Бесплатный фрагмент - Розовый стикер

От автора

Что такое любовь?

Диагноз? Приговор? Счастье? Страдание?

Почему все говорят, что это светлое чувство, но большинство страдает?

Задаю себе этот вопрос и понимаю: нужно ответить.

Если скажу, что любовь — это личные границы, уважение в любом виде — и к тебе, и к твоим интересам — размеренные шаги навстречу друг другу и безопасность… Мне скажут: да, это так. И продолжат верить, что у них все хорошо. Продолжат верить, что жить в страхе (моральном или физическом) — это нормально. Потому что бывает и хуже.

А если я скажу: нет. Бывает и лучше.

Ты махнешь рукой и скажешь, что я много хочу.

Наверное, много. Если свобода и принятие — это много… то я кивну.

Олли пришла внезапно. И подвинула другие рукописи. Просто сказала: «Прости, Дин, людям нужна моя история. И я наконец-то готова».

«Розовый стикер» — это история о женщине, которая научилась дышать и слышать себя. Которая перестала путать любовь с жалостью. Которая поняла: любовь — это не «без него я умру», а «я его выбираю».

И этот стикер — ее флаг. Поражения и победы.

Если ты, прочитав это, задумаешься: «А я? А у меня так? Что имеет в виду автор?» — читай. Открывай и читай.

Это не книга. Это терапия.

Возможно, у тебя появится еще больше вопросов. Но это к лучшему. Значит, ты, как и Олли, перестала задерживать дыхание.

С любовью,

Дина Карат.

Автор, который всегда ищет выход.

P.S. Она его нашла.

Эпиграф

Блокнот, ручка, крепкий чай,

Спазм глубоко, в горле где-то,

Закрываю глаза невзначай

И вижу холодное лето.

Чай остыл, кружка пуста.

Я налила текилу.

Сижу, считаю вслух до ста,

Чтоб сердце не сильно ныло.

На десяти сбиваюсь,

Вижу тебя — и в дрожь.

Больше не убиваюсь,

Достаю виртуальный нож.

Я смеюсь.

Твой взгляд уже ноль,

От касаний совсем не дрожу.

Я ножом изымаю боль,

Теперь я с тобой дружу.

Зачем?

Жить, умирать, дышать?

Чувствовать злость и усталость?

Зачем вечерами кричать?

Все равно ничего не осталось.

«Хватит, может?»

Снова кричу я вслух.

Но разве это поможет,

Когда жизнь состоит из разрух?

Кричу в пустоту, где темно.

А пульс…

Бьется, кажется, даже в пятках.

И всё.

Успокоилась, теперь всё равно.

Живи сам в пустоте и загадках.

(Олли Варге).

Часть 1

Глава 1. Настоящее

Сквозь сон я ощутила холод. Рука сама потянулась искать одеяло, но пальцы только скользнули по простыне — пусто.

Пришлось открыть глаза.

Мое одеяло лежало на Кайле. Он спал на боку, подмял его под себя, зажал коленями, даже во сне не желая делиться. Муж, с которым мы живем десять лет, а знакомы и того больше — пятнадцать. Срок, чтобы изучить человека вдоль и поперек. Но только не Кайла.

Я улыбнулась. Нехорошо так. Зло. И губам стало больно — они пересохли.

«Как же ты меня бесишь».

Не из-за одеяла. А из-за того, что за пятнадцать лет он так и не запомнил простых вещей. Что я просыпаюсь от холода и не могу уснуть. Что летом пью чай без сахара, а зимой кладу две ложки. Что люблю тишину, а он вечно создает шум.

Что я… какого черта я думаю об этом в пять утра?

Я свесила ноги с кровати и просидела так несколько минут, глядя, как за окном едва начинают сереть крыши соседних домов. Потом посмотрела на Кайла. Его лицо во сне было спокойным, даже красивым — те же черты, что пятнадцать лет назад. Но они больше не заставляли мое сердце биться чаще. Сейчас оно молчало. Розовые очки давно слетели, разбились, и стекла кто-то вытоптал в пыль. Этот кто-то сладко спал, завернутый в мое одеяло.

Кайл не хороший и не плохой. Он просто такой, какой есть. И я такая, какая есть. Бабочки из живота улетели, и с ними исчезла охота на компромиссы. Наш дом стал нейтральной территорией, где каждый тихо ведет свою войну.

Я не хотела быть стервой, но в какой-то момент стало невыносимо быть удобной. Просто захотелось стать собой. Но собой я не стала, а превратилась в ту, про которую говорят: «Сама виновата, вот поэтому муж и ушел». Мой не ушел. Но и со мной не был. Мы спали под одним одеялом, и все.

И самое интересное: мне было плевать, засматривается ли он на других женщин. Я на себя-то забила — что уж там про Кайла. Оправдываю? Вернее, говорю фактами.

Но я очень хорошо помню тот момент, когда что-то сдвинулось. Когда регулятор с отметки «хорошая жена» переполз на «женщину, которой все равно».

Моя первая беременность. Единственная. Несостоявшаяся.

Он сказал сделать аборт. Спокойно. Рассудительно. Глядя не на меня — в окно. Где-то внутри тогда щелкнуло, но поняла я это поздно. Когда все было кончено. Когда я согласилась.

А ведь это должна была быть дочь. Ей было бы десять. Столько же, сколько лет нашему браку.

Я снова посмотрела на Кайла и вышла из комнаты. В груди что-то сжалось — то самое место, где должна была быть она. Пустота имела вес. Я тащила ее на кухню, как чемодан без ручки.

На кухне поставила чайник, уставилась в окно, где над серыми крышами поднималось бледное солнце. Пальцы машинально взяли банку с растворимым кофе. Потому что нет сил возиться с туркой. Все равно потом забегу в кофейню за нормальным.

На колени запрыгнул Наполеон — белый, пушистый, наглый. Он совсем не ручной и ластится, только когда миска пуста. Прямо как муж. От этого сравнения стало не по себе.

— Жди Кайла, — я скинула кота. — Он покормит.

— Мя-а-а, — возмутился он, глядя на меня с укором.

— Ладно. Сейчас что-нибудь соображу. Только не ори.

Как же меня раздражает этот противный голос. Не то чтобы я ненавижу животных — бесит конкретно этот кот. Потому что его принес Кайл.

Налила молока, накрошила колбасы. Он впился в миску, забыв про меня. Я смотрела на его урчащую спину и думала: вот и вся любовь — пока ты кормишь.

В ванной мельком глянула в зеркало и отвернулась. Темные круги под глазами, волосы, завязанные в небрежный хвост, никакого маникюра, никакого макияжа. Серая мышь. Меня это устраивало. Меньше внимания — меньше забот. Кайл давно потерял ко мне интерес как к женщине. Так же, как и я к нему.

Офис был в часе ходьбы. Я решила идти пешком — хотелось подумать. О жизни, о себе, о том, что ждет дальше. Надела наушники, спрятала под волосами. Волосы сегодня не завязывала — просто распустила и пошла. Оставила только резинку на запястье, как напоминание об утре.

Очередной трек про любовь. Я в нее уже не верю, но слушаю. Это так на меня похоже — жить вразрез со своими принципами. Наверное, где-то в глубине души надежда еще тлела. Иначе зачем слушать?

Офис виднелся издалека — серая коробка с тонированными стеклами. Как же я ненавижу это место. Почему я здесь работаю? Платят много, начальство уважает — больше причин нет. Но этих, кажется, достаточно.

Есть еще одна причина — та, которую я не озвучиваю. Страх. Страх выйти из зоны комфорта, где все знакомо, где не надо ничего менять. Мне удобно быть такой, жить так. Если я поменяю хоть что-то, мой привычный мир даст трещину.

Перед офисом я свернула в знакомую кофейню. Здесь я не изменяю себе. Надо же за что-то держаться.

— Шоколадный капучино, большой, пожалуйста, — я зевнула, прикрыв рот рукой.

Бариста взбивал молоко медленно, со сноровкой художника. Я смотрела, как поднимается пена, и думала: вот он, мой утренний ритуал. Единственный, который я себе позволила. Опоздаю? Ну и что. Черт возьми, мир подождет, пока я возьму себе кофе. И эта назойливая Джан — тоже.

С бумажным стаканом в руке, согревая ладони, я подошла к стеклянным дверям.

— Ола! — знакомый голос ударил со спины. — Ола!

Я обернулась.

Мару стояла с недовольной гримасой, но глаза смеялись. Она выглядела сногсшибательно: красная юбка-солнце, черные шпильки, белая блузка с декольте. Легкий макияж, уложенные кудри. Мару — двадцать пять. Я до сих пор не понимаю, зачем ей в подруги такая, как я. Рядом с ней всегда чувствую себя ущербно. Но молчу — чтобы не обидеть ее и себя заодно.

Вытащила наушники, придерживая стакан локтем.

— Привет, Мар. Музыку слушала, прости.

— Ты распустила этот свой хвост, — она приподняла мои волосы, и те упали на плечи. — Это хорошо. Теперь бы тебя накрасить… — сморщила носик, глядя на мой стакан. — И кофе опять из «Лаванды»? Там же очередь с утра!

Я пожала плечами. В лифте, среди накрашенных кукол, чувствовала себя главной безвкусицей. Но в пол не смотрела. Нагло пила кофе.

На этаже нас встретил охранник Гло. Он улыбнулся мне, кивнув на стакан:

— Все правильно, Олли. Себя баловать надо.

Я улыбнулась ему в ответ. Его одобрение почему-то всегда было важнее, чем ворчание Джан.

В открытом пространстве пахло типографией, свежими сплетнями и горелым кофе — тем самым, что заботливо покупал для нас директор. Я ненавидела этот запах. Мой капучино был тихим бунтом. Каждое утро.

— Олли! — Джан уже поджидала у моего стола, руки скрещены, взгляд укоризненный. — Прекрасное утро для прогулки?

— Чего тебе?

— Ты опоздала. На одиннадцать минут. Третий раз за неделю. Ты же знаешь, как босс относится к дисциплине.

Я сделала глоток кофе. Медленно, глядя на нее поверх стакана. Поставила на стол.

— Знаю. Пробки. Общественный транспорт…

— Пробки? — она закатила глаза. — Ты живешь в десяти минутах ходьбы. Или в «Лаванде» тоже пробки?

Я промолчала. Что ей сказать? Что я просто стояла и смотрела, как взбивают молоко, потому что не хотелось сюда идти? Бесит, что все знают обо мне всё. Всегда.

— Ладно, — она вздохнула, будто делала одолжение. Она ведь и правда его делала. — На первый раз прощаю. Но если еще раз…

— Поняла.

Она ушла. Я смотрела ей вслед и считала до десяти. «Один», — стало легче. Мысленно показала ей средний палец и отпустило окончательно.

