людей на воде во власти тьмы и ледяной Морены. А утром вернулось как ни в чем не бывало, не извиняясь и не прячась за тучами. Взошло оно над теми, кто накануне одолел речную стихию. Пригрело тех, кто остался вчера без тепла. Отблагодарило за стойкость и отвагу тех, кто сегодня нуждался в солнечном тепле больше, чем кто-либо другой.

Слнечный луч скользнул по покатому верхнему бревну стены и опустился чуть ниже. На гладко строганном боку соснового венца он тоже задержался ненадолго и плавно покатился дальше. Здесь на его пути оказалась черноволосая голова спящего парня. Яркий свет мгновенно залил лицо молодого человека. Тот недовольно поморщился во сне и отвел голову в сторону. Но не тут-то было. Солнце чуть выше поднялось над горизонтом, и его свет послушно последовал за спящим. Желтое пятно скользнуло по подушке и вскоре снова его потревожило.

Савва нехотя открыл глаза, но, ослепленный ярким светом, тут же зажмурился и прикрыл лицо ладонью. «Вот так бы вчера светило», — подумал он. Его мысли прервал спокойный голос старшего брата Твердослава.

— Ну, что, проснулся уже? — негромко спросил тот.

Он зашел в покой к Савве с минуту назад и теперь наблюдал, как младший брат безуспешно пытается уклониться от вездесущего солнечного света.

— Нет, — буркнул тот, не убирая руки со лба. — Сплю еще, — сонно добавил он.

Твердослав неторопливо прошел к широкой дубовой лавке, присел и внимательно обвел взглядом избу. Он уже и не помнил, когда в последний раз сюда заходил. До сегодняшнего утра никакой надобности в том у него не водилось. Его собственные покои располагались на первом ярусе терема. На втором этаже ему делать было решительно нечего, да и общие хозяйственные дела редко приводили его сюда. Чаще всех в этих верхних покоях бывала в прежние годы покойная мать Маремьяна. Она частенько засиживалась здесь по вечерам, разговаривая с младшим сыном. Но после ее кончины тут редко кто бывал из домашних. Рядом с Савкиной светелкой располагались скромные покои верной служанки Солки. Следующая же изба на ярусе совсем пустовала. В ней раньше жили их средние покойные братья, и после их смерти тут так никто больше и не поселился.

Изба у Саввы была светлой. В стене, что выходила прямо на юг, было прорублено два небольших окна. Занавески отсутствовали, и сквозь дорогие заморские стекла внутрь покоя легко проникал дневной свет. Кроме стоявшего у противоположной стены постели, в светлице имелся еще массивный стол. Он стоял у окна и служил Савве в в качестве подставки под тяжелый медный шандал. Тут же на столе лежала кучка восковых свечей, а рядом со столом стояли два деревянных кресла. На спинке одного из них покоилась небрежно брошенная с вечера одежда. Несколько вбитых в стену кованых спиц заменяли Савве вешалку, но, кроме шубного суконного кафтана, другого платья на них не висело.

Рядом на подставке стояло большое зеркало в резной раме, и еще одно, чуть поменьше размером, висело прямо на входной двери. Тут же у двери проходил каменный дымоход от большой печи, что топилась на первом ярусе терема. Исходящего от него тепла явно не хватало в зимнее время, и Савва обычно в такие морозные дни перебирался в теплую избу, что осталась от покойного деда на нижнем ярусе дома. От окна, у которого стоял стол, вдоль стены до самой постели тянулась широкая лавка. На ней, как и на других скамьях усадьбы, лежали красивые шкуры лесных зверей. У самого изголовья на лавке стоял стеклянный привозной кубок с чистой водой.

— Ты чего тут высматриваешь? — спросил Савва.

Настойчивый солнечный луч миновал Савину постель, и тот теперь лежал с открытыми глазами, наблюдая за старшим братом. Твердослав потрепал свои длинные темно-русые волосы, взглянул на брата и добродушно усмехнулся.

