Бесплатный фрагмент - Разлом

Глава 1. Первый день

1

Артём проснулся за три минуты до будильника. Эта привычка осталась с армии — организм сам включался за минуту до подъёма, чтобы успеть собраться раньше окрика дневального. Здесь никто не кричал, но тело помнило.

Он лежал, глядя в потолок. Общежитие НГУ, комната на двоих. Сосед ещё не заехал — в комендатуре сказали, явится к концу недели. Пока Артём жил один. Голые стены, казённая мебель, запах старой побелки и едва уловимый запах сырости от окна. Окно выходило на лес — общага стояла на краю Академгородка, сразу за дорогой начинались сосны.

Было тихо. Не по-настоящему тихо, а так, как бывает в старых зданиях, где звуки просто тонут в бетоне. Где-то далеко хлопнула дверь, скрипнули половицы этажом выше. Артём привык к другой тишине — казарменной, когда в помещении спит сорок человек и каждый звук множится эхом. Здесь тишина была мягче. Почти уютная.

Будильник зазвонил. Артём сбросил его и сел на кровати. Холодный пол под босыми ногами. Он потянулся, хрустнув плечами, и несколько секунд просто сидел, разгоняя сон.

Первый день в университете. Два года назад он бы волновался. Сейчас — нет. После армии всё ощущалось иначе. Не притуплённо, а спокойно. Как будто внутри что-то перегорело и теперь горело ровно, без вспышек.

Он встал, нашарил тапки. Взял полотенце, зубную щётку, мыло в пластиковой мыльнице. Вышел в коридор.

Умывальник был в конце коридора — длинное помещение с рядом раковин, общая душевая за перегородкой, туалетные кабинки. Пахло хлоркой, влажным кафелем и чем-то кислым. Из крана текла только холодная — горячую обещали дать в октябре, когда запустят котельную. Артём умылся, стиснув зубы от ледяной воды. Почистил зубы, глядя в мутное зеркало, прикрученное к стене над раковиной.

Отражение было всё ещё армейским. Короткий ёжик волос, обветренная кожа, глубокие тени под глазами. За месяц дома тени почти не ушли. Мать сказала: «Ты как будто на десять лет старше стал». Он тогда отшутился, но в зеркале видел то же самое. Лицо человека, который привык спать вполглаза.

Он вытерся, вернулся в комнату. Оделся: джинсы, футболка, толстовка с капюшоном. Кроссовки старые, но целые. Поставил на тумбочку жестяную армейскую кружку — единственную вещь, которую привёз из части, — налил в неё воды из бутылки. Телефон проверил — сорок два процента зарядки. Сообщение от матери: «Как устроился? Напиши, как пары пройдут». Артём набрал короткое «Ок» и убрал телефон в карман. Он ответил коротко, как привык за два года — когда каждое письмо домой шло через цензуру и лишних слов не полагалось.

Сумка через плечо. Внутри — блокнот, ручка, пауэрбанк на всякий случай. Он не знал, что положено носить с собой на пары, и решил, что разберётся по ходу.

2

Столовая нашлась в цокольном этаже. Лестница вниз, запах подгорелого масла усиливался с каждой ступенькой. Внизу — длинный зал с рядами столов, раздаточная, гудит вытяжка. Несколько студентов уже сидели, склонившись над подносами: парень в наушниках ковырял омлет, две девушки о чём-то тихо переговаривались. Артём взял поднос, встал в очередь.

— Овсянка или омлет, — сказала женщина на раздаче. Голос усталый, лицо не запоминающееся.

— Овсянка.

— Чай, кофе?

— Чай.

Она плеснула кипятка в гранёный стакан, кинула пакетик. Артём расплатился, взял поднос, сел у окна.

За стеклом — серое сентябрьское небо, мокрая трава, люди в куртках спешат к учебным корпусам. Деревья ещё зелёные, но уже чувствовалась осень — в воздухе, в свете. Пахло прелыми листьями и хвоей. Этот запах напоминал детство — то ли дачу, то ли походы с отцом. Артём не был уверен. Может, просто хотелось, чтобы напоминало.

Овсянка была склизкая, яйцо переваренное, чай слишком сладкий. Артём ел методично, не отвлекаясь. В армии приучили: ешь что дают, жуй долго, не оставляй. Он доел всё до последней ложки, допил чай.

Телефон пиликнул. Мать: «Ты позавтракал?» Мать всегда писала «Как прошёл день?» или «Ты позавтракал?», будто он всё ещё в школе. Артёма это раздражало и трогало одновременно. Он ответил: «Да», — и убрал телефон.

До первой пары оставалось полчаса. Артём вышел на улицу, достал сигареты. Закурил, стоя на крыльце столовой, глядя на территорию университета.

Она была красивой, эта территория. Старые корпуса, сосны, тишина. Академгородок вообще был странным местом — лес посреди города, научные институты, общаги, тропинки, по которым ходили профессора и студенты. Артём вырос в Новосибирске, на левом берегу, в панельной девятиэтажке, где из окна видны были только соседние дома и гаражный кооператив. Здесь всё было по-другому.

Он докурил, затушил бычок о подошву, кинул в урну. Пора.

3

Аудитория была на третьем этаже главного корпуса. Артём поднялся по лестнице, нашёл дверь с нужным номером. Внутри уже сидели человек двадцать — первокурсники, такие же, как он, только на пять лет младше. Кто-то громко обсуждал летнюю поездку на Алтай, кто-то спал, положив голову на рюкзак. Он прошёл на задний ряд, сел у окна.

Никто не обратил на него внимания. И хорошо.

Прозвенел звонок. Вошёл преподаватель — мужчина лет пятидесяти, седоватый, в поношенном пиджаке. Положил портфель на стол, оглядел аудиторию.

— Введение в специальность, — сказал он. — Записывайте: будем говорить о том, что вы тут вообще забыли.

Артём открыл блокнот, записал дату. Поставил точку. Лекция потекла как вязкий кисель — термины, определения, какие-то имена. Он слушал вполуха, записывая ключевые слова. В армии научился вычленять важное из потока информации. Здесь поток был медленнее. Проще.

Вторая пара — история. Третья — английский. К середине дня Артём исписал пять страниц, выпил полбутылки воды из автомата и съел батончик, который нашёл в рюкзаке ещё со вчерашнего дня.

Он смотрел на одногруппников и чувствовал себя чужим. Не лучше, не хуже — просто чужим. Они обсуждали каких-то блогеров, жаловались на расписание, строили планы на вечер. Артём слушал и молчал. Ему нечего было добавить. Он не знал, о чём говорить с людьми, которые никогда не стояли в наряде по кухне и не бегали кросс в минус двадцать.

После третьей пары он вышел на улицу. Воздух всё ещё был холодным, но облака разошлись, и пробилось солнце — слабое, осеннее, но всё-таки солнце. Артём сел на скамейку у корпуса, достал сигареты.

Рядом приземлился парень. Худой, светловолосый, в очках. Тоже с сигаретой.

— У тебя зажигалка есть? — спросил он.

Артём кивнул, протянул зажигалку.

— Спасибо. — Парень прикурил, затянулся. — Ты с какого потока? Я тебя раньше не видел.

— Я только поступил. После армии.

— А, — парень понимающе кивнул. — Тяжело, наверное, с мелюзгой учиться?

— Нормально.

— Я Лёха, — он протянул руку.

— Артём.

Они покурили молча. Лёха не лез с вопросами, и это было хорошо. Перед тем как уйти, он обернулся.

— Слушай, сегодня ночью бабахнуло что-то. Тоже слышал?

Артём не успел ответить — тот уже зашагал к корпусу.

Артём проводил его взглядом. Значит, не показалось. Докурил, выкинул бычок и пошёл обратно в корпус.

4

После пятой пары голова гудела. Артём вышел из корпуса, когда уже начало темнеть. Дни в сентябре короткие, сумерки наступали быстро. Сосны за дорогой стали чёрными на фоне тёмно-синего неба.