Я села за компьютер. На самом деле уже сбилась со счета, какой это был «последний раз». У Джан были причины строить из себя начальницу. Спать с директором — довольно веский аргумент, чтобы делать из коллег подчиненных.

Мой уголок выглядел так же уныло, как и мое настроение: серый стол, стопка бумаг и фотография в рамке — та самая, где мы с Кайлом еще улыбаемся друг другу. Я давно собиралась ее убрать, но руки не доходили.

Я уставилась в монитор, обхватив теплый стакан. Строки текста мелькали перед глазами, но смысл ускользал. Мысли возвращались к утру, к Кайлу, к сладкому вкусу во рту и к тому, чего уже не будет.

— Олли, — голос Мару раздался над ухом. — Ты в порядке?

Я вздрогнула.

— Да. Просто задумалась.

Она придвинула стул, села рядом, понизила голос:

— Ты сегодня какая-то другая. Даже волосы распустила. Что случилось?

Я запнулась, подбирая слова:

— Просто… чувствую, что что-то должно измениться. Не знаю, с чего начать.

Она кивнула, будто ждала.

— Иногда достаточно просто сделать шаг. Хоть маленький. Хоть в сторону. Главное — не стоять на месте.

«Однажды я уже шагнула в сторону», — подумала я. «И упала в пропасть. Оттуда до сих пор не выбралась».

Но говорить не стала.

В ее глазах было столько искренности, что на секунду захотелось выложить все: про Кайла, про ту беременность, про ощущение, что жизнь проходит мимо. Но промолчала. Слова казались слишком пустыми.

— Спасибо, — выдавила я.

Она улыбнулась, похлопала меня по плечу и встала:

— Если что — я рядом. И не вздумай снова прятаться за хвостом. Волосы тебе идут. Даже Тео это заметил.

Она кивнула в сторону дверного проема, где мялся Тео, не решаясь войти.

— Тео, ты что-то хотел? — позвала я.

Он вошел, неловко переступая с ноги на ногу:

— Джан просила передать, чтобы ты зашла к ней.

Я удивилась:

— С каких пор ты выполняешь ее поручения?

Он пожал плечами. Мне стало жаль его. Тео Лан был на два года младше меня, типичный айтишник: молчаливый, стеснительный, вечно погруженный в программы. Он не умел говорить «нет», и в этом я находила с ним родственную душу. Я жалела себя через него, и от этой мысли стало мерзко.

— Хорошо. Что-то еще?

Он покачал головой и вышел.

В этот момент по офису прокатилась волна — все зашевелились, зашептались. Поднимаю глаза и вижу: в приемной стоит новый директор.

Высокий, подтянутый. В дорогом костюме, который сидел идеально. Рядом суетился наш прежний начальник.

Джан смотрела на него не отрываясь. Я — тоже. Но по другим причинам.

— Ого, — вырвалось у меня. Я невольно выпрямилась.

Мару вернулась к столу, кивнула в сторону приемной:

— Ричард Хью. Говорят, с новой стратегией. Перемены будут.

Перемены. Слово, от которого всегда становилось не по себе.

Он прошел мимо, кивая на ходу. Взгляд скользнул по мне — секунда, не больше.

Я отвела глаза. А когда подняла снова — он уже смотрел в другую сторону.

Или мне показалось?

— Ну что, — Мару подмигнула. — Сейчас начнется.

Через десять минут по внутренней связи раздался голос секретаря:

— Все сотрудники, просьба собраться в конференц-зале на экстренное собрание.

Я вздохнула, закрыла отчет и поднялась. Придется слушать, как все изменится. Два года назад я это уже слышала. Изменился лишь кофе — стал еще хуже.

В зале было душно. Все перешептывались. Новый директор вышел на сцену, окинул взглядом зал и заговорил. Спокойно, жестко, без лишних слов.

— Я понимаю, что для вас я человек новый. Но цель одна: вывести компанию на новый уровень. Больше эффективности, ответственности, возможностей для тех, кто готов расти.

Пауза.

— Первое — отчетность. Бухгалтерия переходит на новую систему. Сроки сжатые. Кто не справится — будем разбираться.

Я сглотнула. Новая система. Сжатые сроки. Знакомый сценарий, от которого мурашки.

И вдруг — странное, дурацкое чувство. Теплое, вопреки всему. А что, если это шанс?

— Но, — он улыбнулся, — я верю: среди вас есть те, кто справится. И даже превзойдет ожидания.

Отметила, что улыбка ему идет. Но, честно, похож на мужчину с обложки журнала. Вроде красив, но слишком искусственный.

Собрание закончилось. Мару поймала мой взгляд, тихо сказала:

— Ну что, Олли. Похоже, твой маленький шаг только начинается.

Я кивнула. В голове уже крутились цифры, сроки, возможные ошибки.

Звонок телефона прервал размышления. На экране — «Кайл».

— Да?

— Олли, — он всегда звал меня полным именем. — Ты забыла, что сегодня ужин с родителями? В семь.

Я закрыла глаза. Точно. Забыла. Все вылетело из головы.

— Прости. Не отметила.

— Ты в порядке?

Беспокоится? Попыталась вспомнить, когда это было в последний раз. Не вышло. Наверное, показалось.

— Да. Буду вовремя.

Нажала отбой. Руки слегка дрожали. Ужин с родителями. Еще один спектакль в роли «счастливой жены».

Взгляд упал на фотографию в рамке. Я взяла ее, повертела в руках. Потом перевернула лицом вниз. Пусть лежит так, как напоминание. Или как вызов.

Часы на стене отсчитывали минуты до вечера. Я открыла новый документ — уже по новой системе — и попыталась сосредоточиться.

— Олли! — голос Джан раздался у самого уха. — Отчет по проекту новых приложений? Начальник хочет его к концу дня. И учти — теперь все по новым стандартам.

— Сейчас найду.

— И кстати, — она задержалась в дверях, — не забудь про ужин. Все знают, как его родители любят пунктуальность.

«Его» засело в голове. Его родители, его квартира, его машина, его нормальная жизнь. А что имела я? Жалостливые взгляды и работу бухгалтера. Ах да. Еще низкую самооценку. Пожалуй, это главное достижение.

Я кивнула, не поднимая глаз. Когда она ушла, откинулась на спинку кресла и закрыла лицо руками. Пять часов до ужина. Пять часов, чтобы собрать себя по кусочкам. В прошлый раз я собирала себя десять лет, и до сих пор не собрала.

Телефон пискнул. Мару:

«Если что — я в соседнем кафе. Спасу от семейного ада. Просто подмигни».

Я улыбнулась по-настоящему. Не оттого, что здесь сплетни быстрее, чем я пью кофе. А потому что Мару всегда за меня. Даже если весь этот гребаный офис — против.

Может, не все так плохо. А может, просто показалось.

Вечером будет ужин. Но это потом. А пока — пять часов.

Пять часов, чтобы просто дышать.

Глава 2. Прошлое

В этот день я отпросилась с работы пораньше. Сказала — голова болит. Врать не пришлось — от волнения кружилось все внутри и слегка подташнивало.

Забежала в кондитерский, взяла большой торт с кремовыми розами. Кайл такие любил. Я — нет. Но разве это важно?

Шампанское — хорошее, мы уже не студенты. И розовые стикеры зачем-то купила. Дурацкая идея — я знала, но остановиться не могла.

По дороге домой смотрела на этот розовый прямоугольник и думала: почему розовые? Срок был маленький, я не знала, кто там. Но была уверена — дочь. Почему-то розовый.

Дома зажгла свечи. Руки дрожали. Не только они, я вся. Поставила два бокала, надела темно-синее платье — то самое, с вырезом, под которым он любил проводить пальцами. От этой мысли я улыбнулась. Волосы уложила, оставила распущенными. Подкрасилась. Стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению, как дура. Уже скулы болели от напряжения.

— Олли, ты будешь мамой.

Сказала вслух — и сама испугалась. А потом засмеялась. Страшно и сладко одновременно.

Кайл пришел в одиннадцатом часу. Хмурый, усталый. Пиджак даже не повесил — бросил на спинку стула, и я сразу поняла: у него проблемы. А я здесь с тортом, со своими дурацкими стикерами и радостью, которая сейчас явно не вовремя.

— Что празднуем? — спросил он, даже не глядя на стол.

— Есть повод.

— Повод?

Я отрезала кусок торта. Руки дрожали, нож ходил ходуном. Из крема торчал розовый стикер — я полчаса рисовала эту малышку. Голова кружочком, руки палочками. Смешно. Господи, как смешно. А мне ведь не восемнадцать.

— Олли, это что? — он, наконец, посмотрел на стикер.

— Открой.

Он развернул. Смотрел долго — но как будто сквозь. А потом поднял на меня глаза.

Сначала я ничего не поняла. Растерянность — это нормально, я и сама растерялась, когда тест показал. Но потом он понял. И в его глазах появилось что-то другое. Не радость. Не удивление. Что-то тяжелое, чужое.

Ужас.

Мы молчали. Я следила за стрелкой часов, висящих сзади Кайла. Пять минут. А я все еще перевожу взгляд с его глаз на часы и обратно. По ощущениям — вечность. Не могу больше ждать.

— Ты будешь папой, — выдохнула я.

Улыбалась. А внутри все оборвалось. Потому что он не улыбнулся в ответ.

Он медленно встал. Или у меня мир замедлился, как в видео, когда хочешь детально рассмотреть все. Выходит из-за стола, подходит к двери и выходит, даже не обернувшись.

Я осталась одна. Смотрела на его нетронутый бокал, на свечи, на торт, который начал оседать под собственной тяжестью. Ждала чего-то. Может, чуда. А может, ничего не ждала.

Минуты тянулись, потом часы. Свечи догорели. Шампанское выдохлось. Я сидела в темноте, обняв колени, и смотрела в одну точку. Она плыла, а я ловила. Странно: глаза сухие.

Потом взяла бутылку и выпила. С горла. До дна.

Он вернулся под утро.

Я услышала, как щелкнул замок. Этот звук врезался в тишину, как пощечина. Потом шаги в коридоре — тяжелые, пьяные. Он споткнулся о мои туфли, те самые, что я скинула вчера, когда прибежала счастливая и уставшая от собственной глупости. Выругался. Тихо, матом.

Я сидела на кухне. Все еще в том же темно-синем платье, которое выбирала специально для него. Волосы растрепались, тушь, наверное, потекла, но мне было плевать. В руке — пустая бутылка из-под его шампанского, выпитая залпом. Смотрю на нее — мы похожи. Я тоже пустая.

За окном серело небо. Город просыпался — где-то лаяли собаки, где-то хлопнула дверь машины. Нормальные люди начинали свой день, а я сидела в темноте и ждала, когда войдет муж.

Он вошел.

