Ridero

Рукотворный

Стихи и поэмы


автор книги

ISBN 978-5-4483-2449-9

О книге

Эта книга искренне отразила не только мои чувства и жизненный путь, но и субъективное восприятие эпохальных потрясений, которым я оказался невольным свидетелем. Каждый свой поступок в творчестве, любое движение сердца я сверял с традицией, завещанной Пушкиным, всеми силами стремился соответствовать её духу. «Рукотворный» будет интересен тем читателям, кому дорог «золотой век» нашей литературы и его современное восприятие.

О книге

Об авторе

Дмитрий Гавриленко

Родился в Брянской области 1 марта 1957 года. Много лет проработал учителем русского языка и литературы, журналистом в районной газете. Поэт и прозаик.

dmitrydsgavrilenko.blogspot.nl/2009/04/blog-post_3604.html
Андрей Ротнов

Спасибо Дмитрий за хорошие, трогающие душу стихи! Мне очень понравилось! Удачи вам и вдохновения, творческих успехов! Андрей Ротнов

Галина Ханецкая

ЭХО СЛОВ С ИХ УСИЛЕНИЕМ Среди современных поэтов творчество Дмитрия Гавриленко привлекает внимание тем, что форма стихотворений у него исправно служит содержанию, помогая раскрыть всю глубину авторского замысла. Для лирика это качество является важнейшим, так как объектом тут с давних пор служат тонкие, едва уловимые движения души и оттенки чувств. Повтор слов и строк в классической поэзии занял своё место среди художественных образов. Дмитрий Гавриленко учёл опыт предшественников и на его основе добился весьма неплохих результатов. Поиск поэта ярко отразился в книге «Рукотворный», составленной из брянской, орловской и московской тетрадей. Стихотворение «Ослеплённый тобою» датировано 1981 годом. Впервые опубликовано в альманахе «Юность плюс» (№2, стр. 15, 2005г., Москва): Нет гармонии — есть красота. Ты живое тому подтвержденье. Воду пить и с лица, и с листа, Если лес — это месторожденье. Дама в белом, а ты — в голубом, Улыбаешься критской мадонной. Слышен шепот: «Совет да любовь!» — Из какой-то эпохи бездонной На исчезнувшем праязыке. Я стою, ослепленный тобою, Возле древности и вдалеке, Без доспехов и рядом с толпою, Созерцающей сфинкса впотьмах. Силу львиную в теле любимой, Силу страсти и чувства размах, Страсти южной и неистребимой. Где гармония? В чем красота? Для кого сотворили кумира На печати не шире перста, Удлинившегося на полмира? Перси, плечи — и все на века Уцененное пыльной планетой. Если место рожденья — река, Легче легкого быть неодетой. Прошептать неживые слова, Оживить их своей ворожбою, Не догадываясь сперва, Что воспрянут они над собою. Я отчётливо услышала здесь своеобразное эхо слов с их усилением и не нашла традиционного повтора, который порой превращается в механическое воспроизведение. Чаще всего в конце стихотворения повторялись строки из его начала. У Дмитрия Гавриленко всё по-другому. В первом четверостишии появилось слово «месторожденье» применительно к лесу в условном придаточном предложении с союзом «если». Нетрудно сделать вывод о том, что речь идет о полезных ископаемых. Фактически это второе лексическое значение слова «месторождение». А вот первого-то и нет, зато в новом предложении, синтаксически обозначившем условие, появляются два слова «место рожденья». Эхо ничего не исказило: наоборот, уже на уровне словосочетания вернуло меня к первому значению «месторождения». Своеобразие в том, что оно отсылает к древнейшим временам, поскольку возможным местом появления на свет героини названа река. Нельзя не вспомнить при этом гипотезу о происхождении всего живого на Земле из океана, как и цветаевскую «дщерь, выношенную во чреве не материнском, а морском». Слова «неживые» только потому, что они древние, прилетевшие из тьмы веков, но понятные сердцам и не нуждающиеся в переводчике. Такая вот, по слову поэта, «ворожба», обеспечившая предсказание: «воспрянут они над собою». Оригинальный повтор я обнаружила и в написанном Дмитрием Гавриленко спустя пару лет восьмистишии «Расцвели засохшие сады»: Расцвели засохшие сады Не от солнца, не от Первомая. Почему — я сам не понимаю — Расцвели засохшие сады. Может быть, весенняя вода Корни и сердца их воскресила. Всем на свете, как святая сила, Может быть весенняя вода! Первой строчке сопутствуют два отрицания с частицей «не»; последняя внешне такая же, но её сопровождает уже одна отрицательная частица. Положительный элемент явно усиливается, чтобы произвести в конце эмоциональный взрыв. Если строчка «может быть, весенняя вода» приносит с собой в текст скромное предположение, то в конце от неуверенности не остаётся и следа: «Всем на свете, как святая сила Может быть весенняя вода!». Исчезла всего лишь запятая, но как она преобразила концовку и всё короткое стихотворение! Эхо дошло в первозданном виде, хотя теперь оно доносит до ушей звуки, освещённые радостью. От первой половины 80-х годов до венков сонетов, написанных Дмитрием Гавриленко, путь времени в творческом отношении значительный. Могу сказать уверенно: он только укрепил мастерское владение поэтом «звуковым эхом», когда повтор одной единственной строки в тексте способен открыть в нём свежие грани. Галина ХАНЕЦКАЯ 2017г.