Он зашёл в столовую — ту же, что и утром. Взял гречку с котлетой, компот, хлеб. Сел на то же место у окна. Ел так же методично, думая о том, что завтра нужно будет найти расписание на неделю и купить нормальной еды в магазине. Столовская еда была дешёвой, но через месяц такой кормёжки желудок начнёт протестовать.

После ужина он вернулся в общагу. Поднялся на свой этаж. В коридоре горел тусклый свет, пахло всё той же хлоркой. Кто-то громко слушал музыку за одной из дверей. Артём прошёл в свою комнату, закрыл дверь.

Тишина.

Он сел на кровать, стянул кроссовки. Ноги гудели — с непривычки много ходил. Поставил телефон на зарядку, включил маленький настольный светильник. Достал блокнот, пролистал записи за день. Сухо, коротко, ничего лишнего.

За стеной — звук шагов. Кто-то заехал к соседям.

Артём разделся до футболки и трусов, лёг на кровать. Простыня была колючей, казённой, пахла порошком. За окном шумели сосны.

Он думал о завтрашнем дне. Вторая половина дня свободная — можно сходить в магазин, купить нормальную еду, может, даже сковородку и электроплитку, если коменда разрешит. Нужно было обустраиваться, делать из этой комнаты жильё.

Телефон пиликнул. Мать: «Как прошёл день?» Он ответил: «Нормально. Завтра напишу подробнее».

Артём лежал и смотрел в потолок, пока глаза не начали слипаться. Мысли текли медленно, без тревоги. Первый день прошёл. Завтра будет второй.

Перед сном ветер за окном стих. Совсем. Деревья не шевелились. Артём проваливался в сон и не придал этому значения.

5

Проснулся он от звука.

Что-то хлопнуло — резко, гулко, как будто упало что-то тяжёлое. Или взорвалось вдалеке. Артём открыл глаза, сел. Сердце колотилось, но он дышал ровно — сказывалась привычка просыпаться мгновенно.

За окном было темно. Сосны стояли неподвижно — ветра не было вообще. Телефон показал 02:14.

В коридоре зажглась полоска света под дверью — и через пару секунд погасла. Фонари за окном тоже мигнули и потухли. Артём смотрел в темноту, ожидая, что они включатся снова. Они включились. Через четыре секунды. Утром он про это не вспомнил.

Он прислушался. Тишина. Потом — снова звук. Далеко, едва слышно, как будто гром, но какой-то неправильный. Не раскатистый, а глухой, как если бы по земле ударили исполинским молотом.

Артём встал, подошёл к окну. На улице — ничего. Темнота, деревья, дорога, фонари горят жёлтым. Всё как обычно.

Он постоял минуту-другую. Звук не повторился. Облака закрывали луну. Сосны не шевелились — ветер так и не вернулся.

Артём отошёл от окна, лёг обратно. Возможно, гроза. Возможно, что-то на стройке. Возможно, показалось.

Он закрыл глаза. Сон пришёл не сразу — пришлось полежать минут двадцать, прежде чем мысли перестали крутиться вокруг глухого звука из темноты.

Последнее, что он подумал перед тем, как заснуть: «Надо будет посмотреть новости утром».

Глава 2. Второй день

1

Артём проснулся с головной болью. Не сильной — тупой, давящей, где-то за глазами. Телефон показывал 07:48. Будильник не сработал — или он его сбросил во сне и не запомнил.

Ночные воспоминания были смутными. Глухой удар, темнота, фонари, которые мигнули и погасли. Всё это казалось теперь тяжёлым сном — из тех, что забываешь через пять минут после пробуждения, но осадок остаётся на полдня.

Он сел на кровати, потёр лицо. Во рту было сухо. Встал, налил воды из бутылки в кружку, выпил залпом. Холодная вода помогла.

Телефон пиликнул — уведомление. Артём открыл новости. Заголовки: «Перебои с электричеством в нескольких районах», «МЧС: причиной стали технические неисправности на подстанции», «Очевидцы сообщают о вспышках в небе — эксперты исключают техногенный характер». Он пролистал ещё пару заметок — везде одно и то же. Вспышки, перебои, МЧС успокаивает.

Артём отложил телефон. Ничего серьёзного. Авария на подстанции, гроза, атмосферное электричество — какая разница. Ему надо на пары.

Он оделся, взял сумку, вышел в коридор. Умылся ледяной водой. В зеркале — всё то же лицо, только тени под глазами чуть темнее обычного. Не выспался.

2

Он вышел из общаги в восемь пятнадцать. До первой пары оставалось сорок пять минут — с запасом. Решил срезать через лесопарк, чтобы не обходить по дороге мимо памятника академику Коптюгу, который местные называли «Валетом».

Лесопарк начинался сразу за общежитием. Сосны, берёзы, тропинка, усыпанная рыжей хвоей. Обычно здесь было шумно — вороны, синицы, дрозды. Особенно вороны. Они орали по утрам так, что закладывало уши.

Сегодня было тихо.

Артём прошёл метров двести, прежде чем заметил это. Не просто тихо — мёртвая тишина. Ни одной птицы. Ни шороха в кустах. Даже ветра не было — ветки стояли неподвижно, как на фотографии.

Он остановился, прислушался. Ничего. Только звук собственных шагов по хвое.

Странно. Но объяснимо. Может, погода. Может, птицы улетели перед грозой. Он не разбирался в птицах, чтобы судить.

Он двинулся дальше. Через пару минут заметил дым. Серый столб поднимался откуда-то из-за деревьев, левее тропинки. Не лесопарк — дальше, за дорогой, где начинался настоящий лес. Далеко, километра два-три. Но дыма было много. Густой, жирный, он не рассеивался, а стоял столбом, подсвеченный утренним солнцем.

Артём не стал объяснять себе, откуда дым. Пожар, авария — какая разница. У него пары через полчаса.

Потом пришёл запах. Кисловатый, резкий. Так пахнет муравьиная кислота — Артём помнил с детства, когда разорял муравейники палкой. Но здесь запах был сильнее. Гуще. Как будто где-то рядом раздавили миллион муравьёв.

Он сморщился, ускорил шаг. Запах остался позади, но не исчез — просто стал слабее, как фон.

Когда Артём вышел из лесопарка к учебному корпусу, он всё ещё чувствовал этот запах на одежде. Или ему казалось.

Он закурил, стоя на крыльце, и постарался выбросить всё из головы.

3

Пара была по математике. Аудитория на втором этаже, большая, человек сорок. Артём сел на задний ряд, у окна. Достал блокнот.

Преподаватель — сухая женщина в очках — что-то писала на доске мелом. Артём записывал, но мысли уходили в сторону. Дым. Запах. Тишина в лесу. Он заставил себя сосредоточиться на формулах.

Впереди, через два ряда от него, сидела девушка. Светлые волосы, бледная кожа — даже для сентября слишком бледная. Артём заметил её не сразу, а когда заметил, не мог отвести взгляд.

Она вертела головой. Не просто поворачивала — дёргала. Влево, вправо, снова влево, как птица. Пальцы барабанили по парте — быстро, неровно, без ритма. Губы шевелились — она что-то шептала, но без звука. Артём видел, как двигаются её челюсти, но не слышал ни слова.

Сзади кто-то наклонился к нему. Сосед — парень в серой толстовке, которого Артём не знал по имени.

— Она с утра такая, — прошептал он. — Глаза красные, на вопросы не отвечает. Я пытался спросить, нормально ли всё, — ноль реакции.

Артём кивнул. Хотел что-то ответить — и в этот момент девушка обернулась.

Резко. Без перехода. Только что вертела головой влево-вправо — и вдруг замерла, глядя прямо на него.

Глаза действительно были красные. Не воспалённые — а именно красные, как будто лопнули сосуды по всему белку. Зрачки расширены, несмотря на яркий свет из окна. Взгляд пустой. Она смотрела сквозь Артёма, в точку где-то за его затылком.

Прошла секунда. Две. Она отвернулась и продолжила вертеть головой.