— Ничего тут у тебя с годами не меняется, — негромко промолвил он. — Ты на зиму-то вниз к нам перебираться думаешь? От трубы этой тепла совсем немного идет. Или, как в прошлую зиму снова бегать в дедову избу греться? Гляжу, бородку себе отпустил. Жидковата она у тебя только, но со временем, думаю, вполне окладистая будет.

— Ну, уж точно не такая редкая козья, как у тебя, — хмыкнул Савва. — Ты зачем пришел-то? — снова спросил он, присаживаясь на постели и свешивая босые ноги.

— Тятя к себе звал, — ответил Твердослав, лениво поглаживая свою бородку. — Святую заутреню ты нынче проспал.

— А где он сейчас?

— Внизу сидит. С Боярского совета только что пришел.

И только в этот миг Савва понял, что не видел родного брата с тех самых пор, как тот вместе с владыкой-епископом и городскими послами уехал на переговоры в Москву.

— Ты когда сам-то вернулся? Слава Богу, что живой да невредимый, а то тут на посаде наши бедовые головы уж чего только не навыдумывали!

Твердослав лишь спокойно пожал широкими плечами:

— Скоро думы думаются, а…

— Знаю, знаю твою присказку, — прервал его Савва. — Да не скоро в пустом леднике мыши заводятся!

Твердослав снова неопределенно пожал плечами:

— Помнишь, стало быть, что покойная матушка говаривала?

— Так ты когда вернулся? — снова поинтересовался Савва.

— Одевайся живее да спускайся вниз. Там обо всем и поговорим, а то не хватало еще, чтобы тятя сам за тобой поднялся. Шуму тогда не оберешься. Заутреню ты уже проспал, так не хватало еще, чтобы и обедню пропустил.

— Ла-а-дно, — сладко зевая, согласился Савва и стал натягивать холщовые порты. — Вот заладил: проспал да проспал! А сам-то ты до того, как в приходскую церковь податься, неужто за всю жизнь безгрешным был? Всё только по Божьей правде жил? Час-то хоть какой сейчас?

Твердослав кивнул на стену, на которой распоряжалось яркое солнце. Крепкие бревна над встроенной лавкой были тонко и аккуратно исчерчены железным писалом. Рядом с этими замысловатыми линиями стояли старинные числовые знаки и буквы. Такие домашние солнечные часы были устроены во всех жилых избах усадьбы, в которых стояли постели. Если на улице полыхало солнце, то по его следу на стене можно было узнать время.

Савва повернулся и быстро нашел взглядом нужную линию, рядом с которой стояла четкая надпись «Декабрь». Солнечный след как раз пересекал ее в том месте, где была выведена глубокая отметка дневного часа.

— Да, — словно читая мысли младшего брата, негромко проговорил Твердослав. — Три полных часа уж как солнце над встало. Говорю же, что тятя тебя к себе зовет. Скоро уж снова за стол садиться будем, а он только про время спрашивает!

— Да ладно тебе ворчать! Ты чего, сам не видел, в какой час я вчера лег? — возмутился Савва.

Твердослав укоризненно покачал головой и тихо произнес:

— Я видел только, как Подкова три часа назад коня в упряжь запрягал, — произнес он и вышел из покоев.

Савва понял намек брата, обвел взглядом избу и пошел к двери. Он спустился по лестнице вниз, вошел в просторную теплую трапезную и, подняв глаза к старинным образам в красном углу, размашисто перекрестился двумя перстами. В избе, помимо усевшегося на лавку под божницей Твердослава, вовсю суетились верная служанка Солка с младшими сестрами-двойняшками — Марфой и Февроньей. Девушки были одеты в праздничные яркие клетчатые сарафаны из домашней льняной пестряди, надетые поверх светлых холщовых рубах, а работница Солка, как обычно, была в своём скромном сером платье.

— А где же тятя? — спросил Савва.

Солка, услышав вопрос молодого барича, остановилась.

— В огороде, у калитки он сейчас, — негромко отозвалась она. — Даньслава Росича пошел к воротам встречать.

Женщина дошла до стола и поставила в самый центр большую глиняную миску с крупными кусками отварной рыбы.