0 ответов
Геннадий Иртеньев

БЕЗМОЛВИЕ, БЬЮЩЕЕ В НАБАТ Если искать истоки Отечества, то в самом общем плане это никак не может быть город, а деревенька без асфальта, света, с сохой. Неприглядное родоначалие, однако волнующее и каждому по-своему дорогое. Всё потому, что в поросшем быльём далеке как бы спряталась тропинка к предкам, выдюжившим всё и наметившим контуры будущего. Эту мысль я ощутил как опору для подтекста в восьмистрочном стихотворении Дмитрия Гавриленко, появившемся свыше десяти лет назад в журнале «Арион» (№3, 2002 г., стр. 36). Позиция лирического героя выражена и убедительно, и ярко, однако сам он как бы находится в тени. На первом плане здесь — две пожиляе женщины-соседки, только что проводившие гостей и оставшиеся одни: Разъехались гости, а вот И первый снежок на деревьях. В деревне Прасковья живет, Да рядышком — бабка Лукерья. К Прасковье приходит она, Как только подоит корову, И проговорят до темна. От слова — к безмолвному слову. За лексической скупостью я почувствовал необычно оформленный композиционный простор. Исключительную роль, по-моему, играют две последние строчки. Выполнены по хозяйству все дела, можно сколько хочешь думать либо говорить о тех, кто уехал. Женщины, может быть, и думают о них, но не говорят. Готов согласиться с Дмитрием Гавриленко, что это молчание очень красноречиво и оно превышает по значимости само себя. Дело не в том, что слово — серебро, а молчание золото. Нет и ещё раз нет. Тут мне почудился тот исконный крестьянский мир, который помогает соседкам хорошо понимать друг друга. Заботы общие, и они неизбежно наделяют женщин общими чертами, общим ощущением деревенской жизни, её забот и радостей. Они привыкли к тому, что гости приезжают и уезжают, а им необходимо заботиться о себе и хозяйстве. Для них в этом нет ничего неимоверного, они справились, справятся и будут справляться. Это характеры, выросшие на суровой ниве, когда только Бог ведает, будет ли благоприятная погода или нет. Такой «разговор» мог бы не состояться, если бы гости не «разъехались». Чудес не бывает, у них ведь собственные дела, и каждое представляется важным. В поразительном сцепе двух похожих характеров я рассмотрел ту твёрдость, которая позволяет держаться деревне вопреки всему. Что бы ни произошло здесь, оно отчасти сродни непогоде, граду, обрушившемуся на грядку. А она жива святым трудом, который и есть безмолвие, бьющее в набат. Этот ручеек на селе не должен никогда истончиться, не может истончиться в силу подспудной своей мощи. Г. И. Иртеньев

0 ответов
Вероника Константиновна Подольская

СВЕТ ОСЕНИ — СИЯНИЕ ДНЯ Об осени трудно сказать что-то плохое, несмотря на сгустившиеся облака и грязь, удлинившуюся ночь и холод, ослабевшее солнце и пожухлые цветы. Это время радует яблоками, грибами, разноцветными листьями. Шелестя на деревьях, они лучше всех улавливают свет, и тот становится сиянием дня. Валяясь беспорядочно под ногами, листья остаются светлыми, даже если свернулись от мороза и почернели. Поистине божественное сияние осеннего дня незабываемо запечатлено в одном из стихотворений Дмитрия Гавриленко, обозначенным в журнальной публикации тремя лирическими звёздочками: В небесах — опустевшая синь, Полетела листва на опушки. Знаю я, что от горьких осин Горьковаты подружки-волнушки. Но светло и просторно в лесу, Будто солнце весну воскресило. Здесь не волка спугнешь, не лису, А раздетую осень России. (Журнал «Юность», 2004 год, №10, стр. 51 — 53). Так получилось, что я прочитала эти строки как раз осенью, когда бабье лето стояло в зените и радовало не только теплом, но и незабудковой синевой, отшлифованной облаками. Настроение было хорошее, чистое, приподнятое. А много ли найдётся в поэзии лирических шедевров, где бы осени воздали по заслугам, воспели её удивительный свет? Я далека от мысли, что Дмитрий Гавриленко создал панегирик этому времени года. Стихотворение обладает широким подтекстом, ассоциативными связями, превышающими традиционный пейзаж. И, тем не менее, оно не выходит за границы пейзажной поэзии. Сияние дня, отражённое здесь, подтверждает такое предположение. Взять хотя бы аллитерацию, зеркало поэтического мастерства. В строке «Но светло и просторно в лесу…» я насчитала три буквы «с», а уже в следующей — «Будто солнце весну воскресило» — целых четыре «с». Свет осени как бы набирает силу, разрастаясь до сияния дня. Но Дмитрия Гавриленко не устроила семёрка — цифра, ставшая образом в народной поэзии и сказках. Следующие две строки вместе дают ещё шесть букв «с». В итоге получается тринадцать букв: сила, раздевшая «осень России», приобретает отрицательные черты. Они, появившись, тут же и исчезают, потому что две буквы «с» в слове «России» обозначают в результате слияния один звук. В итоге я увидела двенадцать очаровательных фонем, передающих, по воле поэта, ослепительную красоту нашей природы. Это не отражённый свет луны, а собственное внутреннее свечение, присущее каждому осеннему листочку и каждому человеку, который вгляделся в сверкающий наряд. Он стал таким не только с помощью таланта автора, но и по «велению Божию». Вероника Константиновна Подольская, г. Москва