Артём выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание.

— Вот так всё утро, — прошептал сосед сзади.

Артём ничего не ответил. Записал ещё одну формулу, не глядя на доску. Рука была твёрдой.

4

Он отвлёкся от лекции и посмотрел в окно.

За окном было серое небо, сосны, пустая дорога. Ничего необычного. Артём уже собирался отвернуться, когда краем глаза заметил движение.

Что-то пролетело мимо окна. Быстро. Очень быстро. Тень — тёмная, вытянутая, размером больше птицы. Гораздо больше. Артём успел заметить силуэт — удлинённый, угловатый, — и всё исчезло.

Он замер. Подождал. Ничего. Небо за окном было пустым.

Птица, подумал он. Большая птица. Ворона. Или коршун. Бывают здесь коршуны?

Он не знал. Отвернулся от окна и заставил себя слушать лекцию.

5

В столовой было тихо.

Артём взял поднос, встал в очередь. Гречка, котлета, компот. Всё как вчера. Он сел за свой обычный стол у окна, взял ложку.

Гречка была безвкусной. Не пресной — а именно безвкусной, как будто жевал картон. Он попробовал котлету — то же самое. Мясо, панировка, соль — всё на месте, но вкуса нет. Как если бы рот онемел.

Он отпил компот. Сладкий. Приторный. Слишком сладкий, как сироп. Запах от подноса шёл неестественный — не едой, а чем-то химическим, как дешёвый ароматизатор.

Артём попытался есть дальше. Не смог. Отодвинул поднос. В армии он привык доедать всё до последней крошки, но сейчас желудок сжимался при одной мысли о следующей ложке.

Он огляделся. В столовой сидело человек тридцать, но стояла тишина. Не полная — кто-то двигал подносами, кто-то пил чай, — но никто не разговаривал. Люди сидели по одному или по двое, жевали механически, глядя в одну точку. Лица были пустые. Как у девушки на лекции — только глаза не красные.

Краем глаза Артём заметил парня через два стола — тот поднёс ложку ко рту, замер, опустил руку. Так и сидел, глядя в тарелку. Артём отвёл взгляд.

Он встал, отнёс поднос, вышел. На улице закурил. Сигарета имела вкус. Хоть что-то.

6

Остаток дня прошёл как в тумане. Ещё две пары — Артём отсидел их на автомате, записывая то, что говорили преподаватели, не вникая в смысл. Мысли возвращались к матери. Он написал ей: «Как дела?» Она не ответила.

После пар он зашёл в магазин при общежитии — купил хлеб, сыр, пару банок консервов. Продавщица, пожилая женщина в синем фартуке, считала сдачу медленно, глядя в одну точку. Артём взял пакет, вышел.

В общаге было душно. Он закрыл окно — стало лучше. Сделал домашнее задание, кое-как, через силу. Проверил телефон — мать не ответила. Позвонил. Длинные гудки. Никто не взял трубку.

Артём набрал отца. Тот жил отдельно, на другом конце города, с новой семьёй. Гудки. Пять, шесть. Автоответчик. Артём сбросил.

Тревога была смутной, без причины. Он не мог объяснить, что именно не так. Дым в лесу, странная девушка, безвкусная еда — всё по отдельности объяснимо. Но вместе это складывалось во что-то неправильное. Как картинка, которая на первый взгляд нормальная, а приглядишься — пропорции не те.

Он лёг в кровать в одиннадцатом часу. Сон не шёл. Он лежал в темноте, слушал тишину за окном — даже сосны не шумели, ветра не было уже второй день — и ждал чего-то. Чего — он не знал.

Заснул около полуночи. Телефон положил рядом с подушкой, на случай если мать перезвонит.

7

Звонок разбудил его в два часа ночи.

Артём открыл глаза мгновенно — сработала армейская привычка. Телефон вибрировал и светился на подушке. На экране: «Мама».

Он схватил трубку.

— Алло.

— Сынок, ты меня слышишь? — Голос матери был взволнованным, почти испуганным. — У нас тут…

Связь оборвалась. В трубке — шипение, треск, потом сухой щелчок, и тишина. Артём отдёрнул телефон от уха, посмотрел на экран. Вызов сброшен.

Он перезвонил. «Нет соединения». Ещё раз. «Нет соединения».

В комнате что-то задребезжало. Кружка на тумбочке — та самая, армейская, — мелко тряслась, сдвигаясь к краю. Артём не сразу понял, что это пол дрожит под ним.

Тряска усиливалась. Сначала слабая, как от проезжающего грузовика. Потом сильнее. Кружка упала и разбилась. Кровать заходила ходуном. Артём вскочил, потерял равновесие, схватился за стену.

За окном сверкнуло. Белая вспышка — ослепительная, как молния, но без грома. Потом ещё одна. И ещё. Небо стало фиолетово-белым — вспышки накладывались одна на другую, не гасли, а разгорались ярче.

Трясло так, что зубы стучали. С полки посыпались книги. Где-то в коридоре закричали. Артём стоял, вцепившись в стену, и смотрел в окно.

Небо горело белым.

В ушах нарастал шум — не звук, а именно шум, белый, плотный, как радиопомехи на полной громкости. Он заглушал всё: крики в коридоре, грохот падающих вещей, собственное дыхание. Шум становился громче. Громче. Невыносимо.

Краем глаза — темнота уже заливала поле зрения, сознание уплывало — Артём увидел, как за окном, на фоне белого неба, движется тень. Огромная. Вытянутая. Угловатая. Она закрыла полнеба на долю секунды и исчезла — не улетела, а именно исчезла, как будто её выключили.

Артём не понял, что это было.

Шум достиг пика — и оборвался. Вместе с ним оборвалось всё.

Артём рухнул на пол.

8

Тишина.

Артём лежал на боку, поджав ноги. Глаза закрыты. Дыхание медленное, поверхностное. Вокруг — абсолютная тишина. Ни шума ветра, ни голосов, ни гудения электроприборов. Мир словно выключили.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час.

Пауза.

Он открыл глаза.

Глава 3. Пробуждение

1

Тишина была абсолютной.

Артём лежал на полу и не слышал ничего. Ни ветра за окном, ни шагов в коридоре, ни гудения труб в стенах. Мир словно поставили на паузу. Он попробовал пошевелить пальцами — правая рука, потом левая. Пальцы сгибались. Боли не было. Он сжал кулаки, разжал. Работают.

Воздух был холодный и пах пылью. Где-то рядом — запах разбитого стекла и ещё чего-то, похожего на озон после грозы.

Артём открыл глаза. Темнота. Не полная — сквозь окно пробивался серый свет, слабый, как перед рассветом. Или как в пасмурный день, когда небо затянуто наглухо.

Он лежал на боку, поджав ноги, там же, где упал. Сколько прошло времени — неизвестно. Может, минуты. Может, часы.

Он осторожно перевернулся на спину, потом приподнялся на локтях. Голова кружилась, но терпимо. Во рту — металлический привкус. Он сплюнул на пол. Слюна была чистая — крови нет. Уже хорошо.

2

Артём встал на четвереньки. Пол был усыпан осколками — кружка, которую он видел перед тем, как отключиться. Один осколок впился в ладонь. Он выругался шёпотом, вытащил стекло. Кровь пошла сразу — тёмная, густая. Артём зажал порез большим пальцем и огляделся.

Телефон валялся рядом. Артём поднял его, нажал кнопку. Экран не реагировал. Он нажал ещё раз, подержал. Ничего. Телефон был мёртв. Артём сунул его в карман — на всякий случай. Вдруг заработает позже.

Он осмотрелся. Глаза привыкли к темноте. Комната выглядела так, будто её встряхнули в огромной коробке. Кровать сдвинута на метр от стены, матрас съехал. Книги с полки рассыпаны веером по полу. Стол перевёрнут, ножки торчат вверх. Настольная лампа лежит в углу, плафон треснул.

Артём поднялся на ноги, держась за стену. Стена была холодной и немного вибрировала — или это у него руки дрожали.