Я подняла глаза и замерла.

Рубашка на нем была та же, в которой он ушел вчера. Белая. Дорогая. Я ее гладила позавчера, стоя у доски, и думала о том, как мы будем стареть вместе. Но сейчас на воротнике, у самой шеи, цвело пятно. Ярко-малиновое. Чужая помада.

Я смотрела на это пятно и чувствовала, как внутри что-то отмирает. Не с болью — тихо, беззвучно. Просто перестает быть.

Странно. Раньше думала: буду кричать, устраивать истерики. А я молчала и делала выводы, а еще размышляла. Будет ли он оправдываться, когда проснется? Изменит ли свое решение? Скажет ли «извини»?

Я ждала, что он посмотрит на меня. Хотя бы мельком. Хотя бы украдкой. Но он небрежно скинул туфли посреди коридора и прошел в спальню. Потом рухнул на кровать так, что заскрипели пружины. Через минуту я услышала храп.

Я перевела взгляд на стол. Там стоял бокал — тот самый, из которого хотела с ним чокнуться. Я опрокинула его час назад, когда вставала за бутылкой. Он упал и разбился. Осколки валялись на полу — острые, прозрачные, красивые в своем равнодушии.

Смотрела на них и думала: вот так и я. Острая, прозрачная и никому не нужная.

Потом перевела взгляд на окно. За стеклом серело утро. Город просыпался, люди пили кофе, слушали радио, строили планы. А я сидела в темноте, в том же платье, с пустой бутылкой в руке, и смотрела в одну точку. Она больше не плыла.

Мир не рухнул. Он просто остановился.

Проснулся он поздно. Вышел на кухню бледный, с тяжелой головой. Налил воды. Пил медленно, глоток за глотком, стоя спиной ко мне.

— Кайл.

Не обернулся.

— Кайл. Поговори со мной. Пожалуйста.

Поставил стакан в раковину. Громко, но тот не разбился. Обернулся. Лицо — помятое после сна, слегка отекшее. Мне стало его жаль.

— О чем нам говорить, Олли?

Если бы голосом можно было резать колбасу, вышли бы идеальные куски. Каждая буква, как порез. Глубокий. До мяса. Как будто я спросила, что на ужин. Это всего лишь чья-то жизнь.

— О ребенке! — закричала я. — О нашем ребенке! Ты ушел, ты всю ночь…

— Я был в шоке. Мне надо было подумать.

«А я не была?»

— Всю ночь думал? — голос дрожал внутри, снаружи — кричал. — С чужой помадой на воротнике?

Он промолчал. Даже не посмотрел на воротник. Выпил воду залпом, и его взгляд упал на мой живот — как на раздражающую дверцу шкафа.

— Мы не готовы.

Я смотрела на него, как ребенок, которого обманули. Он не обещал. Я сама решила, что ему это нужно. Не нужно. Дура.

— Что?

— Денег нет. Квартиры нет. Ты карьеру начала. Я — тем более. Это… несвоевременно.

Каждое слово падало в тишину, камень за камнем. А я ходила, собирала, ломала ногти.

— Мы справимся, — сказала я. Сама не веря, но пытаясь. — Люди справляются. Вместе.

— Не будь наивной.

Я знала этот тон. Так он говорил, когда я потеряла кошелек. Кайл в ярости.

— Ребенок — это не щенок. Двадцать лет ответственности. Мы загубим себе жизнь. Оба.

Он подошел к столу, взял тот самый розовый стикер, где я рисовала дочку. Голову кружочком, руки палочками. Смял в тугой шарик и выбросил в ведро, глядя мне в глаза.

Я смотрела на его пустую ладонь. На ведро. На свой дурацкий рисунок, который только что перестал существовать. И не верила. Думала, что это кошмар и я сплю, пока не ощутила мокрую каплю на груди.

Я нашла ее пальцем. Мокро. Улыбаюсь.

Ведро было пластиковое, белое, с откидывающейся крышкой. Я сама его покупала в супермаркете год назад, когда мы въехали. Выбирала под цвет кухни. Глупо. Кому какое дело, какого цвета ведро, в которое потом полетит твоя жизнь?

Стикер упал лицом вниз. Моя дочка — головой в мусор. Я смотрела на эту белую крышку и думала: туда же пойдут очистки от картошки, яичная скорлупа, кожура от бананов. Чайные пакетики. Использованные салфетки.

А сейчас там лежит она. Вперемешку с мусором.

Почему-то это добило сильнее, чем все его слова. Сильнее, чем помада на воротнике, храп из спальни и даже смерть матери.

Я смотрела на ведро и не могла отвести взгляд. Там, под крышкой, в темноте, лежала моя девочка, но я ничего не могла сделать. Даже достать и похоронить по-человечески. Только смотреть.

Просто мусор.

Просто ошибка.

Щеки покрылись водой. Я не сразу поняла, что плачу. От этого было унизительнее всего. Только конвульсии — откуда-то из груди, где раньше была капля.

— Есть простое решение, — сказал он, глядя в ведро, не на меня. — Современное. Безопасное. Ты сделаешь аборт. Забудем эту ошибку. И продолжим жить как раньше.

Слово «аборт» ударило в грудь. Кажется, я ощутила его в спине, хотя стояла лицом к Кайлу.

— Ошибку?

— Да. — Он, наконец, посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было злости или ненависти. Только удобная, спокойная жестокость. — Ошибку. Сделай это, Олли. Для нас. Или ты хочешь растить его одна? Без отца? В нищете? Ты на это готова?

Это был не вопрос. Ультиматум. Хотелось сделать выбор, но его не было. Кайл не дал его. Даже иллюзию выбора — не дал.

Он поставил меня между ним и ребенком, и знал, что я выберу. Потому что помочь некому. Мать умерла, отец спился, других родственников нет. Я одна. У меня есть только он.

Мое божество. Кайл Варге.

Я посмотрела на ведро, на смятый стикер, на торт, который уже заветрился, на свечи, которые догорели вчера. И умерла. Живые тоже бывают мертвыми. Просто по-другому.

Тишина была долгой. Я даже не знаю, сколько так просидела — минуту, пять, вечность.

— Хорошо, — сказала я.

Вру. Говорила не я. Другая Олли. Вчерашнюю — только что убили. Без оружия или яда, всего одним словом — аборт.

— Я сделаю.

Я сказала это не потому, что поверила ему. А потому, что в тот момент поняла: того человека, от которого я хотела этого ребенка, больше нет. Он исчез вчера вечером, когда вышел за дверь. Потом перестал существовать, когда сказал это. Но может, его никогда и не было.

Как и вчерашней Олли. Она сгорела вместе со свечкой.

Он кивнул удовлетворенно и вышел.

Я слышала его шаги — сначала по коридору, потом скрипнула дверь спальни. Щелчок — он лег. Через минуту, наверное, уже спал. Спокойно. Без снов. Без меня.

А я осталась сидеть. В комнате было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне, и часы тикали на стене. Я их ненавидела всегда — этот мерный, тупой звук. Тик-так. Тик-так. Будто жизнь уходит, а ты даже не заметила.

За окном серело утро.

Смотрю на небо — серое, плоское, равнодушное. Таким же было его лицо, когда он говорил про «простое решение». Таким же был его взгляд, когда он смотрел на мой живот, как на мебель.

Город просыпался.

Я видела, как зажглись окна в доме напротив. Кто-то включил свет на кухне — молодая женщина, кажется, мы иногда сталкивались магазине «На углу». Она наливала чай. Муж подошел сзади, обнял, поцеловал в макушку. Она засмеялась.

Я смотрела на них и не чувствовала ничего. Мертвые не умеют чувствовать.

Ни зависти. Ни злости. Ни боли. Пустота была такой плотной, что я могла бы потрогать ее руками. Сижу, смотрю в окно, а внутри — только гул, как после взрыва, когда закладывает уши.

Только тише.

Я не искала решения или виноватых. Просто факт. Просто смерть. Просто я.

Где-то там, в этом просыпающемся городе, люди ехали на работу, пили кофе из картонных стаканов, слушали радио, злились на пробки, строили планы на вечер. Жили.

А я сидела в темноте, в том же дурацком платье, с пустой бутылкой под столом, и смотрела, как они живут.

Я не знала, сколько просидела так. Может, час, может, два. Солнце поднялось выше, тени стали короче, а я все сидела. Тело затекло, но шевелиться не хотелось. Казалось, если я встану — что-то случится. Мир сдвинется или я рассыплюсь. Или все сразу.

В голове было пусто. Ни мыслей, ни планов, ни надежд. Только одно — как заноза, которую не вытащить:

Кайл знал.

Он знал, что я сделаю. Знал, что выбора нет. Знал, что я одна. И ничего не изменил. Просто кивнул удовлетворенно и ушел спать на кровать, где скрипят пружины. Наверное, им тоже больно.

Я смотрела на часы. Тик-так. Тик-так.

Ему все равно.

Глава 3. Настоящее

Собрание закончилось. Люди выходили из конференц-зала, перешептывались, кто-то уже строчил в телефоне — наверное, сливал новости знакомым. Я смотрела на них. Новости здесь разносятся быстрее, чем мой мозг успевает их переварить.

Я шла к своему столу и чувствовала спиной взгляды. Новый директор. Новая система. Новые возможности. Когда-то я в них верила и думала, что возможности открываются тем, кто их заслуживает. Теперь знаю: возможности — это просто другое название для проблем, которые еще не случились.

Или старые проблемы, только с другой стороны.

Мару догнала меня у лифта, схватила за локоть. Я даже не слышала, как она подошла. Наверное, я вообще ничего не слышала последние полчаса. Была где-то не здесь.

— Эй. Ты как?

Я моргнула. Слова доходили медленно, будто в уши положили вату и протолкали до самой перепонки. Несколько секунд — и только тогда я поняла: она спрашивает. Беспокоится. Смотрит так, как смотрят на больных или на очень уставших.

— Нормально.

— Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь.

— Не упаду.

Она посмотрела на меня. Прищурилась. Потом вздохнула — тем особенным вздохом, каким вздыхают, когда понимают, что человек не скажет правды, даже если ее пытать.

— Ладно. Я в кафе, если что. Тот же столик у окна. — Она сжала мой локоть. — Просто подмигни и я приду.

Я кивнула. Знала, что придет. Мару из тех, кто приходит — даже когда не просят, даже когда уже поздно. Это врожденное качество. Жаль, не все его имеют.

Она ушла, а я осталась стоять у лифта, глядя на закрывшиеся зеркальные двери. В них отражался коридор, лампы дневного света, пожарный щит с красным ящиком. И я — маленькая, серая, с растрепанными волосами и пустыми глазами.