— У нас что, пир намечается? — усмехнулся Савва, оглядывая яства. — Угощение затеяно по случаю моего счастливого возвращения с солеварен? А, Марфа, угадал ли?

— Доброго утречка тебе, братец, — звонко хихикнула та и скрылась за глухой перегородкой у печи.

Савва обхватил за плечи проходившую мимо Февронью:

— По какому такому случаю стол едой завалили?

— Отвяжись ты, Савва, ради Бога! Не до твоих шуток нам сейчас, забот много. Тятя нам ничего не сказывал, — девушка ловко выпростала руку из объятий брата и пошла дальше.

— Не знал я прежде, что боярин Росич у нашего тятеньки стал лучшим другом, раз в честь него такое богатое угощение затеяли. Праздника великого сегодня нет, кабыть, — продолжал удивляться Савва.

Женская половина, словно и не слышала его слов, продолжая носить на стол закуски.

— Ты спрашивал, когда я вернулся? — подал голос Твердослав, без интереса наблюдавший за происходящим в избе.

Савва взглянул на иконы, что стояли на божнице, и присел рядом с братом.

— Шкур соболиных на лавках зачем-то настелили, — недоуменно заметил он, поглаживая мягкий ворс. — Солка, а куда бобровые-то дели?

— Тятя в зимнюю избу вынес, — ответил Твердослав вместо работницы.

Заметив вопрос в глазах Саввы, он в ответ лишь недоуменно пожал плечами.

— Так когда вернулся? С хорошими ли вестями? Или о том тоже никто не знает? — усмехнулся Савва.

В этот момент на улице послышалось лошадиное ржанье. Твердослав нагнулся через стол и посмотрел в окно.

— Даньслав Лукич пожаловал, — проговорил он.

— О, ну тогда нескоро, значит, придут. Пока они снова все свои дела обсудят, я успел бы еще подремать. Ну, так как съездил, брат-дьяк?

— Всё ты, Савка, будто посмеиваешься. Уж, слава Богу, лет-то тебе немало, а всё как мальчишка.

Улыбка сошла с Савкиного лица. Он вытащил из стоящей рядом на столе миски соленый рыжик и, повертев в руке, хотел было сунуть в рот.

— Савка! — раздался голос Марфы. — Потерпеть, что ли, не можешь? Оголодал спросонья-то?!

Савва положил гриб обратно и показал сестре язык.

— С плохими вестями, брат, мы вернулись. Отказал князь в челобитной. Не услышал нас Бог. Долго ждали решения. Отказал. Не хочет миром с нами жить. Не хочет Подвинье вернуть.

— Как так? — Савва не смог скрыть удивления. — Митрополит сам просил приехать в Москву!

Твердослав, погладив свою неказистую бородку, встал и повернулся к божнице. Перекрестившись, опустился на лавку.

— А ты в святом наряде будто старше стал. Не замечал раньше. Будто мужик настоящий, — произнес Савва.

— На всё воля Божья, брат. Ты бы руки жиром помазал. Морозом хватануло, видать. Слышал, как Никодим тяте вчера рассказывал о походе. Бог вам помог. Три года назад Волхов ватагу прибрал таких отчаянных.

— И Бог не помог? — съязвил Савва.

— Уймись, богохульник!

Твердослав снова встал и перекрестился на иконостас.

— Ты о себе говори, Славка, — отмахнулся Савва. — Мы неделю всего в Русу ходили, а вы вон сколько! И, небось, не сладкий мед московские бояре вам пить предлагали? Зубами-то они, чай, поскрипывали?

— Савка, ты бы сходил за тятей, а то у нас уже все готово, — проговорила выглянувшая из-за заборки Марфа. — Ругаться будет отец, коли остынет.

Савва лишь махнул рукой:

— Коли хочешь без обеда остаться, так иди да сходи, — ответил он сестре и повернулся к брату. — И чего теперь? Сами же москвичи нас позвали. Позвали, чтобы отказать? Так, получается? Странно как-то всё это.

