12+
Рождественские истории

Объем: 40 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Глава первая. Канун Рождества

Давным-давно, в те времена, когда по Лондону ещё ездили конные омнибусы — большие общие кареты, вроде автобусов, только с лошадьми, — а газета стоила один пенни, одну медную монетку, в город пришла зима тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Она пришла ночью, тихо, как кошка. А утром Лондон проснулся белым. Снег лежал на крышах, на трубах, на шляпах каменных королей у собора Святого Павла. Мороз нарисовал на окнах пальмы, перья и папоротники. Хотя никто в Лондоне никогда не видел, чтобы папоротник рос на стекле.

До Рождества оставалось три недели. И весь город начал готовиться.

В деловых кварталах, где стоят банки и Биржа, господа в цилиндрах, высоких шляпах-трубах, покупали гусей. Хороший гусь стоил семь шиллингов — семь серебряных монет. Господа платили и не глядя совали сдачу в карман. Дамы в мехах выбирали в лавках шёлковые ленты и фарфоровых кукол. Кукла с настоящими ресницами стоила целый фунт — двадцать шиллингов. Это больше, чем прачка зарабатывает за две недели.

А за Лондонским мостом, в бедном Саутварке, тоже готовились к празднику. Там гусей не покупали. Там на гуся копили. Весь год, по два пенса в неделю, в жестяной банке на полке. И когда в декабре банку открывали, это было почти так же весело, как само Рождество.

В Лондоне на Рождество у всех одинаковый мороз. Но шубы у всех разные.

Впрочем, радовались морозу все. Мальчишки раскатывали на мостовой длинные ледяные дорожки и летели по ним с разбегу, раскинув руки. Девочки лепили снеговиков с угольками вместо глаз. На перекрёстках пели церковные хоры: «Радуйтесь, люди добрые!» А дама в чёрном с кружкой просила: «Подайте сироткам на тёплый угол! Подайте на Рождество!»

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Снег лежал на крышах, на трубах и на шляпах каменных королей. До Рождества оставалось три недели.

Но больше всего в ту зиму Лондон говорил о кондитерской на Пудинг-лейн.

Пудинг-лейн — это узкая улочка в самом сердце Сити. Над ней стоит высокая каменная колонна — Монумент. Её поставили в память о Великом пожаре: когда-то, двести лет назад, на этой улочке у пекаря загорелась печь, и сгорел почти весь Лондон. С тех пор пекари на Пудинг-лейн очень осторожны с огнём.

Кондитерская стояла в середине улочки. Над дверью висела вывеска с золотыми буквами: «Э. Кэндис. Леденцы, марципан, засахаренные фиалки». А над вывеской — круглые часы.

Эти часы были первой странностью. С начала декабря они шли назад. Стрелки ползли от двенадцати к одиннадцати, от одиннадцати к десяти. Часовщик с соседней улицы трижды их чинил. И трижды, стоило ему спуститься с лестницы, они снова начинали пятиться, как рак.

— Часы, которые идут назад, — сказал часовщик, — показывают время не хуже остальных. Просто не то время.

И ушёл, потому что за починку ему всё равно заплатили.

А второй странностью был запах.

Глава вторая. Кондитерская на Пудинг-лейн

Каждый день, ровно в четыре часа, когда на улице начинало темнеть, из кондитерской выплывал запах.

Пахло жжёным сахаром и малиной. Апельсиновой коркой и мятой. Тёплым молоком, которое пьют на ночь, когда тебе пять лет и мама сидит рядом. Запах тёк по улице, как невидимая река. Он сворачивал за угол, переходил Истчип, поднимался к Монументу. Говорили, что его чуют даже на Лондонском мосту.

В витрине кондитерской стояли стеклянные банки. А в банках лежали леденцы. Алые, как снегири. Лимонные, как фонари. Мятные, как лёд на пруду, если смотреть сквозь него на солнце. Фиалковые и розовые. Они светились даже в сумерках, будто внутри у каждого горела маленькая свечка.

Леденцы были двух сортов. Простые, в банке у двери, стоили два за пенни. А в середине витрины, на бархатной подушке, стояла коробочка с надписью: «Утро. Вкус детства. Один шиллинг».

Один шиллинг за один леденец! На эти деньги можно было купить почти два больших хлеба. Но богатые дамы приезжали за «Утром» в каретах и брали коробками. И вот что удивительно: дамы, которые ели эти леденцы, выглядели всё моложе. У одной разгладились морщинки. У другой поседевшие волосы снова стали рыжими. Третья, говорили, после рождественской коробки выкинула очки.

Бедные дети леденцов «Утро» не ели. У бедных детей не было шиллингов. Зато у них были носы.

И каждый вечер в четыре часа у витрины собиралась толпа. Подметальщики улиц с мётлами. Продавцы спичек с лотками. Маленькие посыльные, мальчишки-газетчики, девочки, которые продают кресс-салат. Они прижимались к стеклу так, что носы становились белыми и плоскими, как пуговицы. И дышали. Глубоко-глубоко. Потому что запах был бесплатный.

А напротив кондитерской, у стены, сидела на трёхногом табурете слепая старуха.

Она была крошечная, сгорбленная, в чёрной шали и сером платке. Оба глаза у неё были белые, как молоко в блюдце. В руке она держала жестяную кружку. Ей подавали редко: на Пудинг-лейн все спешили. Но старуха не обижалась. Она сидела, поводила длинным носом и бормотала себе под нос:

— Детки-конфетки… Детки-конфетки…

Будто считала.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Дети прижимались к стеклу так, что носы становились белыми и плоскими, как пуговицы. А напротив сидела слепая старуха и бормотала: «Детки-конфетки…»

В четверть пятого на улицу приходил фонарщик, мистер Уик. Он ставил к фонарю лестницу, поднимался и зажигал газовый рожок — фонарь, в котором горел газ, — длинным шестом с огоньком на конце. Мистер Уик выглядел очень старым: седая щетина, худые щёки, спина колесом. И пока он поднимался по лестнице, он всегда пел одну и ту же песенку. Тихо и хрипло, будто для себя:

Сладкий дух — не для бедных носов,

не дыши у чужих леденцов:

кто вдохнёт — тот отдаст свой год

и седым к Рождеству придёт.

Дети слышали и смеялись. Песенка была смешная и непонятная. Как можно отдать год? Год — это ведь не пенни. Его в карман не положишь.

И только слепая старуха, когда мистер Уик пел, переставала бормотать. Она поворачивала к нему белые глаза. И улыбалась — так, как улыбаются, когда кто-то говорит правду не вовремя.

Глава третья. Семейство Пиклз

Среди детей у витрины часто стоял мальчик по имени Томас Пиклз.

Фамилия «Пиклз» по-английски значит «солёные огурчики». А ещё так говорят про того, кто влип в переделку. Томасу Пиклзу эта фамилия подходила и так, и этак. Он был колючий, как огурчик, и вечно во что-нибудь влипал.

Тому было одиннадцать лет. Он был худой и веснушчатый. Рыже-каштановые вихры торчали у него из-под серой кепки — отцовской, великоватой, она всё время сползала на нос. Куртка была в заплатках, и рукава давно стали коротки. На шее у Тома был длинный красный шарф. Мама связала его из своего старого свитера, и Том им очень гордился, хотя никогда бы в этом не признался.

Ещё у Тома были большие башмаки. Они достались ему от старшего брата Неда. У правого отставала подошва и, когда Том бежал, шлёпала по мостовой: шлёп-шлёп, шлёп-шлёп. По этому звуку Тома узнавали издалека.

Том работал посыльным. Целыми днями он бегал по Сити: отнести письмо в контору, пакет в банк, записку в лавку. За каждое поручение — один пенни. Если повезёт и день хороший, выходило шесть-семь пенсов. Если плохой — два. Пенни Том носил в левом кармане и всё время пересчитывал пальцами: раз, два, три. Это было приятно, как гладить кошку.

А в свободное время он гонял с мальчишками во дворе, кидался снежками и дрался. Дрался Том не со зла, а от любопытства. Ему было интересно, кто сильнее.

Жили Пиклзы в Саутварке, за Лондонским мостом, во дворе возле кожевен. Двор назывался Тэннери-корт, и пахло там дубовой корой и мокрой кожей. У Пиклзов были две комнаты на втором этаже. Четыре шиллинга в неделю.

В этих двух комнатах жили девять человек.

Мама, Марта Пиклз, была прачкой. Она стирала чужое бельё с утра до ночи, и руки у неё были красные, как варёные раки. Она носила синий платок и всегда закатывала рукава. За день стирки ей платили шиллинг и шесть пенсов. Мама говорила: «Чужое сладкое горше своего хлеба». Том не очень понимал, что это значит, но звучало правильно.

Папа, Джо Пиклз, был столяр. Большой, с чёрной бородой, в кожаном фартуке, с карандашом за ухом. Он смеялся так громко, что в буфете звенели чашки. Папа делал стулья, полки и шкафы для богатых домов. А дома у Пиклзов стояли только табуретки — их папа делал из обрезков.

Ещё были дети. Лиззи, четырнадцать лет, — мамина помощница, с вечно мокрыми от стирки руками. Нед, тринадцать, — работал в доках и приходил домой пахнущий рекой. Потом Том. Потом близнецы Сэм и Сид, девять лет, — их никто, кроме мамы, не мог различить. Потом Полли, семь лет, со светлыми косичками и в красном капоре, шляпке на лентах. И малышка Энни, которой был всего год. Она умела говорить только «дай» и «Том».

На полке над печкой стояла жестяная банка. На ней мама написала углём: «ГУСЬ». Туда весь год кидали по два пенса, когда могли. В банке уже набралось почти шесть шиллингов. До гуся не хватало совсем немножко.

По воскресеньям к Пиклзам приходил дядя Тим.

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.