Мару хорошая. Слишком хорошая для этого офиса, как, впрочем, и для меня. Иногда кажется, она дружит со мной из жалости. Потому что я та, кем она боится стать в будущем. А иногда — что без нее я бы уже развалилась. Рассыпалась на кусочки прямо здесь, у этого лифта, и никто бы даже не заметил. Подмели бы и выкинули в ведро.

Пригладила волосы. Провела ладонью по затылку, пытаясь пригладить то, что давно уже не приглаживалось. Не помогло. Плевать. Пусть торчат.

В голове было пусто — только гул, как тогда — тем утром, когда я сидела на кухне и смотрела на осколки разбитого бокала и думала, что вот она — моя жизнь. Стеклянная и разбитая.

В детстве я разбила фарфоровую чашку и пыталась приклеить кусок. Получилось. Но со временем он снова отклеился. Обманывать себя можно. Но зачем?

«Не думай об этом», — сказала я себе. — «Работай».

Работа всегда спасала. От мыслей, воспоминаний, от необходимости думать о том, что будет завтра. В цифрах было чисто и правильно. Там не было места чувствам, только сухие столбцы и выверенные формулы. Если ошиблась — переделала. Если переделала — молодец. В жизни так не работало. Ни разу.

Я села за стол, включила монитор и открыла таблицу.

Цифры — они честные. Они не врут, не предают, не уходят в ночь с чужой помадой на воротнике. Они всегда такие, какими ты их сделал. Никаких сюрпризов или иллюзий. Только точность.

Пальцы сами находили нужные клавиши, глаза скользили по строкам. Я не думала о том, что делаю — просто делала. Тело работало на автомате, пока голова была где-то далеко. Или нигде.

Час. Два. Три.

Время перестало существовать. Остались только цифры, строки, ячейки. Я могла бы сидеть так вечность — считать, проверять, перепроверять. Пока не отсохнут пальцы, не погаснет монитор и не закончится этот мир за окном. Пока я, к черту, не ослепну.

А потом я навела курсор на ячейку.

Квадратную, розовую. Она просто жила в мониторе, потому что так были настроены цвета в таблице. Смотрю на нее и не могу оторваться.

Розовый.

Почему розовый?

Я не могла знать, кто там. Срок был совсем маленький. Врачи сказали: еще рано, нужно ждать, делать анализы и просто набраться терпения.

Но я была уверена. Внутри, где-то глубоко, там, где не работают никакие анализы, я знала точно — дочь.

Почему-то розовый.

Я смотрела на экран и видела не цифры. Видела стикер. Свой дурацкий рисунок, который рисовала полчаса, выводя кривые линии и думая: «Господи, какая же я счастливая». Голову кружочком, руки палочками. Малышку, которой так и не суждено было родиться.

Он был там, в ведре. Тот стикер. Вперемешку с очистками, яичной скорлупой, использованными салфетками и остальным мусором. Моя дочь — в мусорном ведре. Потому что так решил Кайл. А таких, как я, называют сообщниками, пусть и под «давлением».

Я моргнула. Несколько раз.

Нажала delete. Стерла всю таблицу до последней цифры. И начала заново.

— Олли.

Голос выдернул из цифр. Я дернулась, и у меня свело шею. В дверях стояла Джан: руки скрещены на груди, голова чуть наклонена. Смотрела странно — не как обычно, не с привычным ядом, а с любопытством. Как будто я была новым экспонатом в музее, например, костью мамонта.

— Чего тебе?

— Директор вызывает.

Слово «директор» долетело не сразу. Сначала — просто звук. Потом — смысл. Потом — вопрос.

— Зачем?

— А я похожа на его секретаршу? — Она усмехнулась, но в глазах осталось то странное любопытство. — Иди. Не заставляй начальство ждать. У нас и так с дисциплиной проблемы.

Последняя фраза — для меня. Чтобы не забывала, кто здесь главная, и не расслаблялась. Но когда я проходила мимо, она тихо добавила:

— И причешись. А то выглядишь как… — она недоговорила. Да это было и не нужно.

Я не обернулась, но спину все еще прожигал ее взгляд.

В туалете я посмотрела в зеркало. Волосы растрепались, под глазами темные круги — такие глубокие, что их можно было бы копать лопатой, на блузке — пятно от кофе, которое я пролила утром. То самое, двойное: одно вчерашнее, одно сегодняшнее. Как напоминание о том, что я даже кофе не умею пить аккуратно.

Я смотрела на себя и не узнавала. Кто эта женщина? Где та Олли, которая улыбалась своему отражению десять лет назад? Которая красилась перед зеркалом, стоя в темно-синем платье, и думала: «Сейчас он придет, и все будет хорошо»?

Где она?

Она сгорела вместе со свечкой. Отправилась в ведро вместе с розовым стикером и надеждой на то, что можно быть счастливой просто так, без оглядки, без цены.

Нельзя. Это миф, что жизнь бесплатная. Мы платим за все. За каждый вдох.

Я поправила волосы. Провела пальцами меж прядей — просто так, нервно, как делают, когда не знают, что делать с руками. Маникюра все равно нет, косметички — тоже. Выдохнула.

И пошла.

Кабинет директора был в конце коридора. Стеклянные двери, жалюзи приспущены, но сквозь щели видно — он сидит за столом. Не в кресле, а на краю, расслабленно, с чашкой в руке. Ждет кого-то. Или просто пьет кофе и думает о чем-то своем.

Я постучала.

— Войдите.

Он поднял глаза, когда я вошла. Посмотрел внимательно. Обычно так смотрят на людей, про которых уже что-то знают или хотят узнать. Ставлю на первое.

— Олли Варге, проходите. Садитесь.

Официально. Давно ко мне так не обращались. Без «Олли», без «девочки мои», как любила Джан. Официально — Олли Варге. Как в документах. Как в отчетах.

Стало неуютно, но я и не дома. Дома тоже неуютно — какая тогда разница.

Села в кресло напротив: мягкое, кожаное, дорогое. Такое, в которых обычно сидят и ждут приговора или подписания контракта. Контракт вряд ли светит. По крайней мере, не мне и не сегодня.

На столе стояли две чашки. Одну он пододвинул ко мне.

— Кофе. Настоящий. Не бойтесь, я не кусаюсь.

Я в этом не уверена.

Взяла чашку, понюхала. Пахло шоколадом и чем-то пряным, что я не могла определить. Не так, как та бурда, которой нас травили годами. Дорогой кофе для особых случаев и разговоров, которые что-то значат.

— Спасибо.

— Не за что.

Он смотрел на меня, как ученый на подопытного. С интересом и жалостью. Оскорбило меня это? Нет. Мне плевать.

— Я просмотрел ваши отчеты за последний год.

У меня внутри все сжалось. Тот самый холодный ком, который появляется, когда ждешь удара. Я закусила нижнюю губу — едва заметно, но он мог заметить. Он вообще много замечал.

— Да?

— Вы единственная в бухгалтерии, у кого нет расхождений. Ни одной ошибки.

Я молча смотрела в чашку. Кофе пах хорошо: вкусно, изысканно. Как будто меня покупали за этот запах, и цена уже была назначена. Я ее еще не знала, но скоро узнаю.

Но если продаваться — то только за такой хороший кофе.

— Это редкое качество, Олли. — Он отпил кофе. — Люди обычно ошибаются. Спешат, недосматривают, ленятся. А вы — нет.

Ошибаются. Да, знаю. Я ошиблась один раз. Решила, что меня можно любить, что ребенок — это радость, а Кайл будет счастлив.

С тех пор — ни одной ошибки. Ни в цифрах, ни в жизни. Потому что цена ошибки — дочь. Так дорого я еще ни за что не платила.

— Я просто стараюсь, — сказала я.

«Ну вот, Олли, продалась за кофе».

— Вы просто не позволяете себе ошибаться, — поправил он. — Это другое. Это характер.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно, без нажима. Как будто ждал, что я скажу что-то важное. Что-то, что объяснит, почему я такая. Что-то, что сделает меня понятной.

Ошибся.

Я ничего не собиралась ему объяснять.

В школе ненавидела делать работу над ошибками. Нужно было переписывать, подчеркивать неправильное другой ручкой. Сейчас я бы все отдала за это. Но пишем мы не в тетрадях.

— У меня к вам предложение, — сказал он. — Не как к бухгалтеру, а как к человеку, который умеет видеть картину целиком.

Меня хвалят? Видимо, кофе был правда дорогой.

— Какое?

— Я запускаю аудит всех отделов. Не официальный, внутренний. Мне нужны люди, которые скажут правду. Не ту, что удобно слышать, а ту, которая есть.

Он замолчал. Потрогал пальцами бороду — короткую, аккуратную, явно ухоженную. Я смотрела на этот жест и думала: у Кайла тоже была привычка — потирать подбородок, когда врал или когда нервничал. Или когда хотел, чтобы я поверила.

— Вы готовы мне ее сказать, Олли?

Я смотрела на него: на его спокойное, уверенное лицо, на руки, которые держали чашку. У Кайла тоже были красивые руки и такое же спокойное лицо. Тоже говорил правильные слова. Правильные, но смертельные.

И мне теперь видеть это в каждом мужчине? Каждое движение проверять на сходство? Каждое слово взвешивать на тех же весах?

— Да, — сказала я.

Испугалась. Сама не знала, откуда это вырвалось. Я не планировала, не репетировала. Просто слово — и вот оно уже висит в воздухе между нами.

Опрометчиво. На меня не похоже.

Ну и черт с этим.

Он кивнул удовлетворенно. Прямо как Кайл тогда, когда я сказала «хорошо» и согласилась на аборт.

Я перевела взгляд ниже. Подкаченный пресс под обтягивающей сорочкой. Неплох.

— Тогда начнем. Ваша первая задача — маркетинг. Срок — неделя. Конфиденциально. Вопросы?

— Нет.

— Тогда пейте кофе. Остынет.

Моя цена стояла на столе в этой чашке. Я пила молча — он тоже молчал. И в этом молчании не было той тяжести, что с Кайлом. Не было ожидания подвоха или страха, что сейчас что-то случится.

Но и легкости не было.

Было другое: внутри что-то изменилось. Я не знала, как это назвать и не пыталась.

Когда вышла из кабинета, ноги дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы я это заметила. Прислонилась к стене в коридоре и закрыла глаза. Прислонилась затылком к холодной краске и просто стояла, пытаясь вспомнить, как дышать.

— Живая? — шепот Мару раздался откуда-то сбоку.

Я открыла глаза. Она стояла за углом, делая вид, что изучает график дежурств. Листок в ее руках был перевернут вверх ногами.

— Живая.

— И?

— И… кажется, у меня новая работа.

Хотела сказать другое: «Кажется, я только что продалась за чашку кофе» или «Кажется, я вляпалась в историю, из которой не выберусь». Но не стала.

Она присвистнула.

— Ого. А старая?