— Позвали по святительским делам, — вздохнул Твердослав. — Совет лишь приурочил своих послов к тому. Митрополит Киприан владыку Иоанна хорошо принял, обо всем они договорились. Теперь Святой Софии много легче будет. Потом наш владыка сам у великого князя был, просил о мире. И послы наши с челобитной к князю ходили. Да только напрасно все оказалось — не уступил князь. Много я пережил за исход того дела, много душевных сил там оставил. Очень не хотелось новой вражды с князем, молился я денно и нощно. От того, видать, и потемнел лицом. И еще одна весть худая — владыка обратной дорогой застудился. Как он в речной воде оказался, никто не заметил. Хорошо хоть, спасли вовремя, два дня потом согревали. А по приезде в Новгород в жар его бросило, вчера только оклемался.

— Вернулись-то вы когда?

— Я разве не сказал сразу? Так на другой же день после того, как ты в Русу за солью ушел.

— Что теперь будет? Воевать с Москвой станем?

— Не знаю, брат. Как вече решит, так и будет.

— День его проведения уже определен?

— Пока нет…

В этот момент в сенях послышался хриплый кашель и громкие мужские голоса. Дверь в избу распахнулась, и на пороге показался раскрасневшийся на морозце Юрий Дмитриевич.

— Проходи, Даньслав Лукич, будь гостем, — проговорил он, приглашая гостя. — Отведаем, чего Бог послал.

Однако на приглашение первой в избу вошла дочка Даньслава Лукича Росича. Она окинула взглядом домочадцев и отошла от двери, уступая дорогу отцу. Тот откашлялся, вошел внутрь натопленной избы и притворил дверь. К вошедшим тут же подскочила Солка. Она взяла у мужчин тяжелые шубы и развесила на вешалках. Затем подала чистые полотенца и указала рукой на рукомойник. Ульяна, как звали младшую дочь Росича, скинула с себя меховую накидку и повесила на гвоздь.

Савва с удивлением смотрел на Ульяну. Они были ровесниками, и хотя жили в разных концах города, в детстве частенько играли вместе. Шло время, и детские игры заменили отроческие забавы. Ульяна ни в чем не уступала мальчишкам: вместе с ними играла в лапту и гоняла рюхи. На зависть многим отчаянно прыгала по льдинам во время весеннего ледохода и на спор лихо забиралась через ограду прямо в Немецкое подворье. Последние два года они виделись совсем редко — так, разве где-нибудь на городских праздниках случайно встречались. Поздороваются и не больше того. И вот сейчас она неожиданно появилась в их доме.

Первое, что пришло Савве в голову, не захотел ли отец его женить? Потом он подумал о старшем брате — может, Твердославу невесту Росич привел? Но в таких случаях обычно не идут в дом к жениху, а едут к родителям девушки. А может, Ульяна просто вместе со своим отцом в гости пришла? Но зачем? Какие такие общие дела могут быть у молодой девицы с двумя новгородскими посадниками?

— Проходи, Уля, — радушно произнес Юрий Дмитриевич. — Да вот хоть подле Саввы на лавку и присядь.

Когда смущенная девица устроилась рядом с ничего не понимающим Саввой, старший Петембуровец усадил за дубовым столом Даньслава Лукича и позвал дочек. Те робко вышли из-за дощатой заборки и с неприкрытым интересом уставились на отца.

— Ну, вот, теперь, когда все в сборе, хочу огласить вам свое решение, — проговорил хозяин дома. — Отныне дочь уважаемого посадника Плотницкого конца, боярина новгородского Даньслава Лукича Росича — моя жена.

Он повертел на пальце большой серебряный перстень с печатью, еще раз обвел пристальным взглядом онемевших от удивления детей и громко кликнул служанку Солку.

— Звали, боярин? — отзывалась та от печи.

— Солка, покажи жене моей весь дом. В санях во дворе ее кое-какие пожитки лежат. Их в терем занесите. Что надобно будет новое из утвари, на Торгу купите, денег не жалейте.

Закончив говорить, старший Петембуровец повернулся к Ульяне и коротко кивнул головой. Та тут же поднялась с лавки и подошла к расторопной работнице. Солка что-то негромко, сказала ей, и они вместе вышли из избы. Сестры-двойняшки переглянулись и поспешили вслед за ними.