Он сделал шаг к двери, потом ещё один. Порезанная ладонь саднила, но кровь уже останавливалась. Он перешагнул через груду книг, обошёл перевёрнутый стол, взялся за ручку двери.

Ручка повернулась. Дверь открылась.

3

В коридоре горел свет — не электрический, а серый, рассеянный, из дальнего окна в конце. Электричества не было. Лампы под потолком не горели, светодиодные полоски на стенах погасли.

Артём вышел и остановился.

Первая дверь по коридору была открыта. Он заглянул внутрь — просто повернул голову, ещё не успев подумать, стоит ли смотреть.

На полу лежала девушка. Молодая, лет девятнадцати, в пижамных штанах и футболке. Руки вывернуты назад под неестественным углом — плечевые суставы вышли из впадин. Ноги развёрнуты в разные стороны. Одна нога перекручена в колене так, что стопа смотрела назад.

Лицо было спокойным. Глаза открыты, рот приоткрыт. Как будто она просто лежала и смотрела в потолок. Но поза говорила о другом — её тело ломали, как пластиковую куклу.

Артём отвёл взгляд. Сердце билось ровно — он отметил это краем сознания. Должно было колотиться, но не колотилось. Организм работал в режиме, которому научился за два года: сначала оценка, потом действие. Эмоции — потом, если будет время.

Вторая дверь открыта. На кровати — парень. Позвоночник выгнут дугой, грудная клетка выпячена вверх, рёбра провалены внутрь, как будто по центру груди ударили чем-то тяжёлым.

Артём закрыл дверь и пошёл дальше, не заглядывая в третью.

4

Где-то в конце коридора всхлипнули.

Артём повернулся на звук. У стены, сжавшись в комок, сидела девушка. Колени прижаты к груди, руки обхватили голову. Она тряслась мелкой дрожью.

— Эй, — позвал Артём.

Она не ответила. Не пошевелилась.

Он подошёл ближе. Девушка была молодой, с длинными тёмными волосами, в джинсах и свитере. Босиком. Лицо закрыто руками.

— Ты меня слышишь?

Она не реагировала. Только тряслась и дышала рваными вдохами. Артём постоял над ней несколько секунд, потом двинулся дальше. Он не знал, что с ней делать. Нести? Тащить? Приводить в чувство? Сейчас было не время.

Через несколько метров — парень. Стоял посреди коридора, лицом к стене. Руки висели вдоль тела. Глаза открыты, пустые, направлены в одну точку на серой краске. Артём подошёл, заглянул в лицо. Зрачки не реагировали на свет. Парень был жив — грудная клетка поднималась и опускалась, — но внутри никого не было.

Артём обошёл его и двинулся дальше.

5

Дверь в трёх метрах от него распахнулась.

Из комнаты вылетела девушка — короткая стрижка, разорванная футболка, босиком, глаза дикие. Она едва не врезалась в Артёма, отшатнулась, вскинула руки, будто защищаясь.

— Что случилось?! — голос сорванный, громкий, на грани истерики. — Что это было? Куда все делись? Почему все мёртвые?!

Она говорила быстро, захлёбываясь словами. Глаза бегали по коридору, по дверям, по лицу Артёма. Её трясло — не мелкой дрожью, а крупной, так что зубы постукивали. Руки то сжимались в кулаки, то хватались за края разорванной футболки, то прижимались к груди. Она была босиком, и ступни уже были в пыли и мелких порезах.

— Спокойно, — сказал Артём. Он сам слышал, как дрогнул его голос. — Я не знаю. Я тоже ничего не знаю.

— Ты не знаешь?! — она посмотрела на него с отчаянием. — Ты вообще кто?

— Артём. Я из триста пятой.

— Катя, — выдохнула она. — Катя. — Она повторила своё имя, как будто цеплялась за него, как за единственную понятную вещь. — Ты видел, что там? — она показала на открытую дверь. — Везде… везде тела. Там девушка… у неё руки… я вышла, а там… — Голос сорвался. Она зажала рот ладонью.

— Видел, — сказал Артём тихо.

С другого конца коридора, из полумрака, появился ещё один. Парень лет двадцати, с тёмной чёлкой, в рваной ветровке. Левое плечо в крови — ткань пропиталась насквозь, кровь текла по рукаву, капала с пальцев на пол. Он шёл медленно, прижимая раненую руку здоровой, и было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Лицо бледное, на лбу испарина. Он остановился в паре метров, посмотрел на Артёма, потом на Катю. Губы дрожали — он пытался что-то сказать, но не мог.

— Ты кто? — спросила Катя. Голос у неё всё ещё дрожал, но стал твёрже — она увидела того, кому хуже, чем ей.

— Егор, — выговорил он. Голос был глухой, срывающийся. Он сглотнул, зажмурился на секунду. — Я… я не знаю, как вас… как вы… — Он мотнул головой, не в силах закончить. — Мне страшно. Мне очень страшно. Я там… у меня в комнате… там парень на кровати, он… — Голос осёкся. Егор задышал часто, поверхностно, как будто воздуха не хватало.

— Что с плечом? — спросила Катя. Она шагнула к нему, уже не просто спрашивая, а осматривая рану.

— Шкаф упал. Придавил, пока трясло. Я еле вылез. — Он посмотрел на неё, потом на Артёма. В глазах — страх, голый, незамутнённый. — Я думал, я там сдохну. Под шкафом. Один. — Голос дрожал сильнее с каждым словом.

Катя взяла его за здоровую руку. Твёрдо. Почти грубо.

— Надо обработать, — сказала она. — И перевязать. Так нельзя оставлять. У тебя кровь идёт. Надо найти бинт, или чистую тряпку, или хоть что-нибудь.

— Сейчас нечем, — сказал Егор.

— Найдём, — отрезала Катя.

Артём стоял и смотрел на них. Сердце колотилось — теперь он это чувствовал. Не ровно, как раньше, а быстро, тяжело, отдавая в виски. Ему тоже было страшно. Страшно от тел за дверями. Страшно от того, что он увидел в окне. Страшно, что мать не отвечает. Но он держал это внутри — не потому что был смелым, а потому что если выпустит, то уже не соберёт.

— Ты понимаешь, что это было? — спросил Егор, глядя на Артёма. — Вообще хоть что-нибудь?

Артём покачал головой. Он хотел сказать «нет», но слова застряли. Просто покачал головой, чувствуя, как холод растекается по спине.

6

Он пошёл к окну в конце коридора. Катя и Егор — за ним. Шаги у всех троих были неуверенные, как будто пол мог уйти из-под ног в любую секунду.

Окно было большое, во всю стену, с видом на улицу. Сквозь серый свет пробивалось достаточно, чтобы разглядеть детали.

Артём посмотрел вниз. И пожалел.

Улица была разорвана на куски. Прямо перед общагой — вздыбленный волнами асфальт, поваленные сосны, смятая машина, из которой торчала чья-то рука. Артём отвёл взгляд от руки. Дальше — островок целости: ровная дорога, целые фонари, деревья стоят как вчера. Ещё дальше — снова разрушение: треснувшая пятиэтажка с выбитыми окнами, перевёрнутый грузовик, столб дыма. Справа, у перекрёстка, — опять нетронутый кусок: светофор мигает жёлтым, припаркованные машины блестят стёклами. Разрушение шло пятнами, как будто по городу ударили гигантским молотом — где попал, там смял, а между ударами всё осталось нетронутым.

Катя встала рядом, вцепилась в подоконник. Пальцы побелели. Она смотрела на улицу и дышала часто-часто, как после бега.

— Господи, — выдохнула она. — Это… это как бомбили. Но не всё. — Голос сорвался на шёпот. — Почему не всё? Почему там целое, а здесь… — Она не договорила. Из глаз потекли слёзы — не рыдания, а просто молчаливые слёзы, которых она, кажется, даже не замечала.