— Старая… была старая.

Она улыбнулась, но в глазах было беспокойство. Этот взгляд я знала — так смотрят на людей, которые вот-вот сорвутся. Или уже сорвались, но еще не упали.

— Ты как? По-настоящему?

Я не ответила. Потому что не знала.

Вместо этого посмотрела на резинку-провод на запястье. Утром она была напоминанием о том, что я решилась на маленький шаг. Что я меняюсь и все еще живая. Теперь — просто резинка. Кусок пластика, стягивающий кожу.

Как и я — просто Олли. Ни старая, ни новая. Та, что выжила. Пока.

— Иди уже, — сказала Мару. — Спасать буду по сигналу.

Я кивнула и пошла к своему столу.

Села. Посмотрела на перевернутую фотографию. Белая обратная сторона рамки смотрела на меня пустотой, как затянутое облаками небо перед дождем. Я думала, что перевернуть ее — это маленькая победа над прошлым. А теперь смотрела на эту белизну и не понимала: что дальше? Убрать совсем? Оставить? Зачем я вообще ее храню?

Потом посмотрела на часы.

Пять часов кончились.

Я даже не заметила, как они пролетели. Пять часов, которые я мысленно отвела себе на то, чтобы собрать себя по кусочкам, склеить из осколков. Так и не собрала.

Просто сидела и смотрела: на перевернутую фотографию, на монитор, на чашку из-под кофе.

В сумке лежала помада — старая, засохшая, я носила ее с собой годами. На всякий случай, который так и не наступал.

Я достала ее, покрутила в пальцах. Золотистый колпачок облупился по краям, на донышке — цена, написанная фломастером. Сто двадцать рублей. Переход у метро. Девять лет назад. Или десять.

Интересно, у той женщины, с помадой на воротнике, была такая же? Она тоже покупала ее в переходе, думая, что когда-нибудь пригодится? Тоже носила годами, ждала своего часа, примеряла перед зеркалом и стирала салфеткой, потому что «еще не время»?

Наверное, у нее час настал.

А у меня — нет.

Я закрутила помаду обратно, сунула в сумку. Встала.

Подошла к зеркалу у выхода — большому, в полный рост, с потертыми краями и парой трещин в углу. Посмотрела на свое отражение.

Та же Олли. Та же серая мышь с темными кругами под глазами и вечно растрепанными волосами.

Только внутри — что-то другое, то, чему я пока не могла подобрать названия. Не надежда — надежду я похоронила давно. Не страх — страха было столько, что он уже не помещался. Может быть, злость. Обычная человеческая злость на то, что жизнь сложилась не так, как я хотела.

Или просто усталость. Такая сильная, что уже все равно.

Пальцы сами потянулись к волосам. Я дернула резинку — волосы упали на плечи тяжелыми прядями. Как утром. Как тогда, когда я шла на работу и думала, что маленький шаг уже сделан, что все изменится, что стоит только захотеть.

Глупая.

Маленьких шагов не бывает. Есть только пропасти. Или ты перепрыгиваешь, или падаешь. А если падаешь — лежишь и смотришь в небо и думаешь, зачем вообще пыталась.

Я надела пальто — старое, кашемировое, купленное еще в те времена, когда мы с Кайлом только поженились. Оно еще пахло домом, который когда-то был нашим, а теперь стал просто территорией, где мы спим в одной кровати и делаем вид, что все нормально.

Взяла сумку и пошла к лифту.

За стеклянными дверями уже горели фонари — желтые, уютные, какие-то слишком правильные для этого города. Город готовился к ночи, люди спешили домой — в тепло, к семьям, к детям, к ужину, который их ждал. А я готовилась к ужину, который не ждал никого.

Кайл ждал. Но это другое. Он ждал не меня, а жену. Удобную, послушную Олли, закрывающую его потребности. Человека, который сядет в машину, доедет до его родителей, улыбнется его матери и сделает вид, что все хорошо.

Телефон пискнул. Сообщение от него:

«Через пятнадцать минут буду у офиса. Выходи».

Я посмотрела на экран. Потом на свое отражение в темном стекле лифта — размытое, почти незнакомое, с глазами, в которых ничего не читалось.

— Ну что, Олли, — сказала я себе так тихо, что сама прислушивалась. — Спектакль начинается.

Я была Джульеттой. Той самой, из пьесы, которая ждала своего Ромео и верила, что любовь победит все. Когда-то я верила в любовь, в счастливый конец и яркую жизнь.

Я тоже умерла из-за него. И чем не Джульетта? Ах, да. Мне тридцать пять.

Двери лифта открылись.

Я вошла.

И поехала вниз — туда, где меня ждала моя жизнь, от которой я так и не смогла убежать даже за пять часов.

Глава 4. Прошлое

В голове крутилось: «Мы не готовы». Не мои слова. Его.

Я не спорила, не доказывала. Просто проглотила, как комок, который застрял где-то посередине и не двигался дальше. Иногда мне кажется, он до сих пор там. Лежит где-то внутри и ждет, когда я перестану дышать, чтобы наконец сдвинуться.

Аборт.

Это слово звучало как приговор. Как обвинение, под которым нет подписи, но оно уже висит на тебе, и ты не знаешь, как его снять.

Я молчала. Потому что люди всегда найдут, за что осудить. А объяснять никому не надо — мамы нет давно, а Кайл… Кайл теперь не муж, а хирург. Тот, кто режет не спрашивая. Если бы спросил, было бы больнее. Пожалел?

Три дня прошли как в тумане. Я почти не вставала — только в ванную, только по нужде. Кайл приносил еду, ставил на тумбочку и уходил. Молча. Как в больнице. Только медсестра из него никакая. Есть не могла — кусок в горло не лез. Я и слово «аборт» существовали в одном пространстве, но отдельно друг от друга. Я еще не соединила их в одну жизнь. Не хотела соединять.

Думала: если не соединять, то ничего и не было. Просто слова, страшный сон, от которого можно проснуться.

Боялась, что, если соединю — обратного пути не будет. Что слово станет делом, а я перестану быть просто женщиной с проблемой и стану женщиной, которая это сделала.

В Ворде можно нажать «отменить» и вернуть все назад. А здесь — пустота. И каждая ошибка теперь тянется за тобой, как длинная тень. Вспомнила, как выглядит кнопка delete. Стрелочка влево. Кто решил, что влево назад, а вправо вперед? Я хотела спорить, но в голове была лишь эта чертова стрелка.

Я бы все отдала, чтобы жизнь была как Ворд. Чтобы можно было выделить ошибку и нажать delete. Чтобы не болело.

Мне хотелось с кем-то поговорить. Просто услышать чужой голос, который скажет: «Ты справишься» или «Я с тобой». Или хотя бы: «Я не знаю, как правильно, но я рядом».

Но рядом была только я. И розовый стикер, который уже лежал на дне мусорного ведра, под кожурой и остывшим кофе.

Кайл молчал. Сказал — дает мне время подумать. Но молчание — это не время, а способ сломать. Я ждала помилования, он ждал, когда я сдамся. Выигрывало время, то есть Кайл. Время всегда на его стороне. У него есть работа, друзья, родители, будущее. А у меня — только тишина и тошнота по утрам. Даже звучат одинаково. Тишина и тошнота. Два моих главных спутника.

По утрам меня тошнило. От беременности, от мужа, от запаха его одеколона, который оставался на подушке. От всего сразу.

Но на душе было хуже, чем от тошноты. Потому что тошнота проходит, а это — нет.

Я проснулась от скрипа двери. Открыла глаза: Кайл.

Ладонь сжалась в кулак. Тело не предало — даже не дернулось.

— Милая, ты проснулась?

Обращение не ко мне. Молчу, не поворачиваюсь.

Кайл не привык к такому — знаю, злится. Шаги тяжелые, сбитые. Пьян. Наклонился, гладит по волосам. По моим. Которые еще чистые. Меня начинает тошнить — перегар заполнил комнату, меня, все.

Кроме волос, они пока держатся. Хоть что-то во мне остается чистым. Хоть что-то он не смог запачкать. Волосы моют, сушат, красят. А душу не отмоешь. Она уже навсегда с этим запахом.

Скинула одеяло, тапочки искать не стала. Бегом в ванну. Выворачивает. Потом еще раз. И еще.

Стою, держусь за край раковины. В носу — запах алкоголя. Липкий, знакомый до тошноты.

И вдруг вспомнила отца: запах водки, угрюмое детство, синяки на мамином теле всегда разные. Синие, малиновые, зеленые. Время решало их цвет. Оно много что решает. Время решает, когда тебе тошнить. Время решает, когда придет Бренда. Время решает, сколько еще можно тянуть. Только не решает главного.

А главное — это я сама. Но про меня время забыло.

Меня снова рвет.

Умылась. Стою, смотрю в зеркало: бледная, появились скулы. Не те, что рисуют куклы. Другие. Помятая, домашняя футболка с пятном от чая и разбитая душонка.

Выходить не хочу. Там Кайл. Там перегар. Там аборт.

Сижу на краю ванны уже долго. Обидно. Не пришел, не спросил, как я.

Проиграла в голове диалог.

— Как ты?

— Хочу умереть.

Я бы так не сказала, смелая только в мыслях. Там же живет и идеальный Кайл.

Умылась снова. Вышла. Тошнота отпустила — только не душевная. Та никуда не уходит.

Осторожно открыла дверь, прислушалась. Слишком тихо. Это пугало больше, чем храп, и это «милая» било по перепонкам.

Прошла в комнату, заглянула. Спит на нашей кровати, в грязных вещах. Но на этот раз — с чистым воротником.

Я смотрела на него и пыталась понять: когда он стал чужим? Или всегда был? Может, я вышла замуж за иллюзию, а он просто ждал, когда она рассыплется.

Дождался. Рассыпалась. Теперь сидит и смотрит на осколки. Интересно, ему нравится то, что он видит? Или ему все равно, как и всегда?

Интересно, он вообще знал, на ком женился? Знал, что я не умею готовить его любимые блюда? Знал, что я боюсь темноты или что хочу дочь? Наверное, нет. Ему нужна была губка. Все впитать, и ничего не возразить.

В зале был диван. Легла там.

Еще один вдох перегара — и я вернусь в ванну.

Телефон звонит в третий раз. Ксавьер. Мой директор, которому я сказала, что заболела.

Не соврала. Три дня не выхожу на работу, три дня лежу и смотрю в одну точку. Скоро вылечусь. Выйду. Кайл умеет лечить. Лечит молчанием, перегаром и тем, что не приходит.

Я все ждала: может, утром он откроет глаза, посмотрит на меня и скажет те слова, которые я придумала за него. Слова, которые должны быть в кино, в книгах, в любой другой жизни, только не в моей. Возможно, даже в параллельной.