0 ответов
Полина Колокольцева

ВПЕРЕДИ ВСЕГДА ЕСТЬ СЧАСТЬЕ Это стихотворение мне понравилось сразу же после прочтения, интуитивно, раньше, чем я успела осмыслить его суть. Вдумавшись, поняла, что недооценила его. Нравиться может только красота, а совершенство очаровывает. Двое — всегда тайна, отчасти враждебная миру, не любящему тайн. «Ветер воет, играя ветвями…» Дмитрия Гавриленко было опубликовано во втором номере альманаха «Юность плюс» (приложения к журналу «Юность») за 2005 год: Ветер воет, играя ветвями, В лапах сосен теряясь, метет, Надувая сугробы и ямы, Нам суля от ворот поворот. Вот промерзшая пушка-опушка Бьет картечью и в очи, и в рот, Лошадь тащится все же вперед — Значит, близко лесная избушка. Скоро будем, любимая, в ней Губы греть у дымящейся кружки, Становясь и теплей, и сильней. (Стр. 15 указанного издания) Я решила про себя, что одиннадцать строк обращены к моему зрению и подсознанию. Я увидела ветер, играющий ветвями, заметила, как он прячется в лапах сосен, сметая порошинки, сложившиеся в сугроб. Прочувствовала вслед за поэтом Дмитрием Гавриленко трудность пути в забытом Богом краю, скованном морозом. Весь холод как будто направлен против трёх живых существ, которые медленно пробираются сквозь сугробы. «Промёрзшая пушка-опушка», бьющая картечью, — вот точный образ взъерошенной зимней природы, особо свирепой там, где нет сосновых лап и ей не с чем «играть». Сил нет идти, нет возможности бороться, но впереди всегда есть счастье. То, чего не могут двое, делает третья, а именно: лошадь. Она «тащится всё же вперёд», ведомая ей одной понятным чутьём. Избавление от тягот пути — в движении. Любовь крепка там, где есть стремление к цели вопреки очевидностям. «Лесной избушки» не видно, но она существует — одиноко, как «дымящаяся кружка». Но для спасения больше ничего и не нужно. Поэт Дмитрий Гавриленко точен в деталях и ещё более достоверен в выводах. Особую радость испытала я от того, что, хоть и не сразу, рассмотрела формальное совершенство стихотворения. Одиннадцать строк! Если бы их насчитала двенадцать, то тогда всё ясно: три четверостишия и загадочное «блоковское» число. Но здесь только два катрена и неполный третий. Нет, он, по сути, полный. Его дополняет неожиданно свалившееся счастье любви, избавление от стужи и непогоды. Надежда, толкающая вперёд. И я поверила автору, что «лесная избушка» действительно есть. Полина КОЛОКОЛЬЦЕВА