Егор встал рядом. Здоровой рукой он опёрся о подоконник — ноги держали плохо. Плечо кровоточило, капли падали на пол: кап, кап, кап. Он смотрел на улицу и молчал. Потом издал звук — не то стон, не то всхлип.

— Мы в дерьме, — сказал он тихо. Голос дрожал. — Мы в полном дерьме. — Он перевёл взгляд на Артёма. — Что нам делать? Ты понимаешь, что нам делать?

Артём смотрел на улицу. Рука, которой он держался за подоконник, дрожала. Он заметил это, попытался сжать пальцы сильнее — не помогло. Страх сидел внутри, холодный и липкий, как ледяная вода. Ему хотелось отойти от окна, закрыть глаза, проснуться. Но он знал, что не проснётся.

— Я не знаю, — сказал он. Голос был хриплым. — Я правда не знаю.

Он хотел добавить что-то ещё — про мать, про отца, про то, что надо идти, — но слова не шли. Он просто стоял и смотрел на разрушенный город, чувствуя, как страх сжимает горло.

7

Артём отошёл от окна. Ноги слушались плохо. Он повернулся к Кате и Егору.

Катя вытирала слёзы тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали. Егор стоял, зажимая плечо, и смотрел на Артёма — в его глазах был страх, но не паника. Страх человека, который боится до дрожи, но готов идти, если кто-то скажет куда.

Их было трое. Трое насмерть перепуганных людей в коридоре, полном мёртвых. Девушка в разорванной футболке, которая плакала, но не отводила взгляда. Парень с кровавым плечом, который боялся, но ждал команды. И он сам — Артём, которому тоже было страшно до тошноты, но который понимал: если он сейчас сломается, они не выйдут отсюда.

— Надо выбираться, — сказал он. Голос всё ещё дрожал, но слова были твёрдыми. — Сначала найти бинт. Потом выход. Потом решим, куда дальше.

Катя кивнула. Егор выдохнул и тоже кивнул. Никто не сказал «да». Им было слишком страшно, чтобы говорить. Но они двинулись — все трое, обратно по коридору, мимо закрытых дверей, в поисках аптечки.

Глава 4. Аптечка

1

Катя стояла у окна и смотрела на улицу, пока парни о чём-то переговаривались вполголоса. Город за стеклом всё так же лежал кусками — целые кварталы вперемешку с руинами. Где-то далеко поднимался дым, и ей казалось, что пахнет гарью. Может, и правда пахло.

Она обернулась. Егор сидел на корточках у стены, зажимая плечо. Кровь уже не текла — запеклась тёмной коркой на рукаве ветровки, — но лицо у него было серое, а губы побелели. Артём стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и было видно — хочет что-то делать, но не знает что.

— Так, — сказала Катя. Голос прозвучал увереннее, чем она сама ожидала. — Перед тем как куда-то идти, надо раны обработать.

Егор поднял голову.

— Нечем, — сказал он. Голос был глухой, усталый.

— Есть чем, — Катя посмотрела на Артёма. — На втором этаже комната медсестры. Я видела табличку, когда заезжала. Там должно быть всё, что нужно.

Она снова повернулась к Егору, вгляделась в его плечо. Ткань ветровки пропиталась кровью насквозь. Под ней явно было что-то серьёзное.

— Пошли в мою комнату, — сказала она. — Сейчас надо хотя бы рану зажать. Чистой тканью, чем угодно. А ты, — она посмотрела на Артёма, — иди наверх. Бери всё, что найдёшь. Бинты, жгут, пластыри, зелёнку, перекись — всё подряд. Понял?

Артём кивнул. Катя видела, что ему страшно — дрожь в пальцах, которую он пытался скрыть, сжав кулаки. Но он не спорил.

— Понял, — сказал он.

— Иди. Мы будем в триста восьмой.

Катя протянула руку Егору. Он ухватился здоровой, подтянулся, встал. Покачнулся, но устоял.

— Пошли, — сказала она.

Они двинулись по коридору. Катя поддерживала Егора под локоть, чувствуя, как он напрягается от боли при каждом шаге. Сзади послышались шаги Артёма — тяжёлые, неровные. Он шёл к лестнице.

2

Артём двигался как в тумане. Голова всё ещё кружилась после удара о пол — или чем там его вырубило, — а ноги слушались через раз. Он переставлял их, как чужие, и каждый шаг отдавался глухим эхом в бетонной коробке лестничной клетки.

Лестница была полуразрушена. Часть ступеней обвалилась, и в пролёте зияла дыра, через которую можно было увидеть следующий этаж — или то, что от него осталось. Перила вырваны с мясом, арматура торчит ржавыми зубьями. Где-то капала вода — мерный звук, от которого сводило скулы. Артём шёл, прижимаясь к стене.

На втором этаже было тихо. Та же картина, что и на третьем: открытые двери, тела, мусор. Он отвёл взгляд от первой же комнаты — там что-то лежало, неестественно выгнутое, — и сосредоточился на табличках. «Комната 204», «Комната 206», «Медпункт» — блямба эмалированной таблички, потускневшая, но читаемая.

Дверь была приоткрыта.

Он вошёл. Маленький кабинет: кушетка у стены, застеклённый шкаф с инструментами, стол, заваленный бумагами. Всё перевёрнуто, но не разгромлено — просто сдвинуто толчком. Артём начал искать.

В шкафу нашлась аптечка. Небольшая, на молнии, с красным крестом на боку. Он расстегнул: бинты, вата, йод в тёмном пузырьке, ножницы, пара упаковок пластыря, что-то в бумажном пакете — кажется, стерильные салфетки. Не густо, но лучше, чем ничего. Он застегнул аптечку, сунул под мышку.

В коридоре, в паре метров от медпункта, лежало тело парня — молодой, в толстовке, лицом вниз. На спине — рюкзак. Старый, чёрный, с потёртыми лямками. Лямки были застёгнуты на груди.

Артём замер. Секунду он просто стоял и смотрел. Потом подошёл. Перевернул тело — оно перекатилось тяжело, как мешок. Лицо парня было серым, глаза открыты. Артём отвёл взгляд, рванул застёжку на груди, стащил рюкзак. Потом встал и быстро пошёл обратно к лестнице, не оборачиваясь.

Он переложил аптечку в рюкзак и закинул его на плечо. Руки дрожали.

Путь назад был тихим. Слишком тихим. Артём шёл по коридору, и ему казалось, что кто-то смотрит в спину. Не слышит — именно смотрит. Тяжёлый, липкий взгляд между лопаток. Он ускорил шаг.

На лестнице стало хуже. Холодок пополз по позвоночнику — не сквозняк, а что-то другое, внутреннее, как будто тело само предупреждало об опасности. Артём не оборачивался. Он знал: если обернётся и никого не увидит — станет только страшнее. А если увидит — то вообще конец.

Он прошёл пролёт, ещё один. Ступени крошились под ногами. В дыре между этажами что-то мелькнуло — тень, быстрая, — но он не стал вглядываться. Просто шёл, считая шаги, уговаривая себя, что это ветер. Ветра не было уже второй день.

К тому моменту, когда он добрался до третьего этажа, спина взмокла. Он остановился у дверного проёма, перевёл дыхание и только тогда позволил себе обернуться.

Никого.

Артём выдохнул и пошёл к комнате Кати.

3

Когда Артём вошёл в триста восьмую, Катя уже работала.

Егор сидел на краю кровати без футболки. Ветровка валялась на полу тёмной бесформенной кучей. Катя стояла над ним, склонившись к плечу. В руке у неё был пинцет для ресниц — крохотный, нелепый, из косметички. Она вытаскивала осколки.

Руки у неё тряслись — мелко, противно, так что пинцет прыгал в пальцах. Она закусывала губу, прицеливалась, выдыхала и лезла в рану. Получалось не с первого раза. Иногда она задевала края, и Егор вздрагивал.

— Блядь, — шипел он сквозь зубы. — Сука… Твою мать, Кать, аккуратней…

— Я стараюсь, — отвечала она. Голос дрожал, но она не останавливалась. — Потерпи. Ещё немного.