— Савва у тебя, Юрий Дмитриевич, истинный молодец! В такую непогодь с соляным грузом из Русы пришел и ни одной лодки в шуге не утопил, — уважительно подал голос Даньслав Лукич. — А то вчера впотьмах собаки на посаде так страшно выли, я уж грешным делом подумал, что с кем-то беда случилась. Я чего-то, Юрий Дмитриевич, старшую дочь твою в трапезной не вижу? Не захворала ли девка?

Петембуровец присел к столу и взялся за глиняный кувшин с медовухой. Аккуратно, не пролив ни единой капли, он налил хмельного питья в кубки новоиспеченному тестю и себе.

— А вы чего? — спросил он у притихших сыновей.

Твердослав потянулся было рукой к своей кружке, но тут же в нерешительности остановился:

— Мне на церковную службу еще идти надо, тятя.

Отец посмотрел на Савву. Тот лишь пожал плечами:

— С утра душа не лежит к хмельному…

— Ну, как хотите, не неволю, — резко оборвал Петембуровец сына и повернулся к Росичу.

— Так что всё-таки со старшей-то дочкой твоей? А, Юрий Дмитриевич? — снова поинтересовался Даньслав Лукич.

— Софью-то я еще лонись замуж выдал. Не знал? — ответил Юрий Дмитриевич. — С мужем она теперь живет. За Мишкой Ганичем она, так что законных внуков со дня на день жду.

Росич согласно кивнул головой, потому как такое боярское родство ему было явно по душе.

— Ну, теперь и сыновьям твоим грех от тяти отставать, — добродушно произнес он и с удовольствием отхлебнул из своего кубка. — А тебе, Юрий Дмитриевич, долгих лет жизни желаю да в совместном житье с Улькой греха и обид вовек не нажить.

— Да, и в самом деле, сыновья, вы-то что о своей женитьбе думаете? — поинтересовался старший Петембуровец.

Савва с Твердославом растерянно переглянулись.

— По какому такому случаю, тятя? — не понял Савва.

— С тобой-то всё ясно, мал еще, — отмахнулся отец и посмотрел на Твердослава. — Ты что молчишь?

Тот заметно смутился от отцовского взгляда, но тут же взял себя в руки. Стараясь ничем не выдать своего волнения, он негромко произнес:

— Я, тятя, о том как раз хотел с вами говорить со дня на день. Коли благословишь ты меня, то я… — парень вдруг замялся и замолчал.

— Ну, чего ты живицу тянешь да слова из себя выжимаешь? Говори толком, а то у нас еще дел сегодня много, — повысил голос Юрий Дмитриевич.

— Мы с Фёклой, дочкой тысяцкого Загородского конца и главного городского тысяцкого Василия Борисовича Зеленца, вместе хотели бы жить, — в один выдох выпалила Твердослав.

Услышав это имя, Савва от радости чуть было не бросился прилюдно обнимать старшего брата! Ему в тот миг так и хотелось закричать на всю трапезную: «Конечно, братец, женись скорее, а то тятя меня на этой конопатой толстухе прочил женить! Брат настоящий ты у меня, воистину выручил из беды!».

— А ведь что, Юрий Дмитриевич, ты только посмотри, какой у нас совет на вече образуется, коли Твердослав дочку Зеленца в жены возьмет! У него ведь в руках… Ладно, раньше времени считать не будем. Давай сегодня вместе к нему заедем да обо всем переговорим? Или я могу сам к нему наведаться.

Старший Петембуровец призадумался. Верным свидетельством тому служила его давняя привычка приглаживать свою окладистую бороду.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Коли ты сам так твердо решил, отговаривать не буду. Жить-то где после собираетесь? А то у нас усадьба большая, избы свободные есть.

— Хочу свой дом на посаде ставить, ты уж не обессудь на то, тятя, — честно ответил Твердослав. — На Загородском конце, там, где у Святой Софии амбары стоят — рядом с ними угодья присмотрел. Я уж и с владыкой о той земле говорил.