0 ответов
Галина Глинских

ПОЭЗИЯ, ВЫРОСШАЯ САМА ПО СЕБЕ В русской поэзии 20 века выпячивается доминанта ангажированности. Революционным стихам противостоят такие же по накалу страстей контрреволюционные. При этом искусство порой задвигается в тень злободневностью темы, гражданским пафосом. В результате следующее столетие принесло размытость художественных критериев, графоманство, демонстративное пренебрежение эстетикой. На таком фоне литературные достоинства Дмитрия Гавриленко выглядят особняком, изящным и самодостаточным. Лучшие качества его лирики обусловлены классикой, прошедшей беспощадное тестирование временем. Не случайно в прошлом веке автора в начале пути поддержал Лев Адольфович Озеров — поэт, литературовед, который наиболее чутко уловил и отразил дух русского классического наследия, завещанный потомкам ещё А. С. Пушкиным. В этом завещании выражена высота внутренне свободного человека («вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа»). Множество произведений великого поэта не было напечатано при жизни. Их судьба порой кажется расплатой за процитированное «вознесение». Некоторое родство я усматриваю здесь с творческой судьбой Дмитрия Гавриленко, которого в буквальном смысле отверг двадцатый век с его «толстыми журналами». Подборку стихов, составленную Озеровым, согласились напечатать только в газете «Сельская жизнь». Причина, конечно же, мне видится в не ангажированности поэта, несущего свой мир и не признающего над ним контроля со стороны. Взять хотя стихотворение 1977 года из «Сельской жизни», опубликованное без названия: Ложку к черту — за сошку Я возьмусь за свою, Посажу я картошку И ее воспою. Не для денег работа, Не для славы стихи. Тяжко — каплями пота — Искупаю грехи Тех, кто в город уехал, Кто деревню губил, Кто находит утеху В переводе чернил. В этом есть постоянство, С ним придет мастерство… Я от плоти крестьянства, Я — от сердца его. Молодым автором — ему в ту пору было двадцать лет — выражено творческое и жизненное кредо, которое не совпадало с тогдашними официальными ориентирами. Во-первых, это «искупление грехов», о чём тогда не говорили и над чем не задумывались. Во-вторых, грехи действительно имелись, и не только перед Богом, но и перед народом и страной. Крестьянство — это добровольный труд во имя благополучия крестьянина и его семьи. А уже за всем этим незаметно созидается и благополучие государства. «Сердце» в данном контексте — нечто сокровенное, накопленное веками, обеспеченное коллективной мудростью. «Посажу я картошку» — важная часть крестьянского здравомыслия и целостности мировоззрения земледельца. Оно издревле измерялось посадкой урожая и его уборкой. «Кто деревню губил»? Те, кто эту целостность нарушал, стремясь превратить крестьянина в рабочего. Я бы сказала однозначно: такая поэзия могла вырасти только сама по себе, в соответствии с потребностями души автора и унаследованной им от классиков внутренней свободы. Увы, без нее возможности лирической поэзии катастрофически сужаются. Годом раньше Дмитрий Гавриленко написал следующее восьмистишие: Терпко пахнет зеленый укроп В конце огорода, Нарублю я поленницу дров, Поправлю ворота. Вот корова пришла с молоком. Символ — всюду понятный. Этот мир называют мирком. А он — необъятный. Смысл стихотворения весьма широк: он находится в связи с тем, что я процитировала раньше, и проявляется так естественно, как шум листьев от дыхания ветра. Тут также крестьянский мир, но уже с большим количеством подробностей: «зелёный укроп», «огород», «поленница дров», «корова» и т. д. Всё живое, растущее или движущееся. При этом небольшое, хотя и без труда заметное. Кто-то однажды сказал с презрением: обывательский мирок. Вот он и есть перед нами со всеми своими вроде бы невзрачными атрибутами. И вдруг появляется это слово: «необъятный». Им сказано всё — больше того, что можно сказать. Это слово — образ исключительной по эмоциональности и масштабу силы. Она заключена в неприметном, каждодневном, упорном труде тех, кто имеет дело с землёй. К 1977 году относится короткое стихотворение, тематически связанное с предыдущими: Вся жизнь в труде, и труд ей даже снится, Как бригадир, стучавшийся в окно. Приподнята в избушке половица Над ямой, где картофеля полно. Знакомы только местные названья Лесов и трав, речушек и канав, А родила и вырастила Ваню, И он теперь — всемирный космонавт. Если в крестьянскую работу вложена жизнь, то неизмеримо возрастает ценность как работы, так и жизни. Сущности это взаимопроникающие, ведь сон тоже является частью жизни и в какой-то степени отражением её. Что означал в деревне стук бригадира в окно? Вещи понятные и простые: пора на обычную для сезона работу либо изменение в наряде на текущий день. Это будни, выхваченные из жизни средствами поэзии. Детали, которые использует Дмитрий Гавриленко, будничные и одновременно красноречивые: «половица», «яма», «картофель» и др. В такой яме отапливаемого русской печью помещения клубни не помёрзнут в самую суровую зиму. Их проще достать оттуда на собственные нужды и нужды хозяйства. Далее полотно расширяется деревенскими окрестностями с «канавами», «речушками», «травами» и «лесами». Женщина знает «только местные названья» их не в силу своей ограниченности, а потому что другие, «книжные», ей не нужны. Она живёт заботами реального мира вокруг. Здесь автор блестяще использует приём антитезы, противопоставив местные хлопоты вселенскому результату. Простая русская женщина «родила и вырастила Ваню», ставшего космонавтом с мировой славой. Истоки её — в привычной повседневности и будничных заботах. Вся «простота» предыдущих подробностей нужна Дмитрию Гавриленко как для создания характера героини, отражения её трудолюбия, так и для противопоставления маленьких хлопот поистине грандиозным результатам труда. При всей непохожести три короткие стихотворения объединяет глубокое осознание поэтом великого значения неприметного человека и жизненных ценностей, утрамбованных временем и потому исключительно надёжных. Строки выращены талантом автора и почвой, заботливо возделанной его гениальными предшественниками. ГАЛИНА ГЛИНСКИХ 9 марта 2017 года

0 ответов
Геннадий Иртеньев

ЕДИНСТВО БЕЗ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ Поэзия любит искренность чувств и точность словоупотребления. Гораздо более важным для неё является внутренний стержень — тот особый нерв, который даёт лирике потенциал роста. Исходя из этой мысли, я ощутил в стихотворении Дмитрия Гавриленко, появившемся впервые в журнале «Арион» (№3, 2002 год, стр. 35—36), особое единство без противоположностей, гармонию не только букв, но и звуков, шевельнувших в душе прочно забытое чувство: оно связано с моим деревенским детством. Слушает село единым ухом Тишину. Вся замерла окрестность, Словно судорогою её свело. Изредка могучим, резким стуком Наковальня оглашает местность. В кузнице упряталось тепло. В «едином ухе» мне почудилась особая цельность этого мира, заставляющая сельчанина помочь тому, кто живёт рядом с ним. Взаимовыручка стала доступной ступенькой к единству, общим устремлениям на уборке урожая и в момент отдыха. «Тишина» — это как раз то спокойствие деревни, которое обеспечивает ей приток свежих сил. При этом автор создаёт вовсе не идиллическую картину, поскольку тишина ассоциируется с окрестностью, продолжается, усиливается до того момента, когда кажется, будто «судорогою её свело». Вот нерв стиха, заставивший меня вздрогнуть! Да, здесь и труд, и отдых не мёд, всё требует величайшего напряжения сил, выхода на новый уровень гармонии, которую нелегко выразить языком (столпотворение гласных), почти невозможно озвучить. Он, этот уровень, и есть сокровенное единство без противоположностей. О нём Дмитрий Гавриленко не говорит ни звука, однако оно всё равно выпирает, как уступ стены, из подтекста. Мир деревни, ладно скроенный, в основе своей мелодический, поскольку он приучен преодолевать «судороги» и капризы природы. Потаённую песенность села я услышал в удачном способе рифмовки шести строк. Каждая сцеплена рифмой не с соседкой и не с тем стихом, что рядом с соседкой. Такая композиция поражает неожиданностью рифмы, так как сознание интуитивно уже готово к белому стиху. «Наковальня» — это мощь деревенского мира, она даёт о себе знать изредка, но так, что о ней узнаёт вся «окрестность». Живы мы и готовимся к новой посевной. Молот помогает сделать необходимую запчасть и «могучим, резким стуком» вселяет в сердца уверенность и надежду. Г. И. Иртеньев