— Да ты… — он осёкся, когда пинцет снова вошёл в рану. — Ай, блядь!

— Готово. Этот был последний.

Артём стоял в дверях. Катя подняла глаза, увидела рюкзак.

— Дай сюда.

Он протянул аптечку. Катя расстегнула молнию, быстро перебрала содержимое, выбрала пинцет побольше — медицинский, из нержавейки.

— Так лучше, — сказала она. — Тот был из косметички.

Она налила перекись прямо в рану. Егор зашипел громче, из его горла вырвался целый поток неразборчивых матов — тихих, но яростных. Катя не обращала внимания. Прижала стерильную салфетку, потом взяла бинт. Пальцы всё ещё тряслись, и бинт лёг неровно, но туго. Когда она закончила, плечо выглядело перевязанным кое-как — но перевязанным.

— Теперь ты, — сказала она Артёму.

— У меня ничего серьёзного.

— Руку покажи.

Артём протянул порезанную ладонь. Катя осмотрела, промыла перекисью, замотала бинтом — так же трясущимися руками, так же неровно. Артём смотрел на неё и видел: губы сжаты в тонкую линию, глаза красные, но сухие. Она справлялась.

Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Егор сидел на кровати, осторожно двигая забинтованным плечом, и тихо матерился себе под нос — уже без злобы, просто выдыхал остатки боли. Артём стоял у стены, прижимая к груди перевязанную ладонь. Катя сидела на корточках между ними обоими, вертя в пальцах пинцет. Руки всё ещё дрожали.

— Что будем делать дальше? — спросила она.

Глава 5. Припасы

1

Они стояли в комнате Кати и молчали. Вопрос завис в воздухе, как пыль, которую никто не хотел вдыхать. За окном медленно темнело — серый свет становился грязно-сизым, тени в комнате удлинялись.

Егор нарушил тишину первым:

— Надо идти в полицию.

Артём повернул голову.

— Ты видел, что с городом?

— Видел. Но полиция — это оружие, связь, координация. Они должны…

— Ты видел тела, Егор? — перебил Артём. Голос был тихий, но твёрдый. — Ты смотрел на них внимательно? Их не землетрясением убило. Их вывернуло. Всех. Как ты думаешь, почему мы живы, а они нет?

Егор замолчал. Катя переводила взгляд с одного на другого. Где-то в глубине здания что-то скрипнуло — не половица, а что-то тяжелее. Все трое замерли, прислушались. Тишина.

— Я не знаю, есть ли ещё полиция, — продолжил Артём, и голос его прозвучал тише, чем раньше. — Может, есть. А может, там тоже одни тела. Но мы даже до улицы пока не дошли. Мы босиком, — он показал на ступни Кати. — Мы полуголые. У нас нет воды. Нет еды. С этим плечом, — он кивнул на Егора, — ты много навоюешь?

— И что ты предлагаешь? — спросил Егор. Голос звучал глухо, но без агрессии.

— Сначала найти вещи. Обувь. Одежду. Воду. Еду. Хотя бы на первое время. А потом уже решать, куда идти.

Катя посмотрела на свои босые ступни, перепачканные пылью и засохшей кровью из мелких порезов. Потом на Егора — на его серое лицо, на неровный бинт, под которым уже проступало розовое пятно. Потом на Артёма — на его перевязанную ладонь и рюкзак, который он так и не снял с плеча.

— Артём прав, — сказала она. — Сначала припасы. Потом план.

Егор выдохнул. Медленно, как будто выпускал из себя воздух вместе с остатками спора.

— Ладно, — сказал он. — Где ищем?

— По этажам, — ответил Артём. — Тут четыре этажа и цоколь. Коменда на первом, там может быть кладовка. В цоколе — столовая, подсобки. В комнатах у всех что-то есть. Из того, что нам нужно, — он загнул палец, — обувь для Кати. Одежда для всех. Вода. Еда. Фонарики. Может, оружие — не пистолет, так хоть труба или арматура. И ещё…

— Что? — спросила Катя.

— Спальники. Одеяла. Ночевать на голом полу мы не сможем.

Катя посмотрела на него. Парень в мятой толстовке, с перевязанной ладонью, только что стащивший рюкзак с трупа, — и он думал о спальниках. Она не знала, восхищаться этим или плакать.

— Тогда пошли, — сказала она.

2

Они разделились.

Договорились: по одному не ходить. Катя и Егор — на этаж, Артём — на этаж. Обыскивать комнаты. Живых не искать — если кто и выжил, они бы уже услышали. Задача простая: брать всё полезное, что попадётся под руку. Складывать в коридоре у лестницы. Через час встретиться там же.

Катя шла по коридору и чувствовала, как холодный пол обжигает ступни. Надо было найти обувь в первую очередь. Она заглядывала в открытые двери, стараясь не смотреть на тела. Получалось плохо.

В первой же комнате на кровати лежала девушка. Руки сложены на груди, глаза закрыты — почти мирно, если бы не угол, под которым была вывернута шея. Катя замерла в дверях. Её замутило.

— Не смотри, — сказал Егор сзади. — Просто ищи.

Она кивнула, отвела взгляд и вошла. Открыла шкаф. Джинсы, свитер, кроссовки — маленькие, не её размер. Она всё равно взяла кроссовки. Потом заметила бутылку воды на тумбочке — наполовину полную. Взяла и её.

В следующей комнате нашёлся рюкзак — розовый, девчачий, с брелком-единорогом. Катя вытряхнула из него тетради. Внутри остались влажные салфетки, пачка жвачки, зарядка от телефона — бесполезная, но она всё равно сунула обратно. Туда же полетела найденная вода.

Когда она разворачивала одеяло, ей показалось, что в коридоре кто-то прошёл. Она застыла. Егор, стоявший у двери, тоже повернул голову. Тишина. Никого. Они переглянулись. «Показалось», — сказала Катя одними губами. Но руки у неё затряслись сильнее.

Егор работал молча. Он обыскивал комнаты методично, не глядя на мёртвых. В одной из комнат ему повезло — на спинке стула висела ветровка, чистая и целая. Он стянул свою рваную, окровавленную, и надел новую. Двигать плечом было больно, но терпимо. В той же комнате он нашёл пару банок консервов — килька в томате, — сваленных в углу.

Когда он наклонялся за консервами, то услышал звук. Не скрип — шорох. Как будто кто-то провёл рукой по стене в соседней комнате. Он выпрямился, сжал банку в здоровой руке — хоть какое-то оружие. Прислушался. Шорох не повторился. Егор вышел в коридор. Пусто.

— Ты слышал? — спросила Катя. Она стояла в дверях соседней комнаты, бледная, сжимая в руках рюкзак.

— Да.

— Что это?

— Не знаю. Но давай быстрее.

Они ускорились. К концу часа у лестницы выросла куча. Два рюкзака, одежда, обувь, вода, консервы, несколько одеял, подушка, кухонный нож из чьей-то тумбочки, налобный фонарик — почти разряженный, но рабочий.

3

Артём обыскивал четвёртый этаж.

Здесь было хуже. Разрушения сильнее — в одной из комнат обвалился потолок, и пришлось перелезать через груду бетона и арматуры. Тел было меньше — может, на верхних этажах жило меньше студентов. А может, те, кто здесь был, ушли вниз до удара.

Чувство чужого взгляда не отпускало с самой лестницы. Артём шёл по коридору, и холодок между лопаток был уже привычным, почти родным. Но теперь к нему добавилось что-то другое. Не просто взгляд — присутствие. Как будто кто-то стоял за следующей дверью и ждал.

Он проверял каждую комнату с молотком наготове. Перед тем как войти, стучал по дверному косяку — не для того, чтобы предупредить, а чтобы спугнуть. Если там кто-то был, пусть дёрнется. Пусть выдаст себя.

Никто не дёргался.

В первой же комнате он нашёл кроссовки. Мужские, сорок третьего размера — почти как его. Он сел на кровать, стянул свои старые, мокрые от пота, и переобулся. Сразу стало легче. Рядом на спинке стула висела флисовая кофта — он натянул поверх толстовки.

Во второй комнате — вода. Три бутылки, запечатанные. Он убрал их в рюкзак. В третьей — термос, почти полный. Открутил крышку, понюхал. Чай, ещё тёплый. Он завинтил обратно и убрал.

Трупы он старался не замечать, но они были везде. В каждой второй комнате. В коридоре. Один лежал прямо поперёк прохода, и Артёму пришлось через него перешагнуть. Он переступил, стараясь не смотреть вниз, но всё равно заметил край: рука, вывернутая назад, пальцы скрючены, как когти. К горлу подкатила тошнота. Он сглотнул и пошёл дальше.

В конце коридора он замер. Ему показалось, что в одной из комнат что-то шевельнулось. Не тело — тела не шевелятся. Что-то живое. Он стоял, сжимая молоток, и всматривался в темноту. Тихо. Он выждал ещё полминуты и пошёл дальше, но уже быстрее.

В конце коридора нашлась подсобка. Маленькая, без окна, забитая вёдрами и швабрами. В углу — ящик с инструментами. Артём порылся: молоток у него уже был, но он нашёл разводной ключ — тяжёлый, с длинной рукояткой. Взял и его. Потом заметил моток верёвки. Тоже взял.

Когда он спустился к лестнице, Катя и Егор уже сидели на корточках у кучи. Вид у обоих был взвинченный.

— Что? — спросил Артём.

— Звуки, — сказала Катя. — В коридоре. Как будто ходит кто-то.

— Крыса, — сказал Егор. — Или ветер.

— Ветра нет уже два дня, — напомнил Артём.

Они замолчали. Где-то внизу, в пролёте лестницы, что-то осыпалось — мелкая бетонная крошка. Все трое посмотрели в темноту, но луч фонарика выхватил только пыль и битый кафель.

— Давайте заканчивать, — сказал Артём.

4

В цоколь спускались вместе. Темнота здесь была гуще, и фонарик Егора — тот самый, почти разряженный, — выхватывал из мрака куски стен и битый кафель. Пахло сыростью и тухлятиной. Где-то капала вода.

— Столовая там, — сказал Артём, показывая лучом влево. — Подсобки справа.

Они двинулись к подсобкам. Первая дверь была заперта, но Егор налёг плечом — здоровым, — и замок поддался. Внутри — стеллажи с крупами. Мешки гречки, риса, пшена. Сахар в рваном пакете. Соль. Несколько банок тушёнки. Бутыль подсолнечного масла — литра на три, тяжёлая.

— Вот это да, — выдохнул Егор.

— Берём всё, что унесём, — сказала Катя.

Они набили рюкзаки доверху. Артём взял мешок гречки под мышку. Катя — сахар и консервы. Егор, превозмогая боль в плече, тащил масло и рис.

Во второй подсобке нашлись полотенца, постельное бельё и — неожиданно — пара рабочих комбинезонов, забытых кем-то из персонала. Грубая ткань, застиранная, но целая. Катя взяла один.

— Переоденусь, — сказала она. — Футболка уже ни на что не годится.

И в этот момент что-то грохнуло в столовой. Громко. Как будто упала кастрюля — или стол. Или что-то более тяжёлое. Все трое замерли одновременно, не сговариваясь.

— Это не крыса, — прошептала Катя.

Егор схватил нож. Артём — молоток. Они стояли в темноте подсобки, слушая тишину, которая наступила после грохота. Никто не шёл. Никто не дышал. Но ощущение чужого присутствия было таким густым, что Артём физически чувствовал его — как давление в ушах.

— Уходим, — сказал он одними губами. — Быстро. Без шума.

Они выскользнули из подсобки и пошли к лестнице, стараясь не греметь добычей. Сзади, из темноты столовой, не доносилось ни звука. Но это молчание было хуже любого шума.

5

К тому времени, как они вернулись в комнату Кати, за окном было уже совсем темно. Серый свет сменился чернотой, и только далёкое зарево где-то за лесом напоминало, что мир за стенами всё ещё существует. Может, горел тот самый дым, который они видели днём.

Они разложили припасы на полу. Четыре бутылки воды. Термос с чаем. Десяток банок консервов. Гречка, рис, сахар, соль. Масло. Хлеб — полбуханки, завёрнутой в пакет, которую Катя нашла в чьём-то шкафу. Одежда: кроссовки, кофты, джинсы, комбинезон. Два рюкзака. Одеяла. Молоток. Разводной ключ. Кухонный нож. Фонарик. Свечка — Артём нашёл её в столе у кого-то из студентов. Верёвка.

— Неплохо, — сказала Катя. Она уже переоделась в комбинезон, и хотя он был ей великоват, выглядела она уже не как жертва, а как человек, готовый к чему-то.

— Жить можно, — согласился Егор. Он сидел на кровати, привалившись спиной к стене. Лицо всё ещё серое, но в глазах появилось что-то кроме боли.

Никто не говорил о том, что слышал в цоколе. Но все думали об этом.

Артём сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на их запасы. Вода. Еда. Одежда. Инструменты. Они сделали первый шаг. Самый простой — просто собрать то, что нужно для жизни. Дальше будет сложнее.

— Завтра, — сказал он, — надо понять, что с улицей. Можно ли вообще выйти. И если да — куда идти.

— Завтра, — повторила Катя.

Она зажгла свечу. Огонёк задрожал, выхватил из темноты их лица — усталые, бледные, но живые. За окном выл ветер — впервые за два дня. Значит, что-то ещё работало в этом мире. Хотя бы ветер.

А потом ветер стих, и в наступившей тишине они услышали это снова. Не грохот — что-то мягче. Шаги. Много шагов. Где-то этажом ниже. Они шли не в их сторону — кажется, к лестнице. Катя посмотрела на Артёма. Артём посмотрел на Егора. Егор сжал нож.

Никто не произнёс ни слова. Свеча горела, и тени от трёх фигур дрожали на стене. Шаги стихли.

Глава 6. Вечер

1. Егор

Егор сидел на кровати, привалившись спиной к стене, и смотрел, как Катя делает бутерброды. Движения у неё были экономные, точные — отрезать ломоть хлеба, размазать по нему тушёнку из вскрытой банки, положить сверху второй кусок. Она работала молча, и только нож ритмично стучал по импровизированной разделочной доске — ею служила перевёрнутая книжка в твёрдой обложке.

Плечо болело. Не остро, как когда вытаскивали осколки, а тупо, на фоне, как далёкий гул. Терпимо. Неудобно — руку выше груди не поднимешь, резко не повернёшься, — но терпимо. Егор поправил край бинта, который начал сползать, и снова перевёл взгляд на Катю.

С ней было проще. Она хоть и тряслась вся, когда перевязывала его, но делала дело. Не ныла. Не впадала в истерику. Сказала «надо» — и сделала. За это Егор её уважал.

А вот Артём…

Егор перевёл взгляд на парня, который сидел у стены напротив, скрестив ноги, и методично перебирал содержимое рюкзака. Что-то доставал, что-то убирал обратно. Лицо спокойное, даже слишком.

И что Егор о нём знал? Пришёл из триста пятой. После армии. Всё. Больше ничего. Откуда? Кем был до армии? Почему сразу взял командование на себя? Ладно, в той ситуации это было кстати — кто-то должен был сказать «надо выбираться», — но теперь, когда они расселись по углам и первая волна страха схлынула, Егор начал думать.

Он видел его раньше. Точно видел. Пару раз — в коридоре, кажется, или в столовой. Но не мог вспомнить точно. Может, и не видел. Может, просто показалось. Лицо у Артёма было обычное — из тех, которые не запоминаются. И это Егора напрягало. Сидеть в одной комнате с человеком, о котором ты не знаешь ничего, — это как держать в руке нож, не зная, с какой стороны лезвие.

К Кате он тоже присматривался. Слишком спокойная. Ну, не спокойная — напуганная, да, — но слишком быстро пришла в себя. Скомандовала про аптечку, будто делала это сто раз. Откуда? Почему не сидит в углу как та девушка, которую они оставили в коридоре? И почему она вообще выжила?

Он поймал себя на том, что думает о них так, будто они враги. Это было неправильно. Но страх сидел глубоко — древний, животный страх, который твердил: не доверяй. Ты их не знаешь.

И себя Егор тоже боялся. Он сидел с кровавым плечом и перебирал в голове чужие странности — а сам был не лучше. Почему он так спокоен? Почему не бьётся в истерике? Он должен был орать от боли, когда Катя ковырялась в его плече пинцетом для ресниц, а он только матерился. И то тихо.

Может, шок. Может, просто ещё не дошло. Может, он тоже странный.

Катя протянула ему бутерброд. Он взял здоровой рукой, откусил. Хлеб был суховат, тушёнка скользила, но вкус был. Егор жевал и думал: надо как-то аккуратно расспросить Артёма. Кто он. Откуда. Что думает. И заодно приглядеться к Кате. Но осторожно. Без резких движений. Как с гранатой.

2. Катя

Катя резала хлеб и думала о том, что из всего этого делать.

Крупы есть. Гречка, рис, пшено, даже сахар и соль. Воды четыре бутылки и термос с остывшим чаем. Масло — целая бутыль, надолго хватит. Но электричества нет. Плита не работает. Даже кипятильника нет. Значит, каши не сварить. Рис и гречка пока бесполезны — только место занимают.

Она разложила бутерброды на три порции, стараясь сделать поровну. Тушёнка — холодная, прямо из банки. Хлеб тоже холодный. Чай остыл. Им придётся привыкнуть к холодной еде. Может, раздобыть горелку? Или хотя бы спиртовку. В лабораториях химфака наверняка есть. Но до химфака ещё дойти надо.

Пятки чесались. Нестерпимо. Царапины на ступнях начали затягиваться, и кожа вокруг них зудела так, что хотелось стащить кроссовки и тереться ногами о пол. Она знала, что это хороший знак — значит, заживает, — но легче от этого не становилось. Придётся терпеть.

И ещё эти двое.

Она смотрела на них и пыталась понять, насколько они надёжны. Егор — раненый, но сильный. Высокий, плечистый. Если дойдёт до драки, с одного удара не упадёт. Но плечо — это проблема. Без нормального лечения рана может загноиться, и тогда он станет обузой. Или трупом.

Артём… Этот был тёмной лошадкой. Невысокий, жилистый. Видно, что после армии — выправка, манера двигаться экономно, без лишних жестов. Но что у него в голове? Командует — это хорошо, хоть кто-то. Но почему? По привычке? Или потому что у него есть план, которым он не делится?

Катя вздохнула и разложила бутерброды. Ей нужно было их кормить. Смешно: она, босая студентка в чужом комбинезоне, отвечала теперь за двух мужиков. Готовила им ужин из того, что удалось наскрести. Как будто она их мать, а не случайная выжившая.

Но если честно, она надеялась, что они её защитят. Если что-то случится — тот шорох в цоколе, шаги внизу, — эти двое встанут между ней и тем, что там. Она надеялась на это, хотя и понимала: надежда в таком мире — та же валюта. Тратишь, а что получишь взамен — непонятно.

— Готово, — сказала она вслух. — Ешьте.

3. Артём

Артём жевал бутерброд и смотрел в стену.

Вещи есть. Еда есть. Инструменты — молоток, ключ, нож — есть. Они сделали первый шаг. Теперь надо было делать второй. И он не знал какой.

К родителям. Это первая мысль, которая пришла ещё там, в коридоре, когда он понял, что телефон мёртв и мать не отвечает. Левый берег, панельная девятиэтажка, квартира на пятом этаже. От Академгородка до неё — полтора часа на маршрутке в обычный день. В сегодняшний — неизвестно сколько. Может, день. Может, два. А может, вообще не дойти.

Потому что он не знал, что убило тех людей. Не землетрясение, это точно. Стены бы рухнули, пол бы провалился. А здесь — вывернутые тела и целые коридоры. Это было что-то другое. Что-то, что прошло через здание и выборочно убило почти всех, кроме них троих и тех двоих в коридоре.

И оно могло вернуться.

Артём вспомнил тень за окном. Огромную, угловатую, исчезнувшую, как по щелчку. Вспомнил шаги в цоколе. Вспомнил холодок на лестнице, когда кто-то смотрел в спину. Это существо — или существа — где-то рядом. Может, в здании. Может, снаружи.

Так куда идти?

В полицию. Егор сказал — оружие, связь, координация. Логично. Но Артём помнил лица полицейских в новостях — таких же пустые, как у студентов в столовой. Если аномалия затронула всех, то и полицейских тоже. Шанс, что в участке кто-то выжил, — пятьдесят на пятьдесят. А если не выжил — то там просто склад оружия. Тоже полезно.

Но идти через город — это риск. Он не знал, что там, на улицах. Он видел только кусок из окна: вздыбленный асфальт, поваленные сосны, мёртвая рука из машины. Что, если на открытом пространстве ещё опаснее, чем в здании? Что, если та тень всё ещё там?

Артём посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Это было странно. Дрожь ушла — он заметил это только сейчас. Может, усталость притупила страх. Может, организм привык. А может, это была та самая «армейская выучка» — давишь эмоции, пока они не перестают мешать.

А может, мне это снится, подумал он.

Мысль была нелепой, но цепкой. Слишком всё было нереально. Разорванный на куски город. Вывернутые тела. То, что убило всех этих людей. То, что прошло сквозь здание и не тронуло их троих. Люди, которых он встретил несколько часов назад и с которыми теперь сидит в одной комнате, как с семьёй.

Он ущипнул себя за предплечье. Боль была. Сон так не работает. Хотя кто знает — может, в снах теперь тоже есть боль.

Ладно. Завтра они решат вместе. Он выложит оба варианта — родители и полиция — и пусть голосуют. Если он будет решать один, это закончится плохо. Он уже видел таких командиров в армии — которые всё берут на себя, а потом ошибаются и губят людей.

Если нас ночью не убьют, добавил он про себя.

Свеча догорала. Катя спала, свернувшись калачиком на одеяле у стены. Егор сидел на кровати, прикрыв глаза, но не спал — Артём видел, как он время от времени приоткрывает веки и обводит комнату взглядом.

Артём поправил молоток, лежавший рядом с ним на полу, и закрыл глаза.

Шаги внизу стихли. Ветра за окном тоже не было. Только тишина — глубокая, плотная. Может, до утра они доживут.

Глава 7. Исчезновение

1. Катя

Катя просыпалась долго. Сон не хотел отпускать — тягучий, вязкий, как патока. Ей снилось, что она дома, в своей квартире, и мама гремит посудой на кухне, и пахнет оладьями, и сейчас суббота, и никуда не надо. Она улыбнулась во сне и попыталась перевернуться на другой бок.

Одеяло было колючим.

Чужим.

Она открыла глаза. Потолок не её. Стены не её. Серый свет из окна — не её. Запах пыли и гари — не её. Рядом на полу — груда консервных банок, бутыль масла, мешок гречки. Розовый рюкзак с брелком-единорогом. Всё это было слишком реальным, и сердце сжалось.

Не приснилось.

Катя села, потирая лицо. Ладони пахли перекисью — вчерашняя перевязка оставила запах на коже. Она вдохнула, выдохнула, оглядела комнату. Егор спал на кровати, замотавшись в одеяло так, что торчала только тёмная макушка. Дышал он тяжело, но ровно.

А Артёма не было.

Катя замерла. Место у стены, где он сидел вчера вечером, было пустым. Рюкзак стоял там же. Молоток лежал рядом с рюкзаком. А Артёма не было.

Она почувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота — горячая, липкая, знакомая. Сердце заколотилось быстрее. Она вскочила и бросилась к Егору.

— Егор! Егор, проснись!