— Ладно, о том мы поговорим еще. А пока можете с молодой женой крайнюю избу на верхнем ярусе занимать. Печь там хорошая, теплая. Ты нашему Греку-мастеру скажи, пусть он на всякий случай кирпичную трубу осмотрит. Давно то помещение не топлено, надобно проверить, чтобы пожару не случилось.

Грека вместе с его покойной женой много лет назад привез с собой в Великий Новгород один псковский купец. Гость приезжал по торговым делам к старшему Петембуровцу, да заболел в пути и вскорости скончался. Детей они с женой не нажили. Жалостливая Солка, прознав об оставшейся без хозяина чужой семье, замолвила перед Юрием Дмитриевичем за несчастных доброе словечко. Тот противиться воле челядинки не стал и великодушно приютил бездомных иноземцев на своем дворе.

Грек оказался родом из далекого Константинополя. В раннем детстве он попал с родителями в Псков, да так там и остался. Настоящее имя у него было на славянский слух малопонятным, потому и прозвали его Петембуровцы попросту Греком. Когда страшный мор в город пришел, болезнь забрала у него любимую жену. С тех пор он и живет один при дворе Петембуровцев. Мужиком иноземец оказался мастеровитым: где опыта не хватало, там он природной смекалкой брал да трудолюбием. Потому, за какое бы сложное дело ни брался сорокалетний мастер, всегда с ним справлялся.

— Про Фотиевых слышно чего, тятя? — прервал Савва возникшую за столом тяжелую паузу.

Старший Петембуровец отложил ложку на столешницу.

— Ты сходи за девками сперва, — приказал отец. — Пусть щей горячих нам на стол подадут. Да еще с вечера наказывал я баранью ногу запечь. Запаха мясного что-то совсем не чую в избе. И куда вообще все ушли? Распустились, гляжу, совсем без хозяйского пригляда! Ну, то ладно, дело поправимое. Ульяна, надеюсь, за порядком присмотрит.

— Слишком строг ты к чадам, Юрий Дмитриевич, — благодушно улыбнулся Даньслав Лукич. — Дома-то уж поблажку родной крови можно дать. Дочки твои малы еще, и годами, и умом не созрели. Согласен я, что теперь молодая хозяйка в доме будет, так всем девкам проще обряжаться по хозяйству станет.

Не успел Росич договорить, как в избу вошли сестры. Двойняшки так были лицом похожи, что даже Савва порой в суматохе путал их меж собой.

— Тятя, когда щи-то горячие в миски наливать? — прощебетала Февронья.

Отец хотел было по привычке вскипеть да прикрикнуть на девчат, но хитрый Даньслав Лукич вовремя его упредил:

— Смотри-ка, Юрий Дмитриевич, какие расторопные да ладные девки у тебя растут! Хорошие хозяйки кому-то достанутся.

Петембуровец исподлобья обвел пристальным взглядом притихших дочек.

— Да наливайте уж! — буркнул он, а затем повернулся к младшему сыну. — С реки Вели от Исайи Василича ходоки пришли. Ты разве не знал о том? — произнес он.

Тот отрицательно помотал головой.

— Всё там у них тихо да мирно, — продолжил рассказ старший Петембуровец. — О боярах московских да о княжеской рати они ничего не слышали. Видно, московиты прошли до Орлеца. Сам Исайя Василич сейчас в погосте на Вели, а Борьку своего на Ваге оставил. На Двине-реке постоялый двор хотят к зиме ставить. Исайя будет ждать его. Зимой санным обозом вместе сюда придут.

— Слава Богу, — смиренно перекрестился Твердослав.

— Ты, когда Бога-то поминаешь, хоть бы зад от лавки оторвал! — зыркнул на старшего сына отец.

Твердослав потупил взор и слегка покраснел.

— Неловко вставать-то, тятя. Стол мешает.

— Тогда и Бога не поминай! И давайте уже поедим спокойно. Гость за столом, — выпалил Юрий Дмитриевич и застучал ложкой по миске, пытаясь подцепить кусок запеченного мяса.

Спустя полчаса старший Петембуровец отложил ложку, обтер усы, рот и руки полотенцем, а затем отвалился спиной к спинке кресла. Даньслав Лукич последовал его примеру. Развалившись на широкой лавке среди мягких шкур, он довольно погладил себя по животу и сыто произнес:

— Хорош барашек, нечего сказать.

Двойняшки тут же выскочили со своей женской половины избы и стали убирать со стола лишние яства. Вернулись в трапезную Солка с Ульяной и тоже забрякали посудой, складывая ее в таз для мытья. Когда стол был убран, Твердослав слегка подтолкнул локтем Савву, чтобы тот пододвинулся.

— Пойду я, — негромко промолвил он, глядя на отца.

Петембуровец согласно кивнул головой. Когда за старшим сыном закрылась дверь, Юрий Дмитриевич громко произнес:

— Девки, вы бы тоже шли отсюда. Нешто хозяйских дел в доме нет? Или мне их вам найти?

По суровому тону отца Савва сразу почувствовал, что грядущий разговор коснется лично его, и мысленно стал перебирать возможные темы.

— Как съездил в Русу, Савва Юрьевич? Слышал я, что возвращался не без трудностей? — спросил Даньслав Лукич.

Он хоть и был моложе старшего Петембуровца на два полных года, но с виду выглядел того старше. Изрезанное глубокими морщинами лицо и глухой, сиплый голос заметно добавляли боярину лишних лет. И кашель… Сколько Савва его знал, столько тот натужно кашлял. Совсем как старец Никон. При Святой Софии живет. Но тому уж семь десятков лет исполнилось, а Росичу и пяти нет. Но вот глаза… Они никак не соответствовали облику боярина. Живые, цепкие, они постоянно что-то подмечали и всё время находились в движении. Черные зрачки его, будто щупальца, насквозь впивались в того, с кем тот встречался.

Само имя Даньслав вполне соответствовало тому, чем всю жизнь занимался Росич. Его родители словно заранее знали, чем именно сын будет зарабатывать на хлеб, когда вырастет. Природный цепкий ум и деловая хватка Даньслава Лукича не остались незамеченными Господином Великим Новгородом, и вот уже почти два десятка лет боярин Росич занимается сбором дани по дальним волостям. И делает это вполне успешно. Умел купец, кому надо, разумную отсрочку дать, кого нужно — добрым словом убедить, а кого и приструнить или припугнуть, если тот от уплаты подати задумает отлынивать.

Сначала ходил Росич с ватагой близ Нево-озера, не раз доводилось ему бывать в далекой Перми и Югре. Последние же годы боярин Даньслав всё больше времени проводил в Заволочье. Знал он там многих и был в курсе всего, что в тех краях происходит. На Двине-реке и Ваге его лицо знали все, кто княжеский оброк да новгородскую дань копил в амбарах. Все спорные вопросы Росич решал: последнее у мужиков не забирал и по миру не пускал. Но и спуску лодырям да обманщикам не давал.

Семья у посадника была большая. С первой женой он прожил несколько лет, но детей они не нажили. Хоть и не винил Даньслав Лукич супругу, но та от бабьего отчаяния в один из дней с моста в Волхов прыгнула. Река тогда только от зимних оков вскрылась, и тело нашли уж тогда, когда паводковая вода полностью спала. Со второй жонкой, которую звали Людиной, с детьми у боярина сразу заладилось. Девчонок ему любимая жена исправно рожала, а вот с сыновьями долго никак не получалось. Лишь после восьмой дочки принесла Людина долгожданного сына Даньславу Лукичу. Маленькому Радмиру сейгот только шесть лет исполнилось. Ульяна же среди всех детей была старшей, хотя и не первой из тех, кого отец успел замуж выдать.

— Хорошо съездили, Даньслав Лукич, — улыбнулся Савва. — Всё, что на варницах было, привезли. Холопы все живы-здоровы, ушкуи и соймы тоже целы. Тятя, кабыть, остался доволен. По крайней мере, худого слова от него с утра я не слышал. Может, чем теперь отблагодарит сына своего… путевого? — шутливо добавил он и глянул на отца.

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.