«Я дурак. Прости меня. Не делай этого. Это наш ребенок».

Прокручивала эту сцену сотни раз. Его голос, глаза, руки, которые обнимут меня, и все будет как раньше. Даже лучше, чем раньше. Вспомнила запах его тела. Мне нравился его одеколон раньше, потом, как отрезало.

Я открыла глаза. Посмотрела в сторону спальни. Тишина.

Кайл спал пьяный в стельку, развалившись на спине, с открытым ртом и руками, раскинутыми в стороны. Ему снилось что-то свое. Наверное, прекрасные единороги или та, с малиновой помадой или просто ничего.

А я лежала в другой комнате, смотрела в потолок и считала трещины. Прислушивалась к себе: не тошнит ли? Пока нет. Но я знала — скоро начнется. И я должна быть готова бежать в ванную. Посмотрела вниз на тапки — на месте. Я на месте. Только непонятно зачем.

Тело ждало команды, а душа уже не ждала ничего. Ни пробуждения, ни его слов. Я знала, кто он, но боялась произнести это вслух. Озвучить — значит признать свою беспомощность. А это страшно.

Я не хотела, чтобы он просыпался. Да и видеть его тоже.

Стала искать точку опоры — чтобы не свихнуться. За что-то зацепиться, пока мир рушится.

Одно детское воспоминание: я, мама и отец в парке аттракционов. Солнце, мороженое, я смеюсь. Хорошо. Улыбнулась даже. А следом — вечером отец напился, избил маму.

Плохая опора.

Я открыла глаза — снова вернулся Кайл. Закрыла: отец бьет маму. Что хуже?

Раздался настойчивый стук в дверь. Не хочу вставать, сил нет.

Снова стук.

Ладно. Хорошо, что не тошнит.

Пошла открывать. Смотрю в глазок — хозяйка квартиры. Черт. Деньги за аренду, а Кайл спит, в квартире перегар и урна забита бутылками из-под спиртного.

Открываю и чувствую, как тошнота подкатывает. Нет, Олли, не сейчас. Жди.

Бренда вошла не здороваясь. Мерзкая, высокомерная женщина. Она прошла на кухню и села за стол. Из коридора вижу: ее взгляд на мусорном ведре. Надо его переставить, неподобающее место.

— Добрый день, Бренда! — натягиваю улыбку, но она не тянется.

— Олли, у тебя все хорошо?

Неужели на лбу написано, что у меня все ужасно? Молчу и улыбаюсь.

— Я пришла за деньгами. У вас просрочка в три дня. Кайл обещаниями кормит.

Хотелось провалиться сквозь этажи и землю. Чувствую, как бьется сердце. Забыла, что тошнило.

— Я… Я обещаю, завтра будут деньги.

Почему я это сказала? Откуда я их возьму?

— Он тоже обещал. Позавчера еще.

— Я найду. Бренда. Еще день.

— Не будет завтра денег — съезжайте.

Я кивнула. Ответить не смогла — в горле ком. Так и стояла, глядя в пол, рассматривая цветной линолеум.

Бренда обувалась целую вечность. Потом захлопнула дверь, а я смотрела на нее еще минут пятнадцать. Деревянная, старенькая. Говорят, дерево много что помнит. А эта дверь? Наверное, помнит.

За эти пятнадцать минут я успела умереть несколько раз. Сначала от стыда, потом от злости, потом от страха. А в итоге просто перестала чувствовать, и вот тогда смогла встать.

Деньги. Чертовы, грязные деньги.

Зашла в комнату, посмотрела на Кайла — пьяного, помятого. С рубашкой, вылезшей из брюк, и открытым ртом, в котором застыл чужой, тяжелый воздух.

Хотелось подойти, ударить, закричать, разбить что-нибудь. Стекло, тарелку, его голову — неважно. Лишь бы этот проклятый воздух перестал стоять стеной.

Но я стояла и смотрела, а потом молча вышла. Из комнаты. Из квартиры. Из этой жизни — хотя бы на минуту.

Схватила пальто, даже не застегнула. Ботинки натянула кое-как, пятка осталась снаружи. Плевать.

Дверь захлопнулась за спиной, и я выдохнула. Впервые за три дня.

Находиться там — пытка. Рядом с ним — пытка. Рядом с собой — тоже.

Я пошла в парк. Просто идти, дышать и быть там, где воздух пахнет не водкой, а сырой землей и холодом.

Ноги несли сами, а в голове пульсировало: «Не будет завтра денег — съезжайте».

Куда съезжать? К кому? Где взять деньги?

Я шла и не знала ответа. Знала только одно: обратно пока нельзя. Там Кайл. Там аборт, который я обещала сделать. Там жизнь, которую я выбрала и никак не могу отменить.

В парке было пусто. Скамейки мокрые, фонари горят тускло. Я села на ту, что подальше от света, поджала ноги, обхватила колени руками.

Вспомнила. Когда-то мы здесь сидели с Кайлом. Он с гитарой, я — рядом. Приложение неудачника.

Та Олли верила, что любовь — это навсегда. Что гитара по ночам — это не просто песни, а обещания. Что если сидеть вот так, на скамейке, прижавшись плечом, — то ничего плохого не случится. Глупая была Олли.

Я бы хотела к ней вернуться. Сесть рядом на ту скамейку, посмотреть на нее, влюбленную, глупую, живую — и ничего не говорить. Просто посидеть напоследок.

Смотрела на фонари. Они горели тускло, как будто тоже устали, как и я. Как весь этот город. Интересно, кто-нибудь еще сидит сейчас на скамейке и не знает, куда идти? Или я одна такая дура?

Вдалеке прошла женщина с собакой. Собака тянула поводок, хотела бежать, а женщина упиралась, тянула назад. Прямо как мы с Кайлом. Только она хотя бы знала, кого тянет.

Я просидела так долго. Не знаю, сколько прошло времени: может час, может вечность. Может жизнь.

Я не знаю.

Сидела, пока не перестала чувствовать холод. Пока не перестала чувствовать вообще ничего.

Я подняла голову. Посмотрела на небо: там не было звезд. Только серая мгла — пустая и безжизненная, как выпитая бутылка шампанского.

Надо возвращаться. Потому что бежать некуда.

Глава 5. Настоящее

Кайл подъехал ровно через пятнадцать минут. Я стояла у входа, прячась от ветра за колонной, и смотрела, как его машина паркуется прямо у дверей — на аварийке, как всегда. Он никогда не искал нормальное место. Считал, что правила не для него, как и во всем остальном.

Я села в машину. Запах ударил сразу — его одеколон, дешевый освежитель и что-то еще. Неуловимое, чужое. Или мне только казалось. Я уже перестала отличать реальность от паранойи.

— Пристегнись.

Его взгляд лежал на проходившей мимо блондинке. Красивая, ухоженная. Как бы сказала Мару: «На мурмулях».

Пристегнулась молча. Всегда пристегивалась. Зачем он это сказал? Фигура у нее хорошая, я оценила.

Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно на вечерний город, на витрины, на людей, которые спешили по своим делам. Нормальные люди. В нормальные жизни. В дома, где их ждут. Где они сами друг друга ждут.

Кайл включил радио. Какой-то попсовый хит, который крутили везде — в магазинах, в кофейнях, в лифтах. Я протянула руку и выключила.

— Что ты делаешь?

Его веко слегка задергалось. Пусть дергается, руку не убираю.

— Не хочу музыку.

Он хотел что-то сказать. Я видела, как дернулся кадык, как сжались губы. Но промолчал.

— Ладно, — выдохнул.

Я смотрела на него и не понимала: обычно он спорил по любому поводу. Ему важно было последнее слово, даже если оно ничего не значило. А сегодня — молчал. Может, чувствовал вину? Или просто устал. Или ему было все равно. Как и мне.

Мы подъехали к дому его родителей. Старая сталинка в центре, с высокими потолками, лепниной на фасаде и скрипучим лифтом, который пах сыростью и чужими жизнями. Ненавижу этот дом. Каждый раз, заходя в подъезд, чувствую себя провинившейся. Будто меня сейчас вызовут к доске, а я не выучила урок. К ее урокам я всегда была не готова.

Эльда открыла дверь еще до того, как мы позвонили. Стояла в проеме, сложив руки на груди, и смотрела на часы. Она всегда так делала — ждала у окна, высматривала, засекала время.

— Опаздываете, — сказала она вместо «здравствуйте».

— Пробки, мам, — Кайл чмокнул ее в щеку и скользнул внутрь.

Я застыла на пороге. Эльда смотрела на меня с ног до головы, потом с головы до ног. Ее взгляд задержался на моем пальто — старом, кашемировом, которое я купила еще до свадьбы. Оно было хорошим. Просто старое, как и я, наверное.

— Олли, раздевайся, — сказала она тоном, каким говорят «убери за собой».

Я разделась. Сунула ноги в тапки, которые для меня держали — старые, разношенные, с растоптанной пяткой. Чужие, как и я здесь.

На кухне гремел посудой Джозеф. Из столовой пахло жареным мясом, чесноком и чем-то сладким. Пирог, наверное, яблочный. Она всегда пекла шарлотку, хотя знала, что я не люблю. Ненавижу.

Я прошла в гостиную, села на диван. Тот самый. Я знала его правила: нельзя сидеть с ногами, нельзя ставить чашку без подставки, нельзя дышать слишком громко. Особенно мне.

Эльда принесла чай. Поставила передо мной на журнальный столик — даже не спросив, хочу ли я.

— Как работа?

Натянула очки, чтобы смотреть на меня в четыре глаза. Пусть смотрит. Я уже готова к замечаниям по блузке. Скоро вместо пятен будет дырка от ее взгляда.

— Нормально.

— Нормально — это как? Не уволят? — усмехнулась. В ее стиле.

Я взяла чашку, сделала глоток. Обжигающе горячо. Она всегда заваривала кипяток, будто проверяла меня на прочность. Язык обожгло, но я не подала вида. Это меньшее зло из всего вечера.

— Все хорошо, Эльда. Не волнуйтесь.

— Волнуйся, не волнуйся, а кризис на дворе. Кайлу повышение обещали, а ты…

Она махнула рукой, как отмахиваются от мухи. Но мух не было, комаров — тоже.

Я промолчала, сделала еще один глоток. Обжигающий, но уже терпимый. Со временем все становится терпимым. Кайл. Чай. Эльда.

Из кухни вышел Кайл с бутылкой вина. Поставил на стол, начал открывать. Шумно, с хлопком, с брызгами на скатерть.

— Осторожнее! — Эльда поджала губы. — Скатерть новая. Итальянская.

— Мам, расслабься.

Он сел рядом со мной. Настолько близко, что я почувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом вина, с запахом этой квартиры, с запахом моей тошноты, которая подкатывала к горлу.

Расстройство ЖКТ. Врач советовал посетить еще психолога. Он мне не нужен: я знаю все причины и следствия и все равно ничего не меняю.

Я сглотнула.

— Ну что, за ужин? — Джозеф вышел с огромным блюдом мяса. Поставил в центр стола, вытер руки о фартук. — Олли, как ты? Что-то бледная.

— Спасибо, хорошо.

— Хорошо она, — фыркнула Эльда. — Вон бледная, как стена.

Я дотронулась до щеки. Холодная. Или горячая. Я уже не понимала, тело жило своей жизнью, отдельно от меня.

Мы сели за стол.

Дальше был ритуал. Кайл наливал вино — оно пахло вишней и чуть горчило на языке, но я не чувствовала вкуса. Эльда раскладывала мясо по тарелкам — мне меньше всех, потому что «ты же следишь за фигурой». Не слежу. Плевать. Джозеф рассказывал про политику, про цены, про соседей. Я кивала в нужных местах, улыбалась в нужных местах, молчала во всех остальных. Под пальцами скользила холодная скатерть — я теребила ее край, считая про себя секунды до конца этого бесконечного ужина.

— А у нас во дворе, — говорила Эльда, — новые соседи. Молодые. Сразу ребенка завели. Хорошая семья. Он в банке работает, она в декрете. Счастливые.

Я смотрела в тарелку: мясо было сухим. Или я просто не чувствовала вкуса. Вилка нарезала, подносила ко рту, жевала — все на автомате. Жизнь — на автомате.

— Олли, ты ешь, — Эльда подвинула ко мне салат. — Хотя да, ты же у нас всегда мало ешь. Фигура дороже.

— Спасибо, я сыта.

Вашими словами. Вашим сыном. Так бы я сказала в другой жизни, но пока просто вежливость.

— Сыта она, — Эльда посмотрела на Кайла. — А когда уже внуков дадите? Десять лет прошло. Десять! Я уже не молодею.

Вилка звякнула о тарелку. Кайл замер. Я — тоже.

Он помнил. Я тоже.

— Мам, не начинай, — тихо сказал Кайл.

— А что начинай? Я бабушкой хочу стать! У меня здоровье уже не то, сердце шалит, давление, а вы все тянете. Думаете, вечные?

— Мама.

— Что мама? Я правду говорю. Вы не молодеете. Особенно ты, Олли. В твоем возрасте уже поздно рожать, между прочим.

«Между прочим». Я разложила эту фразу по буквам. Она перестала иметь для меня смысл.

Внутри что-то оборвалось, то самое, что я прятала все эти дни. Розовый стикер. Ведро. Его слова: «Мы не готовы». Ее слова: «Поздно рожать».

Сжала вилку до боли. Металл впился в ладонь — хорошо. Боль помогала не кричать.

Я подняла глаза, посмотрела на нее. Спокойно, мягко, тепло. Она заерзала, кажется ей дискомфортно.

— Мы работаем над этим, — сказала я.

Голос был приторным. Не знала, что так умею.

Эльда открыла рот, потом закрыла. Она не ожидала, ведь привыкла, что я молчу, глотаю, терплю. Теперь я понимаю Кайла — он слишком долго подчинялся, и вдруг Олли дурочка появилась.

— Ну… работайте, — пробормотала она и уткнулась в тарелку.

Вижу, как ей неловко. Странно.

Кайл смотрел на меня удивленно, как будто впервые увидел, словно я незнакомка и случайно зашла на чай. Возможно, так и было. Сегодня.

Я снова опустила глаза, но внутри что-то щелкнуло. Не так, как тогда, у зеркала. Тише, осторожнее. Но щелкнуло.

Дальше — чай. Пирог с яблоками. Разговоры о ремонте у соседей. О погоде. О политике. Я сидела, улыбалась, кивала. Внутри было пусто, только тошнота тихо ждала своего часа.

Когда мы уходили, Эльда поцеловала Кайла в щеку и сухо коснулась моей щеки своими холодными, сухими губами.

— Заходите чаще, — сказала она тоном, который означал «не заходите».

Я надела пальто, сунула ноги в свои ботинки. Свои. Не чужие. Хоть что-то.

Мы спустились в лифте молча. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Слабо, но дрожали.

Мы вырулили со двора его родителей, и я откинулась на сиденье, прикрыла глаза. В голове все еще звенел голос Эльды: «В твоем возрасте уже поздно». Я сжала губы, чтобы не ответить ей сейчас, задним числом.

Кайл молчал. Вел аккуратно, непривычно медленно. На светофоре задержался дольше, чем нужно, — я почувствовала, как он смотрит в мою сторону, но не открыла глаз.

— Она не просто так, — вдруг сказал он.

Я молчала.

— Мать. Она не просто так про детей. У нее… — он запнулся, и я все-таки посмотрела на него. В свете фонарей лицо казалось усталым, незнакомым. Пальцы сжимали руль так, будто он боялся его потерять. — У нее был выкидыш после меня. Она никогда не говорила, но я знаю. Я был маленьким, но помню обрывками. Она с тех пор не может иметь детей. Но хотела. Очень хотела. Я знаю. Это отец виноват. Он пил, орал, однажды толкнул — она упала с лестницы. Потом они развелись, но было поздно.

Я смотрела на его профиль и не узнавала. Пятнадцать лет — и ни разу. Ни разу за пятнадцать лет он не сказал мне этого.

— Ты поэтому молчал тогда? — спросила я, но мыслями уже была в том самом дне. — Когда я сказала про беременность?

Он долго не отвечал. Машина плавно катилась по пустынной улице, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, редкие лужи.

— Я испугался, — сказал он наконец, но на меня не смотрел. — Не денег. Не квартиры. Я испугался, что не смогу любить. Что буду как он. Помнишь, я рассказывал? Выкидыш был из-за него. Мать тогда просто сбежала со мной в другой город. К родственникам. Я маленький был, но помню этот страх. Помню, как она плакала ночами. Я боялся стать таким же.

В машине стало тихо. Только мотор гудел ровно, убаюкивающе, и где-то далеко, за окнами, лаяла собака.

Ты стал, Кайл. Даже не заметил, как стал.

Я смотрела на него и впервые за все время не знала, что чувствовать. Злость? Жалость? Понимание? Все сразу — и ничего.

Зачем Кайл сказал это сейчас? Столько лет молчал — и вдруг после ужина, в машине?

— Ты мог сказать.

Я шептала. Громче не могла говорить, в горле была судорога и норовила выйти. Мне нужно было это сказать. Мне нужно было поговорить.

— Ты могла не соглашаться, — ответил он.

И этими словами вернул все на свои места.

Я смотрела на него и не могла выдохнуть. Он сказал это так просто, будто речь шла о том, куда поехать в отпуск или что приготовить на ужин. Я могла не соглашаться. Я. Могла. Не. Соглашаться. Не могла.

«Ты мог не просить», — стучало в голове. Я не сказала это вслух. Опять.

Я хотела крикнуть это в пустоту машины, в его спокойный профиль, в эту дурацкую тишину. Но язык прилип к нёбу. Как тогда, в тот день с черным крестом. Я и сейчас не смогла.

Думала, что у меня не было выбора. А он сейчас одним предложением сказал: был. Я сама выбрала. Сама подписала себе этот приговор. Я и только я.

Отвернулась к окну. За стеклом проплывали дома, редкие прохожие, витрины с погасшим светом. Где-то там, в этих домах, люди ссорились и мирились, рожали детей и растили их, ошибались и прощали друг друга.

А мы ехали молча и каждый смотрел в свое окно.

Я ненавидела его за эти слова. Но впервые за много лет ненависть была живой. Не той мертвой, к которой я привыкла, не апатией, в которой я существовала последние годы. Она жгла, заставляла сердце биться быстрее, думать, вспоминать, чувствовать.

Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки, как внутри закипает что-то, чего я не чувствовала годами. Не тупая боль. Не пустота. Злость. Чистая, горячая, человеческая злость.

Он боялся, просто испугался. Как и я. Только вина лишь моя, потому что Кайл так решил.

Мой страх стоил жизни. А его страх стоил… чего? Молчания? Трусости? Права на ошибку, которого у меня не было?

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу. Тошнота от этого вечера отступила, но легче не стало. Потому что теперь я знала: он не монстр, а слабый человек.

Я смотрела на его профиль, освещенный фонарями, и думала: слабые люди страшнее монстров.

Монстра можно ненавидеть, забыть или вовсе убить в мыслях и похоронить. А слабого человека… слабого человека можно только жалеть. Или стать таким же.

Внутри пульсировало: «Мы работаем над этим».

Врала. Мы не работали. Мы даже не разговаривали. Мы просто существовали в одной квартире, в одной постели, под одним одеялом. И делали вид, что это можно назвать семьей.

Но ей этого знать не надо. Никому не надо.

Я закрыла глаза и прислонилась головой к холодному стеклу.

Глава 6. Прошлое

Вернулась домой уже затемно. Пятка стала болеть: ушла на босую ногу. Скинула грязные ботинки и вошла в комнату. За мной остались следы — ноги мокрые.

Кайл спал. Я смотрела на пустые бутылки в том самом ведре, где раньше лежал розовый стикер. Теперь там стекло, пробки, чужой запах, а стикера нет. Как и дочки.

На телефоне — семь пропущенных с работы. Уволят? Ну и что. Мне надо убить ребенка. Ксавьер подождет. Мир подождет. Все подождут.

Ксавьер всегда смотрел на меня так, будто я человек, а не пустой стакан, который пора выбросить. Не робот, который может только вычислять, не тело, которое должно лежать рядом и не мешать. Интересно, он вообще знает, как это — быть для кого-то просто человеком? Или я для всех просто функция?

Я медленно обошла комнату, словно чужая в собственном доме. Каждая бутылка в ведре — насмешка. Каждая — напоминание о той ночи, когда он смял мой рисунок и бросил в мусор. Я помнила, Кайл — нет.

Для него той ночи не существовало. Для меня — только она и есть. Вся жизнь разделилась на «до» и «после», а он даже не заметил.

Часы тикали громко, почти оглушительно. Семь раз они пытались дозвониться до женщины, которая сидит на полу в темноте и смотрит на мусорное ведро. Если бы они знали.

Если бы кто-нибудь знал. Но никто не знал. Я не слышала, не хотела слышать. И не захочу.

Кайл зашевелился, что-то пробормотал во сне. Я замерла. Боялась, что он увидит мое лицо. Ему было все равно, мне — нет. Но он был последний, кому я хотела бы показать боль.

Пальцы сами потянулись к телефону. Семь раз я могла ответить на звонки и сказать: «Я жива. Я справлюсь». Не сказала. Утешение — больнее, чем одиночество. Потому что врать не умею. Мама учила не врать, но сама врала каждый день.

«Я счастлива», — ее слова.

«Ты уже была мертва, а я не видела».

Закусила губу — больно, но терпимо. Ей тоже больно. Той, что могла бы родиться. Ей было бы больно всегда с таким отцом и матерью.

Я закрыла глаза, увидела ее лицо, то, которое могло бы быть. Поняла: все повторяется. Муж — алкаш, мать — тряпка. Моя дочь не должна повторить этот круг.

Я села на пол, прислонившись к стене. Ведро с бутылками стояло напротив. Оно притягивало взгляд, как черная дыра. У меня душа пока есть, у Кайла — нет. А была ли? Думаю.

Я не знаю, когда он ее потерял. Может, она была, пока мы не поженились, пока я не сказала «да» или пока он не понял, что я никуда не денусь. Люди теряют души постепенно, как зубы. Сначала шатается, потом выпадает, а потом привыкаешь дышать пустотой. А Кайл привык?

Улыбнулась и ощутила слезу на губе. Плачу, значит, еще жива. Пока жива. «Пока» — хорошее слово. В нем есть надежда. Или угроза. Не поймешь.

Семь пропущенных. Семь раз можно было ответить, но я была занята. Собой, своей болью, своей трусостью.

Телефон снова завибрировал. Восьмой.

Я смотрела на экран и не видела его. Перед глазами — розовый стикер. Мой рисунок. Голова кружочком, руки палочками и ведро, куда он полетел. А еще осколки бокала — красивые, острые, никому не нужные, как я.

Медленно встала и подошла к окну. Город внизу жил: люди спешили, машины ехали, где-то смеялись дети. Нормальные дети. В нормальных семьях. У нормальных родителей. Дети, которые заслужили жить.

А я стояла и думала: я уже умерла там, на той кухне — в тот момент, когда он смял стикер, сказал «ошибка», и я кивнула. Перед казнью обычно дают последнее слово и желание. Кайл не дал. Я даже не знаю, что попросила бы. Наверное, вернуть тот вечер. Или не встретить его вовсе.

Телефон замолчал. Стало тихо. Я боюсь тишины с детства. В детстве тишина означала, что отец уже напился и сейчас начнется. Кайл вел себя тихо. Но мой отец не заставлял мать сделать аборт. Кто же хуже? Наверное, я.

Я повернулась к зеркалу. Женщина в отражении была чужой. Положила ладонь на стекло — остался отпечаток. Мой. Значит, я еще есть.

В этот момент что-то щелкнуло. Не надломилось — щелкнуло, как ключ замка на пол-оборота. Перестала быть жертвой. Может, я все это придумала. Ребенка нет — проблем нет. Для Кайла — как сходить за хлебом.

Я посмотрела на свои руки — руки мамы. Те же пальцы, та же кожа. Она тоже ими гладила меня по голове, когда я плакала. Тоже стирала, готовила, убирала. Тоже терпела.

Мои руки — ее руки. Но я не хочу, чтобы моя дочь смотрела на свои и видела мои. Я сжала пальцы: они слушались. Они еще могли.

Те руки, что оставили отпечаток. Те, что еще могут держать сумку, открывать двери, уходить.

Встала. Взяла сумку. Надела пальто. Вышла из квартиры — и побежала по лестнице вниз, хватаясь за перила. Грязные, шершавые, чужие. Потому что знала: возвращаться мне некуда. Да и незачем.

Я бежала к остановке. Денег на такси нет, на жизнь — тоже. Но оставаться там нельзя. Надо бежать. Просто бежать.

Сердце билось: хотело быстрее. Но ноги не могли, хоть на этот раз и в носках.

Холодный ветер ударил в лицо, пытаясь остановить. Я шла вперед и ничего не чувствовала. Кроме ноги: правая ныла, почему-то. Добавила в черный список.

Где-то залаяла собака. Она лаяла долго, надрывно, как будто ее кто-то бил или как будто кого-то звала. Я знаю этот лай. Так лаяла наша дворовая когда-то в детстве, когда отец возвращался пьяный. Она чувствовала за версту и пряталась.

Я тогда тоже пряталась: под одеяло, в шкаф, в себя. Зажмуривалась и представляла, что я не здесь. Что я далеко, что я — кто-то другой. Научилась. Только сейчас поняла: я до сих пор прячусь. Даже когда бегу. Даже когда в автобусе, все равно прячусь.

Вой отразился от пустых домов. Я не обернулась — собак не боюсь. Они лучше людей: не предают, а за щенят — убивают. Люди убивают просто так. Или из-за денег. Точнее, из-за их отсутствия.

Впереди показались огни остановки. Мерцали, как маяки. Надежды? Отчаяния? Неважно. Главное — свет.

Я остановилась, вдохнула глубоко. Холод обжег легкие, рот, горло. Больно. Хорошо. Боль помогает помнить, что ты жива.

Автобус пришел через десять минут. Я думала все это время. Выводов — ноль, вопросов стало больше.

Вошла, не глядя на кондуктора. Села у окна, прижалась лбом к стеклу. Оно запотело от дыхания. Я поставила точку, хотя бы на стекле. Зато жирную.

Кондуктор что-то крикнул. Голос грубый, прокуренный, у Кайла мягче. Только мягкость эта — как ловушка. «Не ведись на деньги», — говорила мама. «Не ведись на голос», — это уже я.

Город проносился мимо. Чужие дома, чужие жизни. Счастливые жизни, в которых нет места мне и никогда не было.

Автобус свернул на пустынную улицу. Я поняла: не знаю, куда еду. Но это не важно. Он едет по маршруту, буду ехать по чужому. Может, он приведет меня к лучшему?

Все равно. Лишь бы подальше.

В кармане завибрировал телефон. Девятый звонок. Я посмотрела на экран — работа. Выключила. Но стало тепло: кому-то я нужна, пусть и так. Устала надеяться, что это Кайл. Что он скажет хоть что-то. Не скажет. Никогда.

Скорее, Ксавьер пригласит меня на ужин, чем Кайл осознает что-то.

Стикер сделал свое дело: снял с него маску. А мне открыл глаза.

Свидетели долго не живут. В детективах свидетелей убивают: пуля в голову, нож в спину, несчастный случай. Чисто, быстро, без лишних разговоров. А здесь — никакой пули. Просто исчезаешь по кусочкам: сначала улыбка, потом голос, потом желание жить. И никто не замечает. Или просто не хочет.

Автобус качнуло, и я поняла: старая жизнь кончилась. Начинается новая. Пустая, холодная, чужая. Но моя. Хотя бы попытаться. Ради той девочки, которая еще жива во мне.

Но что-то во мне еще предательски кричало: «Вернись, дура!»

— Не хочу, — это вслух.

Взгляд кондуктора заставил замолчать. Ощутила себя — тупо.

— Конечная! — водитель обозначил конец маршрута.

Черт возьми, а куда я приехала? Глупая. Даже дорогу не запомнила — смотрела в одну точку.

Вышла. Выдохнула затхлый запах пазика.

Автобус все еще стоял, травя выхлопными газами. Остальные пассажиры уже ушли. Я осталась одна на окраине города, который никогда не был моим. Кайл здесь вырос, я — нет.

Успела запомнить номер: «13». Символично. Не зря мама отправила меня на бухгалтера. «Числа тебе пригодятся», — говорила мама. «Числа не предают», — это уже я.

Стою, смотрю в темноту. Слабое освещение — и мне мерещится: за кустами кто-то есть. Проверила — никого. Вспомнила: сегодня суббота, не пятница. Успокоилась.

Холодно и сыро. Как в моей душе.

Вспомнила о Кайле. Он тоже сырой и холодный. Но когда это случилось? Когда он перестал быть тем, с кем я сбега́ла по ночам?

Я закрыла глаза — и вдруг услышала. Его голос. Тогдашний. Он пел под гитару — красиво, раскатисто, так, что мурашки. И песню помню «Моя любовь живет на пятом этаже». Я жила на третьем.

Где тот Кайл? Где я?

Пел — красиво. Рассказывал — тоже.

А теперь я стою в темноте, на пустой остановке, а он спит в теплой кровати. И даже не знает, что меня нет.

Глупая попытка бегства. От чего я бегу? От себя? От него? От правды? От его правды, которая стала моей?

Денег нет. Друзей нет. Родных нет. Только я и моя неродившаяся дочь, никому не нужные.

Снова понимаю: Кайл — мой личный бог, которому я приношу жертвы. Я ненавижу его. Но почему ноги уже идут обратно?

Я включила телефон. Бунт стихал: я его глушила реальностью. Вспоминала, сколько мне лет. Не помогало. Вспоминала мать — становилось хуже. Вспоминала дочь — и понимала, что вспоминать некого.

Чувствовала себя тем самым осколком на кухне — острым, прозрачным, забытым, не способным сопротивляться.

Автобус уже тронулся, но я успела запрыгнуть. Последние деньги, попытка и шанс.

Я так и не научилась сбегать. В детстве было то же самое: уходила, доходила до угла и возвращалась. Домой, где пьет отец, где мама плачет. Я все та же маленькая Олли, но дышу по-взрослому.

Тихо вошла, разделась, легла на диван. Потолок серый, а в углу дырка белая. Тот кусок штукатурки отвалился, когда мы с Кайлом открывали шампанское в один счастливый Новый год.

Теперь я сплю здесь одна, как изгнанница. Но я сама так решила. Изгнала себя из ада. Лилит поступила так же?

Лилит ушла в никуда. В пустоту и одиночество. Говорят, она стала демоном и прокляла Адама. Говорят, она пожалела. Я не знаю, что говорят. Знаю, что она не вернулась. А я вернулась.

Кто из нас больше демон? Тот, кто ушел, или тот, кто вернулся? Я не знаю. Знаю только, что демонам не бывает холодно. А мне — холодно.

Диван жесткий и пахнет чужим, как вся моя жизнь.

Кайл спал. Не видел моего побега, возвращения. Ничего.

Как всегда.

Глава 7. Настоящее

Проснувшись, я первым делом пошла не к банке с кофе, а к шкафу.

Утром меня не тошнило впервые за много лет. Я полежала несколько минут, прислушиваясь к себе. Живот молчал. Тело молчало. Только в груди что-то гудело — тихо, настойчиво, как мотор старого холодильника. Я не сразу поняла: это надежда. Дрянная, неуместная, но моя.

Рука сама потянулась к привычному серому свитеру — тому, в котором я была невидимкой. Но остановилась. Просто взяла и убрала руку. Как будто впервые за десять лет разрешила себе неудобство.

В глубине, запасенная на «особый случай», который так и не наступал, висела шелковая блуза цвета темной лаванды. Я купила ее три года назад. Дорогую, красивую, не мою. И все ждала повода.

Сегодня поводом стала я. Отчаянный шаг?