0 ответов
Вероника Подольская

В РУСЛЕ ВЕРЫ И СВЕТА Соблазны жизни или её тяготы нередко уводят человека от Бога, окружают устрашающим одиночеством. В лирической поэзии это проявляется наиболее отчётливо. Если автор не утратил ощущение многовековой христианской традиции, то такое качество волей-неволей отражается в каждом его произведении. Подтверждая мысль, могу привести в качестве примера творчество Дмитрия Гавриленко. Именно он представил божественную сущность в разных проявлениях, но с поразительной, заслуживающей восхищения целостностью. Ведь и правильность, и неправильность мира обладают некой общей гармонией, поскольку в равной мере соответствуют замыслу Творца. Я с восхищением читала стихотворение 1983 года. Более чем тридцатилетняя давность его не уменьшила красоту строк и запечатлённого в них чувства: Расцвели засохшие сады Не от солнца, не от Первомая. Почему — я сам не понимаю — Расцвели засохшие сады. Может быть, весенняя вода Корни и сердца их воскресила. Всем на свете, как святая сила, Может быть весенняя вода! Поэту тогда исполнилось только двадцать шесть лет. Проявил же он не только мастерство, но и прозорливость, зрелое и живое ощущение христианской традиции. Весенняя эйфория выразила себя в том, что расцвели даже те сады, которые казались засохшими либо такими и были. Антропоморфизм близок вере во Христа, чудодейственной Пасхе. Она даёт необыкновенное ощущение близости к Богу и природе. Повторы двух строк усиливают его, вытесняя из души читателя иные чувства. Я бы не стала придавать тут особое значение олицетворению как художественному приёму. Бог вездесущ, он рядом с нами и в нас самих. Дмитрий Гавриленко утончённо даёт понять об этом, оживляя, возвышая реалии, в частности, «весеннюю воду». При этом использует вводные слова «может быть», означающие в контексте предположение. Ещё бы! Ведь речь идёт о воскрешении «корней и сердец» деревьев. После появления в предпоследней строчке сравнения «как святая сила» исчезает всякое сомнение, пропуская вперёд оптимистическое, по-христиански светлое начало. Христос Воскрес — это большое чудо для людей, маленькое чудо — цветение едва очнувшихся после зимы садов. В других стихотворениях христианская тема выходит на первый план, подчиняя себе, по замыслу автора, каждую художественную деталь. В 2001 году поэт написал «Пасху», где антропоморфизм, обусловленный верой, получил дальнейшее развитие: Светлый день Воскресенья Христова, День весны и весеннего сна, Не волшебного сна, а простого, Даль в котором ясна. В тихом сне все событья известны. Шла осинка из леса в село, Шла, раскинув наряд свой прелестный, Словно чудо зеленое шло. Свет не клином, а стежки-дорожки Разбежались и снова сошлись. Как звенят у осинки сережки! Родились — да и свесились вниз. Все проселки забытые — тезки, Не пустуют они никогда. Как сережки звенят у березки! Ты откуда идешь и куда? Шли по разным проселкам. И что же? Вдруг сошлись в середине села И узнали друг дружку. Похоже, Их земля благосклонно свела. Обнялись восхищенно сережки, Похристосовались меж собой И остались цвести у дорожки И зеленой, и желтой гурьбой. «Весенний сон» — чуткий и красноречивый, что связано как с Пасхой, так и с природой, которая проявила только первые признаки пробуждения. Поэту их оказалось достаточно, чтобы воспеть гармонию, дарованную свыше. Я не раз проходила мимо цветущих вместе осинок и берёзок. Никогда бы не подумала в этой связи о Воскресении Христовом. Дмитрий Гавриленко посмотрел глубже и дальше меня, раздвинул границы чуда, символизируемого обычно веточкой вербы. Осинка и берёзка оказались рядом, а для автора — это уже мотив встречи лесных гостей, пришедших в село. Они прекрасны, подобная красота может появиться только в лесу, на их малой родине, у самых истоков. Это поистине чудо, которому поэт легко находит основание: «Свет не клином, а стежки-дорожки Разбежались и снова сошлись…». Антитеза изменённому фразеологическому обороту (свет сошёлся клином) поворачивает тему иной гранью, а именно: насущной необходимостью единства, целостности, что важно и для религии, и для общества, и для искусства. Антропоморфизм развивается в русле веры и света. Серёжки становятся основной приметой весны и праздника, они «похристосовались меж собой». Пасха обрела конкретное выражение действием — глаголом прошедшего времени, и оно осуществляется как завершение удачно использованного автором олицетворения. А последние строки низводят с пасхальной высоты в мир обыкновенной природы: деревья «остались цвести у дорожки». Продолжается жизнь. Бурная праздничная радость звучит и в других стихах Дмитрия Гавриленко, освящённых признанием незыблемости христианских ценностей, которые благополучно провели многие народы сквозь тернии бытия. Особенно эмоциональны и значимы короткие строки 2006 года: Христос воскрес, Сияй окрест, Свети в груди. Голгофы крест Не впереди. Из разных мест Христос воскрес Несётся вширь, Стремится вверх… Прекрасен мир, Живи и верь! И эта весть — Христос воскрес — Из тьмы, где грех, До нас дошла, Учила всех И берегла. Христос воскрес! Сияй окрест, Свети в груди. Голгофы крест Не впереди. «Христос воскрес» как пасхальное приветствие по многу раз повторяется верующими в праздничные дни. Поэт счёл нужным повторить его в коротком стихотворении четыре раза, однако каждый повтор имеет свои оттенки — зеркальные отражения, проникающие в сердцевины чутких сердец. Не случайно последнее повторение сопровождается восклицательным знаком, то есть полностью превращается в пасхальное приветствие и неуёмную радость каждого христианина: «Голгофы крест Не впереди». Вероника Константиновна Подольская, г. Москва

0 ответов
Ирина Антонова

РАЗМЫШЛЕНИЯ О РЕЧКЕ НЕЗНАЙКЕ Я знаю речку Незнайку: она из самых неприметных в Подмосковье, тихих и далеко не полноводных. Бывают такие моменты, когда речушка по-своему красива. Деревья дарят ей акварельной свежести листья, и она несёт их не спеша, как разноцветные детские кораблики. Тоненькая, а ещё живая, течение местами быстрое. Никаких она эмоций во мне не вызывала, я ни разу даже не подумала о ней. Скользнёшь взглядом, будто по непрозрачному стеклу, и дальше своей дорогой. Так бы и не пересёкся по-настоящему мой путь с её неглубоким руслом, да вот поди ж ты… Попалось мне на глаза в толстом московском журнале необычное стихотворение, принадлежащее перу известного поэта Дмитрия Гавриленко: Зеленая речка Незнайка, Незнайки зеленого речь. Зеленая речка Незнайка Не может себя уберечь. Зеленая речка Незнайка Не может играть синевой, Зеленая речка Незнайка Случайно осталась живой. Зеленую речку Незнайку Устали деревья стеречь, Зеленую речку Незнайку Не бросишь, как дерево, в печь. Зеленая речка Незнайка Не знает — увы — ничего, Зеленая речка Незнайка Не видит конца своего. Зеленая речка Незнайка Размыла исток голубой, Зеленая речка Незнайка Не плачет уже над собой. (Альманах «Юность плюс», №2, 2005 г., стр. 14) Я обратила на него внимание по той обыкновенной причине, что попалось в нём одно хорошо знакомое слово: Незнайка. Не из увлекательной детской книжки, а из дорожного указателя с печатными белыми буквами. Первый раз пробежала строки глазами, второй раз вчиталась по-настоящему. Я живо ощутила магию повтора строки: «Зелёная речка Незнайка…» Ну и задумалась сразу о том, почему появился эпитет «зелёная». Я стала присматриваться к ней, стоило увидеть мою знакомую. Да, вода в ней зеленоватая даже там, где ей удавалось вырваться из древесных объятий. По берегам кое-где валялись сухие ветки да трухлявая древесина. По частям в печи исчезает не только полено, но и дерево. Речку по капельке не удастся использовать: она либо вся служит человеку, либо погибает от его невнимательности ("…Не бросишь, как дерево, в печь»). Дмитрий Гавриленко создал поэтический образ Незнайки. Этот образ отличается изощрённой точностью, если учесть его эстетическую сторону. Речка мельчает, высыхает, обрастая старицами. Тем не менее, её нельзя не любить, нельзя не надеяться, что её спокойное течение, её упрямство в противостоянии с судьбой не прекратятся никогда. ИРИНА АНТОНОВА г. Москва

0 ответов

Новости

Пятого мая текущего года поэт Денис Дорожных опубликовал статью, в которой обратил внимание читателей на некоторые формальные приметы лирики Дмитрия Гавриленко. И СУЧКИ, И ЗАДОРИНКИ Есть в поэзии понятие гладкого письма. Бывает, автор пишет так чисто, что прочитаешь стихотворение: всё вроде правильно, а сказать нечего. Творчество Дмитрия Гавриленко даёт иные примеры, в которых ощущаются, я бы сказал, и сучки, и задоринки настроения, его скрытое течение в душе. Они не наделяют читающего равнодушием, заставляют думать, соглашаться или не соглашаться, подыскивать аргументы для обоснования выбранной точки зрения. В этом я вижу предназначение, своего рода крестный путь настоящего поэта. Идеал формы невозможен без содержания, но для его постижения надо приложить усилие, напрячь мозги. В стихах словам очень и очень тесно, а вот мыслям весьма просторно. Даже поверхностное знакомство с лирикой открывает многие тайны об авторе, если обратить внимание на рифмы. У Дмитрия Гавриленко они не только богатые, но и свежие. Или отсутствуют совсем, когда речь идёт о верлибре. Вот пример из стихотворения, впервые обнародованного в журнале «Юность» (№2, 2003, стр. 21—22): Мы с тобой наконец-то едины. Нас оставили наедине У дороги, похожей на ложе, На краю бесконечной равнины От бескрайних болот в стороне В той стране, что других не моложе. Координаты зримо представлены поэтом: порубежье Русской равнины и белорусского Полесья. Среди шести строчек наиболее важными по сути своей и композиционно являются третья и шестая с их богатой рифмовкой: «на ложе» — «моложе». Хороши и остальные рифмы: «едины» — «равнины», «наедине» — «стороне». Рифмуются краткое прилагательное и существительное, наречие и существительное. Такое разнообразие благотворно влияет как на содержание в любовной лирике, так и на формальное совершенство. Судьба влюблённых переплетается с судьбой страны и её географией. Основное же заключается в том, что Дмитрий Гавриленко представил оригинальное шестистишие с самобытной, «ступенчатой» рифмовкой: каждую рифму разделяют две строки. Изобретённая автором форма закреплена и апробирована в стихотворении, насчитывающем более тридцати строк: А дорогу свернули в могильник, Словно скатерть или половик, Да наверх положили страну, Ту страну, что других не моложе И других не глупее была. Утаил я лишь радость одну, Сокровеннее всех и дороже, — Черноока она и светла. Трагедия мощной страны, распавшейся на части, выходит на первый план, потеснив личное, скрыв, словно шторой в театре, любовь. Однако и здесь, в последнем шестистишии, мужские и женские рифмы разделены двумя строчками. «В той стране, что других не моложе…» совершенно закономерно преобразовано в «Ту страну, что других не моложе…» с весьма значимым добавлением: «И других не глупее была». Дмитрием Гавриленко художественная целесообразность ставится во главу угла, и она даёт необычный эффект. Двое оказываются сильнее государства, они сохраняют тайную радость, которая в перспективе может стать опорой для возрождения большого Отечества. ДЕНИС ДОРОЖНЫХ 5 мая 2017

Ксения Петрова опубликовала недавно свою новую статью о моём творчестве. ПОДТВЕРЖДЕНИЕ КРАСОТЫ Эта подборка Дмитрия Гавриленко включает девять стихотворений. В самом коротком из них — одиннадцать строк, в наиболее длинном — тридцать шесть. Стихи опубликованы во втором номере альманаха «Юность плюс» за 2005 год. В издании, вышедшем тиражом тысячу экземпляров, двести семьдесят одна страница большого формата. Подборка иллюстрирована Олесей Залетовой. Открывается стихотворением «Бывает на свете приют бесприютный…». Антонимическое сочетание слов в первой строчке соответствует духу всей подборки. Его смысл раскрывается постепенно, обрастая яркими подробностями. Сначала перед нами «угол жилой, что совсем без угла». Здесь тоже ощущается противопоставление, за образом уже встаёт конкретность, а именно: птичье гнездо. Поэтический приём обрастает живописными реалиями, хотя птица получила эпитет «райская», причём он не мешает ей быть и «звонкоголосой». Глагол «приютиться» получил в тексте оттенок условности благодаря словосочетанию «могла бы», но в земном, конкретном выражении: «Птенцов бы повывела и сберегла». Что же мешает воплощению счастья в традиционном его понимании? Птица воспевает забытый край, в то время как желанный уголок оплетают «пустоты кружева». Эту очень необычную антонимическую пару усиливает трагическая нота: «угол жилой без угла» по-прежнему существует, да вот «вершина уже нежива». То есть для семьи и радости мало приюта, необходимо нечто более значимое. Здесь же «остались от кроны лишь тихие звоны», дерево засыхает. Расплодившиеся вороны не могут его спасти, их не интересуют личинки и вредители древесины. В результате появилась последняя, весьма многозначительная строчка: «А серые разве его сохранят?». Каждый волен сам решать, есть ли здесь параллель с судьбой страны или только частный случай с «райской птицей», вознесённый поэтом на высокую ступень обобщения. И в других стихотворениях умение автора мыслить и глубоко чувствовать бросается в глаза. Я думаю, не случайно иллюстрация Олеси Залетовой относится к «Зелёной речке Незнайке…»: та же тревога за родную природу и её нескончаемую красоту. Антонимическая суть образов доведена до совершенства. Эпитет «зелёная» ярче всего говорит о Незнайке, хотя по традиции даже к малым речушкам применяют другие красочные прилагательные. Свежее слово более колоритно раскрывает тему. Сразу перед глазами встаёт ивняк по берегам, волны с зеленоватым отливом, стрекозы в воздухе… Незнайка в восприятии Дмитрия Гавриленко имеет общее с деревьями как часть дорогого ему мира природы, но проблемы водоёма глубже: Зеленую речку Незнайку Не бросишь, как дерево, в печь. И дерево, и речка одинаково нуждаются в мудрой помощи человека. Поэт Ирина Антонова так написала в своих «Размышлениях о речке Незнайке»: «Я стала присматриваться к ней, стоило увидеть мою знакомую. Да, вода в ней зеленоватая даже там, где ей удавалось вырваться из древесных объятий. По берегам кое-где валялись сухие ветки да трухлявая древесина. По частям в печи исчезает не только полено, но и дерево. Речку по капельке не удастся использовать: она либо вся служит человеку, либо погибает от его невнимательности ("…Не бросишь, как дерево, в печь»)». С такими словами я солидарна. Первая строчка повторяется в тексте с косметическими изменениями десять раз, но и попадает она по образной нагрузке «в десяточку». При насыщенности метафорами, философскими обобщениями Дмитрий Гавриленко обеспечил свой поэтический мир знакомыми всем предметами, осветив их с неожиданной стороны. Одно из небольших стихотворений (двенадцать строк) начинается так: Я все позабытое слышу. Созрели тяжелые сливы И падают гулко на крышу К ногам лопухов и крапивы. Меня поразило слово «гулко», как и создаваемый им образ. Звуки «у-йу-у-у-у» как бы доносят эхо этих падений. Метафоры в последней строчке — неожиданные и при этом полностью оправданные. «К ногам» — это значит, на землю, то есть падают с максимальной высоты. Такое падение по гулкости своей равноценно удару о крышу вне зависимости от того, сделана она из железа или шифера. Человеческая память отсеивает ненужное ей, хранит в дальних закромах. В данном случае лучше поэта не скажешь: «Я всё позабытое слышу». Я бы оценила эффективность художественного приёма в четверостишии по числу звуков «у» — на пять. Даёт он о себе знать и в стихотворениях о любви, вошедших в подборку. Вот совсем коротенькое о лирическом герое и его возлюбленной, преодолевающих зимнюю непогоду в лесу на лошади, инстинкт которой может вывести в конце концов к избушке. Надеждой на такой исход заканчивается текст: Скоро будем, любимая, в ней Губы греть у дымящейся кружки, Становясь и теплей, и сильней. «Губы греть» вовсе не метафора здесь — это образ, мастерски построенный на аллитерации. В нём — сила ненастья и мечты о горячей кружке, дающей тепло, когда «ветер воет…, надувая сугробы». Тут «у-у» сродни голосу метели, встретившей на своём пути «лапы сосен». Его подхватывает внутренняя рифма «пушка-опушка», как бы усиливающая вой непогоды. Одиннадцати строк хватило Дмитрию Гавриленко для создания законченной картины заснеженного пути, препятствующего счастью двух близких людей. Теме любви посвящено и одно из самых объёмных стихотворений в подборке. Оно имеет название «Возвращение», остальные — с тремя звёздочками. Объединяет с соседями близость темы дороги и цепкий взгляд автора на подробности. Прежнее счастье с возлюбленной — в первых четырёх строчках. Возвращение к нему — короткая дорога, «последние метры». Поистине, нет ничего длиннее такого короткого пути! Зовёт «свет сквозь вечернюю мглу», знакомые песни «тёплых ветров». Но открываются лирическому герою и иные детали: «дырявые тени», «заборная доска», «слабый голос»… Измена красавицы, целующей нового друга: На пороге двусмысленной славы, Как за пазухой Бога, лежит, А над ними, как страж многоглавый, Вяз раскинул взволнованно щит. В четверостишии употреблено сразу два сравнения («как за пазухой Бога», «как страж многоглавый»). Они, дополняя друг друга, развивают смысл, заложенный автором. Крона вяза, шумящего листвой, превратилась в щит для двоих. Все взволнованны, но одни — страстью, а гость — «сокрушён коварством». Вступает в свои права антитеза, без которой невозможно представить себе творчество поэта. Предыдущим сравнениям противопоставлено третье: измена… «как волчья натура, темна». Оценка лирического героя будто бы вступает в конфликт с самой природой, представленной деревом. Не зря обращением к нему заканчивается стихотворение: Не увядшую ветку сирени Пронесу до вокзала в руке. Ты — прощай, их защитник смиренный, В неуютном пустом городке. Возвращение стало для героя двойным: раздвоение явления на глазах читателя превратилось в новую метафору, скрепившую остальные образы. Сначала он возвращался к любимой, затем — на вокзал. А в философской лирике Дмитрия Гавриленко методы создания художественного образа обрели свою законченность. Насыщенные антитезами, они в полной мере обнажили красоту мира и человека, возможность их гармонии. Прочитайте хотя бы «Я спрятался в дожде…». Л. Н. Толстой когда-то отыскал «лирическую дерзость» в стихах Фета, я её воочию увидела здесь: В душе моей шумит широкий дождь, В дожде шумит душа, дыша над ухом. Повтор звука «ш» удачен тем, что передаёт шум дождя в камышах — широкого, потому что для него в природе нет преград. Дождь представляется автору живым существом, отсюда появилось уточнение «в дожде шумит душа…». Если он способен звучать, то предположение о его одухотворённости выглядит естественным, как и связь с рекой и человеком. Вообще имеет смысл говорить о естественности поэтических находок автора, их земной, своеобычной прелести. Душа и дождь схожи не только фонетически, начинаясь на одну и ту же согласную букву. Их объединяют общие «для мира дольнего» взаимосвязи. Гармонию и красоту Дмитрий Гавриленко воспринимает через облик женщины, сложившийся в искусстве за многие века. Красота способна заменить гармонию, затмить её, даже обезличить, потому что она всегда конкретна в любых проявлениях. Но и неприятностей, доставшихся от общества и истории, хватает женщине с лихвой: Перси, плечи — и все на века Уцененное пыльной планетой. Если место рожденья — река, Легче легкого быть неодетой… («Нет гармонии — есть красота»). «Исчезнувший праязык» не стал препятствием для понимания поэтом долетевшего из древней эпохи шёпота. Слова искусства не имеют преград для тех, кто в состоянии их воспринимать. Коварство, изменчивость времени не в силах совладать с понятием красоты, не может исковеркать, исказить его. Поэт подобрал колоритные слова: «уценённое всё». Красоте это не страшно: она в любых условиях остаётся сама собой. Завершается подборка стихотворением «А хорошо звездой далёкой быть…», ставшим теперь остро актуальным. Антитеза — основа этих строк, не имеющих рифм (единственное в подборке Дмитрия Гавриленко). Мечта объясняется её неискоренимой привлекательностью: «Стать полноправной частью мирозданья, На зависть людям с неба засиять». Вековечному стремлению к «звёздности», по мысли поэта, мешает «мелочь жизни», поскольку «Она, невзгод скрывая темноту, Одновременно заслоняет небо». Самое большое стихотворение посвящено Великой Отечественной войне, оно заслуживает отдельного рассмотрения. Вообще я заметила, что для каждого произведения в этой подборке характерны самобытная образность и искренность. Причём качество их я бы назвала классическим, настолько ярко оно выражено. Ксения Павловна ПЕТРОВА, 21 января 2017 года

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно