Бесплатный фрагмент - Райский филиал. Адский корпоратив.

ПРОЛОГ.

Кристина открыла глаза.

Потолок, как обычно, треснул. Трещина была её личным кардиографом: она шла от люстры к углу, там опасно вибрировала, сворачивала направо и упиралась в стену, прямо над шкафом. В прошлом году, в приступе оптимизма, Кристина пыталась замазать её шпаклёвкой. Шпаклёвка осыпалась через три дня, засыпав постель белой пылью, от которой Кристина чихала так, что из соседней квартиры постучали по батарее. В этом году она заклеила трещину обычным канцелярским скотчем. Скотч пожелтел, по краям к нему прилипла пара дохлых мух, но он держался. Скотч был единственным существом в этой квартире, которое её не подводило.

— Доброе утро, — хрипло сказала она потолку. Голос после сна звучал так, будто в горле провернули горсть ржавых гвоздей.

Потолок промолчал. Умный, тактичный потолок. Он не спрашивал, почему она встала в одиннадцать утра, когда нормальные люди уже успели разочароваться в рабочем дне и пообедать.

Кристина медленно села. Розовая пижама с единорогами, подаренная Томой, съехала на одно плечо. Вышитые золотом единороги смотрели на Кристину с немым укором своих бисерных глаз. Они были слишком волшебными для этой комнаты, где пахло пылью и застоявшимся ожиданием вечера. Кристина знала: единороги её презирают. В их мире едят радугу и какают бабочками, а в мире Кристины едят то, что принесёт тётя Маша в пластиковом контейнере.

— Ты выглядишь как смерть, — сообщила Кристина своему отражению в полированной дверце тумбочки.

Отражение — мутное и искажённое — согласно кивнуло.

Она встала. Пол был ледяным. Кристина не чувствовала холода физически уже девять лет — с того самого проклятого вечера в 2015-м, когда парень с сайта знакомств пообещал ей «незабываемый сюрприз». Сюрпризом оказались клыки и вечный абонемент в мир бледных лиц, но психологическая привычка оказалась сильнее физиологии. Она нащупала ногами тапки. Огромные, пушистые зайцы с длинными ушами. Тоже подарок Томы. У одного зайца не хватало глаза — его отгрыз Баюн в порыве ночного жора.

Кристина прошлёпала на кухню.

Квартирка была крошечной, типичная «панелька» на Газеты «Правда», где стены обладали удивительной акустикой: Кристина всегда знала, когда сосед сверху решает сварить пельмени, а соседка снизу, баба Зина, начинает молиться за спасение душ «наркоманов из тридцать пятой». Мама Кристины, бухгалтер на МАЗе, была свято уверена, что дочь работает в ночную смену в колл-центре. «Кристиночка, ты такая бледная, потому что свет мониторов высасывает жизнь!» — причитала она по телефону. Кристина не спорила. Если сказать маме, что жизнь из неё высосал тот парень с сайта знакомств, мама сначала потребует его ИНН, а потом заставит его платить алименты кровью. Мама видела такие отчёты на заводе, перед которыми меркнет даже Страшный Суд.

На кухне тикали часы. Огромный пластиковый кот с двигающимися глазами и хвостом-маятником. Подарок Томы. Кристина начинала подозревать, что Тома специально выбирает вещи, которые медленно сводят с ума. Каждый «тик» отзывался в голове Кристины маленьким молоточком. Она ненавидела этого кота, но выбросить боялась. В прошлый раз, когда она спрятала его в шкаф, Тома обиделась, и кухонный чайник три дня исполнял «Купалінку» в до-мажоре каждый раз, когда закипал. Причём на куплете про «русалочку» он начинал плеваться кипятком.

Холодильник «Атлант» загудел, как взлетающий истребитель. Кристина открыла дверцу.

Внутри царил экзистенциальный кризис. Три стерильных пластиковых пакета с красной жидкостью, подписанных от руки «1 (-)», одинокая банка маринованных огурцов, в которой плавал один-единственный сморщенный выживший, и забытая котлета. Котлета за две недели обросла таким слоем благородной серой плесени, что, кажется, вот-вот должна была заговорить и попросить политического убежища.

Кровь была свежей. Тётя Маша из поликлиники на Сухарево была святой женщиной. Она искренне верила, что у Кристины «редкая форма спортивной анемии».

— Тебе, деточка, железо нужно, а то прозрачная совсем стала, скоро сквозь тебя МКАД видно будет, — вздыхала тётя Маша, передавая пакеты.

Кристина послушно кивала. Железо ей было нужно. Желательно в жидком виде и с лёгким привкусом стресса, который всегда присутствовал у доноров из бюджетных организаций.

Она налила кровь в кружку. Кружка была с надписью «Лучшая тётя», украшенная кривыми цветочками. Мамин подарок. Кристина подозревала, что мама купила её на распродаже, даже не читая надпись, потому что детей у Кристины не было, братьев-сестёр тоже, и тётей она могла быть разве что для плесени в холодильнике.

Кровь была комнатной температуры. На вкус — как старая медная монета, которую долго держали во рту. Густая, тягучая, она обволакивала нёбо. Кристина прикрыла глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу окна.

— Вкусно? — раздался за спиной скрипучий голос.

Баюн. Кот сидел на микроволновке, обернув хвост вокруг лап. Он выглядел как меховой шарманщик, который только что проиграл в карты свою шарманку.

— Вкусно, — сухо ответила Кристина, не оборачиваясь.

— А я вот сметанки бы поел. Импортной. Из Рая. Говорят, там коровы пасутся на облаках, и сметана у них с привкусом святости, — кот облизнулся.

— Ешь свой «Вискас» и не отсвечивай. Ты вчера в подсобке опять лаки перевернул?

— Я проводил инвентаризацию! — возмутился Баюн голосом Галустяна. — Твой «бордовый номер пять» вообще не гармонирует с моей аурой.

Кристина допила кровь и поставила кружку в раковину. По привычке она вымыла её сразу — кровь быстро засыхает, превращаясь в некое подобие ржавого клея. Остальная посуда в раковине смотрела на неё с надеждой, но Кристина была непреклонна. Рациональное распределение ресурсов: зачем мыть тарелку, если ты из неё не ешь?

Она подошла к окну и осторожно, кончиками пальцев, раздвинула шторы на пару сантиметров. Солнечный луч, тонкий и острый, как скальпель, ворвался в кухню и ударил Кристину по руке.

— Ш-ш-ш! — зашипела она, отпрянув.

Кожа на запястье тут же покрылась красными пятнами, зачесалась и пошла мелкими пузырьками.

— Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу этот яркий, жизнерадостный, бессмысленный свет.

Свет не ответил. Свету было плевать. Он одинаково светил и на счастливых молодожёнов, и на дохлую котлету в холодильнике.

В ванной зеркало встретило её привычным кошмаром. Отражение было на месте — ещё один миф, который Кристина мечтала бы подтвердить, чтобы не видеть эти круги под глазами.

— Ты выглядишь на все пятьсот, дорогая, — сказала она себе, открывая косметичку.

Косметичка была больше похожа на чемоданчик гримёра из фильма ужасов. Консилер номер три, «Сверхбледный», ложился на кожу неохотно. Кристина мазала под глазами, на носу, замазывала следы вчерашней встречи с УФ-лампой в салоне. Продавщица в ТЦ «Столица», продавая ей пятый тюбик за месяц, подозрительно спросила: «Девушка, вы вообще на улицу выходите? Вам бы витаминчиков…» Кристина тогда ответила, что она — гот в завязке, и продавщица сразу потеряла интерес.

Она оделась быстро, не глядя. Чёрные джинсы, чёрная футболка, чёрная байка с капюшоном. Капюшон — это броня. В уши — серебряные клыки (подарок Томы, «для самоиронии»). Сумка с инструментами весила тонну. Лаки, пилки, лампы… Кристина посмотрела на УФ-лампу. Эта маленькая коробочка с синим светом была её личным инквизитором.

— Работа, — вздохнула она. — Пора делать мир красивее, пока он окончательно не сошёл с ума.

Выход из квартиры превратился в спецоперацию. Кристина прислушалась у двери: не стоит ли там баба Зина со святой водой наперевес? Тихо. Она провернула ключ дважды. Потом ещё раз. Дёрнула ручку. Стандартный ритуал вампирской паранойи.

На лестничной клетке пахло жареным луком и хлоркой. Виктор из сорок первой уже спускался, гремя мусорным пакетом. Он был в неизменном спортивном костюме, который, казалось, прирос к его мощным плечам. Увидев Кристину, он замер, и она услышала, как у него в груди что-то гулко ухнуло.

— Здарова, Кристина! — крикнул он так громко, что Баюн в квартире, наверное, подпрыгнул до потолка.

— Привет, Виктор.

— Ты чего такая бледная? Снова всю ночь… это… отчёты писала? — он нелепо переступил с ноги на ногу. — Ты бы это… на солнце выходила. Витамин D, все дела. У моей бывшей тоже была аллергия на всё, а потом оказалось — она просто в Могилёв хотела уехать.

Виктор неуклюже хохотнул, и Кристина заметила, как у него покраснели кончики ушей. Он вздохнул — тяжело, протяжно — и этот вздох пронёсся по подъезду маленьким ураганом, заставив почтовые ящики звякнуть.

— У меня анемия, Виктор. Хроническая, — отрезала она, быстро спускаясь вниз.

Улица встретила её серым куполом. Минское небо цвета немытой кастрюли было сегодня милостивым. Ветер доносил запах шаурмы из ларька у метро «Каменная Горка» и влажную пыль строек.

Она пошла к парковке. Там, среди побитых жизнью «бюджеток» и заляпанных грязью кроссоверов, стояла ОНА. Карета. Чёрная, с облупившейся краской, на высоких колёсах со спицами. Бабушка Вера передала её как семейную реликвию, хотя Кристина предпочла бы подержанный «Пежо».

Рядом с каретой, меланхолично обгладывая чахлый газон, стоял Рыгор. Конь был вороным, старым и смотрел на мир свысока, как отставной полковник на новобранцев.

— Опять опоздаем, — заметил Рыгор, даже не повернув головы.

Кристина привычно не вздрогнула.

— Успеем. Лариса Петровна всё равно задержится в ЖЭСе.

— Лариса Петровна — женщина тяжёлой судьбы, — философски заметил конь. — Ей бы не ногти красить, а сено косить. В сене — истина.

Кристина начала запрягать. Колёса, которые раньше скрипели так, что просыпался весь район, сегодня молчали. Они крутились плавно, словно были смазаны маслом из самого сердца Пекла. Кристина нахмурилась. Она точно их не трогала.

Будка охраны изнутри была меньше, чем снаружи.

Это архитектурное извращение Валера осознал в первый же день, когда попытался расправить плечи и случайно снёс полку с кружками, оставив от сервиза бабы Зины лишь воспоминания и керамическую пыль. С тех пор он передвигался внутри с осторожностью сапёра, знающего, что главная угроза на этом минном поле — его собственный локоть.

В будке царил специфический уют. Если, конечно, считать уютным густой, слоистый запах солидола, залежалой газетной бумаги и специфического вурдалачьего пота, который впитался в стены настолько глубоко, что вывести его можно было только вместе с самой будкой методом полной аннигиляции.

Справа от входа жалобно ютился шаткий табурет — Валера спас его с помойки и лично перетянул куском бордового дерматина, оставшегося от куртки, которую он перерос ещё в девятом классе. Слева — стол, сооружённый из строительного поддона, водружённого на два силикатных кирпича. На столе, как на алтаре, покоились: газета «Ва-Банк» с полностью решённым кроссвордом (Валера стирал ответы резинкой и вписывал их заново, чтобы казаться себе занятым человеком), кружка с отбитой ручкой и вечным кольцом кофейного налёта на дне, и — главное — банка с мазью.

Банка была из-под майонеза «Минский». Этикетку Валера отодрал с мясом, оставив липкое пятно, к которому за годы прилипли пыль, крошки и, кажется, пара мелких грешных мыслей. На стекле гвоздём была нацарапана надпись: «К + В» внутри кривого сердечка, больше похожего на проросшую картофелину. Но Валера вложил в этот гвоздь всю свою нерастраченную нежность.

Он опустился на табурет. Тот издал звук умирающего скрипичного ключа, но выдержал. Вес Валеры под сто двадцать килограммов был постоянным вызовом для мебели Минскдрева.

Из-за пазухи, прямо от сердца, он достал фотографию.

Снимок был выстраданным: мятым, со следами пальцев, пахнущим гаражом и безнадёжностью. Два года назад он щёлкнул Кристину тайком на старую «мыльницу». Кадр вышел размытым, как будто Кристина была не вампиршей, а привидением, которое пытается сбежать из реальности. Но она там смеялась.

— Красивая, — прошептал Валера, и его голос в тесном пространстве загудел, как трансформаторная будка.

Фотография промолчала. Фотографии — идеальные собеседники для вурдалаков: они никогда не перебивают и не смеются над твоими ушами.

Он осторожно, едва касаясь, провёл по снимку подушечкой большого пальца. Палец был грубым, покрытым мозолями от арматуры и вечной работы с железом. Такими руками полагалось крутить гайки у грузовиков, а не гладить глянцевую бумагу.

— Ты сегодня особенно… — он запнулся. — Хотя вчера ты тоже была. И во вторник. В том чёрном худи, с капюшоном. Я всё записываю. Сюда.

Он постучал себя кулаком-кочаном по грудине. Звук был глухой, как из пустого бочонка.

— Чуть не сказал сегодня, — признался он тени на стене. — Рот открыл, а там будто цемент схватился. Как будто голос мой — не мой вовсе, а чужой, и говорит мне: «Куда ты лезешь, Валера? Где она — и где ты, ошибка природы в синей кепке?»

Он вздохнул. В замкнутом пространстве будки этот многослойный вздох произвёл эффект аэродинамической трубы. Газета «Ва-Банк» вспорхнула со стола и, покружившись, улеглась на грязный пол. Валера даже не шелохнулся.

— А кто для меня? — спросил он у банки с мазью. — Такая же, как я? Чтобы от неё землёй пахло и чтобы она кроссворды за мной дописывала? Нет… Не хочу. Я её хочу. Чтобы от неё лаком для ногтей и ветром.

Он поднёс фото к носу. Запах солидола побеждал, но фантазия Валеры была сильнее химии: он чувствовал тонкий шлейф её духов.

— Думаешь, я псих? — Валера горько усмехнулся, обнажив крепкие, желтоватые зубы. — Вурдалак-фетишист в жестяной коробке. Да, Кристина. Я такой. Я очень одинокий вурдалак.

Он бережно спрятал фото обратно к телу — там, где раз в минуту лениво толкалось сердце. Достал банку с мазью. Рецепт был его гордостью: очищенный вазелин, солидол марки «супер-премиум», щепотка родной земли для «памяти металла» и секретный ингредиент — лепестки роз. Шесть штук. Он сорвал их с клумбы у райисполкома под покровом ночи, чувствуя себя великим похитителем сокровищ.

— Хорошая мазь, — одобрил он, поглаживая банку. — Правильная. Счастливая мазь. Раз карета не скрипит — значит, она смеётся. Пусть хоть карета смеётся, раз я не могу тебя рассмешить.

В дверях будки, словно соткавшись из табачного дыма и предрассветного тумана, возник кот Баюн. Он уселся на пороге, деловито вылизывая лапу, и посмотрел на Валеру взглядом опытного психиатра.

— Чего красный такой? Опять перегрелся в своих чувствах? — поинтересовался кот.

— Жарко, — буркнул Валера, загораживая банку массивной спиной.

— На улице плюс десять и ветер с Минского моря, от которого у нормальных людей зубы сводит, — заметил Баюн. — А у тебя уши светятся так, что самолёты в Мачулищах могут на посадку зайти, приняв тебя за маяк.

— У меня кровь горячая.

— У тебя её три литра на два метра роста, и та — наполовину техническое масло, — фыркнул кот. — Откуда страсть, вурдалак? Ты же должен быть холодным и расчётливым, как квитанция за отопление.

Баюн облизнулся, глядя на банку с мазью.

— Не трогай, это не сметана, — предупредил Валера.

— Больно надо. Я сметану жду. Настоящую. Чтобы из Рая, чтобы ложка стояла и чтобы ангелы над ней пели «Аллилуйя». А твой солидол только для Рыгора и хорош. Он, кстати, просил передать, что яблоки были мелковаты.

Кот потянулся, выгнув спину дугой, и исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах озона. Валера выдохнул — гулко, как уходящий в депо трамвай. Снова достал фото. Посмотрел на смазанную улыбку.

— Я люблю тебя, Кристина, — прошептал он так тихо, что даже сам едва услышал. — Ты не знаешь, но я тебя люблю. В каждом бесшумном обороте колеса, в каждой смазанной петле на твоей двери. Я — твой тихий скрип, которого нет.

Он осторожно коснулся губами края снимка — там, где бумага была чистой. Спрятал сокровище, взял газету и уставился в кроссворд.

— По горизонтали, пять букв… «Чувство, делающее тебя идиотом». Любовь? Пять букв. Подходит. — Он нахмурился. — А восемь букв по вертикали? «Та, которую ты никогда не коснёшься». Кристина. Восемь букв. Бинго.

Валера закрыл лицо ладонями и замер. Уши его пылали во тьме будки, как два аварийных сигнала.

А снаружи, на облупленной лавочке, Митяй закончил «Купалінку» и, икнув, затянул «Беловежскую пущу», фальшивя на каждой ноте. Кот Баюн сидел на крыше будки, вглядываясь в серые минские тучи, за которыми, по его версии, скрывались склады с бесконечной сметаной.

Карета Кристины тем временем бесшумно выплывала на улицу Газеты «Правда», направляясь к яркой вывеске салона «Onyx».

Колёса молчали. Мазь работала.

Общага на Логойском тракте просыпалась тяжело, с надрывом, как старый дизельный грузовик, который забыли выключить на ночь, и теперь он судорожно пытается не заглохнуть в облаках собственного перегара. В длинных коридорах висел густой, почти осязаемый слоёный пирог из запахов: жареная на прошлогоднем сале картошка, дешёвый дезодорант «Морской бриз» и чья-то густая, как кисель, несбывшаяся надежда на отдельную квартиру.

Стены, выкрашенные в казённый зеленовато-болотный цвет — любимый оттенок минских чиновников, который, по их мнению, должен «успокаивать», а у всех нормальных людей вызывает лишь желание немедленно эмигрировать даже без обратного билета, — меланхолично шелушились, обнажая слои газет пятилетней давности. «Пенсионеры Минска получат прибавку в пять копеек», — гласил заголовок на одной из них. Тома иногда читала эти газеты по утрам, чтобы начать день с осознания бренности бытия.

На третьем этаже, в комнате 317, уже второй час разрывался будильник. Он разрывался с упорством штрафной роты. Пищал, плакал, метался по тумбочке, пока не упал на пол. На полу он продолжил пищать, но более трагично — как шарманка, у которой умер шарманщик.

Тома спала лицом в подушку, раскинув руки так, будто во сне пыталась обнять всю Каменную Горку сразу. Подушка была в розовых единорогах — точно такой же комплект она подарила Кристине на прошлый день рождения. Кристина тогда посмотрела на принт с такой скорбью, будто ей вручили повестку из налоговой с требованием доплатить за гемоглобин, и спросила: «Тома, ты издеваешься?». Тома ответила: «Это чтобы ты помнила, что внутри тебя живёт маленькая девочка, которой нравятся пони, а не только гемоглобин первой группы». Кристина не спорила. Кристина вообще перестала спорить с Томой после того, как та в порыве творческого вдохновения заколдовала её чайник. Чайник пел «Купалінку» три дня. На четвёртый Кристина связалась с бабушкой Томы, Ульяной Карповной, которая продиктовала заклинание от чайникового бесовства. Заклинание помогло. Но чайник с тех пор обиженно попискивал каждое утро, когда его включали.

Будильник — старенькая «Электроника» ещё из девяностых, с красными светящимися цифрами, которые в темноте напоминали глаза терминатора, потерявшего страховку, — показывал 10:30. Тома должна была быть в салоне через полтора часа. Она не беспокоилась. У неё был Nimbus 3000. И метла. Но метлу Тома брала скорее из чувства вины.

Рядом с кроватью на полу валялась метла. Она лежала не абы как, а с достоинством. Метла вообще была склонна к пафосу. Во-первых, у неё была гордая осанка — когда Тома прислоняла её к стене, метла стояла ровно, как гвардеец на посту у резиденции. Во-вторых, у неё был невыносимый характер. Тома подозревала, что в прутья вселился дух её покойной бабушки Ульяны Карповны, которая при жизни не одобряла современные методы колдовства и считала, что настоящая ведьма должна летать исключительно на берёзовом венике, а не на «этом вашем китайском электротранспорте с логотипом надкушенного яблока».

Метла дёрнулась. Потом с размаху стукнула Тому по пятке. Не больно, но обидно.

— Ай! — Тома подскочила на кровати, запутавшись в одеяле. Она вывалилась на пол лицом вниз. Метла удовлетворённо замерла.

Волосы Томы представляли собой рыжий ядерный взрыв. Это было не просто «гнездо», это была целая экосистема, в которой при желании можно было обнаружить потерянные заколки, пару идей для стартапа, дух противоречия и, возможно, мелкую колонию муравьёв, которые держались там уже второе поколение. На щеке отпечатался «след молнии» — зачётная линия от шва подушки. На лице застыло выражение человека, который только что понял, что проспал всё на свете, но пока не решил, будет ли он по этому поводу переживать или просто доспит ещё пять минут.

Метла стукнула её по второй пятке. Более требовательно. Удар сопровождался скрипом, который означал: «Я твоя бабушка, вставай, позорище».

— Я встала! Я встала, чего тебе, деревянная ты совесть?! Ну проспала! Ну бывает! Ты никогда не просыпала? Ты же вообще не спишь, у тебя сна нет!

Метла гордо выпрямилась.

Тома спустила ноги на пол. Пол был ледяным, но Тома, как истинная ведьма, холода не боялась. Ведьмы мёрзнут только от вида пустого холодильника. И от вида налоговой. И от вида мамы, которая говорит: «Тома, когда ты уже найдёшь нормальную работу?»

На столе в углу стоял чайник. Обычный электрический чайник, белый, с облупившейся краской на ручке, купленный на «Комаровке» за пять рублей у мутного мужика, который клялся, что чайник «с душой». Чайник и правда оказался с душой. Душа у чайника была музыкальная.

Чайник мигнул лампочкой. Один раз. Длинно. Это означало: «Я здесь. Я жду. Я готов исполнить свой долг».

— Не начинай, — предупредила Тома.

Чайник мигнул ещё раз. Коротко. Обиженно.

Тома прошлёпала к холодильнику «Минск». Тот гудел так, будто внутри работала секретная лаборатория по расщеплению атома, и вздрагивал каждые пять секунд, напоминая, что его пора списать на свалку ещё в эпоху перестройки. Он вздрагивал, когда в нём открывали дверцу. Он вздрагивал, когда закрывали. Он вздрагивал просто так. Он был старым, сварливым и вечно недовольным — идеальный сосед по комнате.

Тома открыла дверцу.

Внутри царил привычный хаос: три банки с травами, подписанные «НЕ ЖРАТЬ!» (в одной из них шевелился подозрительный пучок крапивы, который, кажется, начал жить своей жизнью и даже планировал завести потомство), полпакета кефира, две сморщенные морковки, напоминающие мумии фараонов, и забытый йогурт с датой реализации, которая давно стала историей. Сметаны не было. Никогда не было. Сметана в этом холодильнике была мифом, легендой, которую рассказывали друг другу голодные ночи.

— Баюн! — крикнула Тома в пространство комнаты.

Кот возник на подоконнике мгновенно. Как джинн из бутылки. Как налоговая из-за угла. Как совесть, когда ты уже собрался сделать что-то не то. Он сидел, свесив лапы, и смотрел на Тому жёлтыми глазами, в которых читалось: «Я не виноват, но если ты хочешь кого-то обвинить — я здесь».

— Где сметана? — спросила Тома, уперев руки в бока.

— Сметана — это миф, придуманный молочными заводами, чтобы мы не забывали о существовании рая, — философски отозвался Баюн, принимаясь вылизывать переднюю лапу. — В раю, говорят, молочные реки с кисельными берегами. А у нас — Логойский тракт и пробки. Делай выводы.

— Баюн, я тебя знаю двадцать лет. Ты съел сметану.

— Доказательства?

— Ты облизывался, когда я заходила.

— Я облизываюсь, когда вспоминаю великие моменты прошлого. Например, ту банку, которую ты купила две недели назад и забыла в сумке. — Кот прикрыл глаза от наслаждения. — Она снилась мне. Каждую ночь. Там была сметана такой жирности, что ложка стояла. Я просил у тебя добавки, но ты была безжалостна.

— Ты её съел. Эту банку. Я помню, как ты облизывал пустую тару.

— Это была дегустация. Профессиональная. Я проверял её на соответствие ГОСТу.

Тома вздохнула. Спорить с Баюном было бесполезно — он всегда переводил разговор на высокие материи, превращая обычное воровство сметаны в ритуальный акт познания бытия.

Она закрыла холодильник и посмотрела на чайник.

Чайник смотрел на неё. Не то чтобы у чайника были глаза. Но у чайника была лампочка, и эта лампочка смотрела.

— Ладно, — сказала Тома. — Включаю. Но без песен. Слышишь? Без песен.

Чайник молчал. Лампочка не мигала. Но Тома знала — он врёт.

Она нажала кнопку.

Вода закипела. Чайник загудел. Сначала тихо, потом всё громче, вибрируя на столе и отбивая дробь на подставке. Лампочка мигала в ритме диско — красный, синий, красный, синий. Тома отвернулась к окну. Может, если не смотреть, он постесняется.

— Только не «Купалінку», — попросила она, глядя на серое минское небо. — Умоляю. Хоть «Песняров», хоть «Ляписов». Хоть гимн Беларуси. Что угодно, кроме «Купалінкі». Я её уже наизусть знаю. Я могу её в суде воспроизвести с правильными интонациями. Я её во сне пою.

Чайник закипел. И, конечно же, запел.

— КУ-ПА-ЛІ-НКА, КУ-ПА-ЛІ-НКА… — голос у чайника был чистый, высокое сопрано, с лёгким металлическим дребезжанием на верхних нотах. Он брал такие высоты, что у Томы закладывало уши.

— НЕНАВИЖУ! — заорала Тома, выключая его на втором куплете.

Чайник обиженно замолчал. Лампочка погасла. Он ушёл в себя. Он будет молчать до вечера. А может, и до завтра. У чайников, которые поют «Купалінку», тонкая душевная организация.

Метла довольно скрипнула из угла. Ей нравилось, когда Тома мучается. Это было наказание за то, что она не пользуется ею для полётов.

— И ты туда же, — сказала Тома метле.

Метла отвернулась.

Через полчаса, умытая ледяной водой (вода заканчивалась на втором лице, но это как-нибудь переживём) и собранная в «рабочую броню», Тома выкатила на улицу Nimbus 3000.

Джинсы — синие, удобные, с дыркой на колене, которую Тома считала не дыркой, а «интеллектуальной вентиляцией». Свитер — ярко-розовый, с оленем, которого Тома собственноручно заколдовала, чтобы он мигал глазами в темноте. Олень мигал красным — и уже два раза на Тому сигналили таксисты на ночных улицах, принимая её за неопознанный летающий объект.

Внешне Nimbus был обычным электросамокатом. Таким же, как у курьеров «Достависты», только с парой лишних кнопок на ручке и небольшим разъёмом для подзарядки от лунного света. Тома купила его у экстрасенса из Гродно за три килограмма сушёной мяты, пучок оборотной травы и обещание никогда не пользоваться метлой «в демонстративных целях». Экстрасенс уверял, что сам пользовался им для «медитации над облаками». Тома подозревала, что экстрасенс просто продал ей обычный самокат с фальшивыми кнопками, которые ничего не делают, а просто приятно щёлкают.

Но Nimbus летал. Правда, с условиями. На высоте до двадцати метров, потому что выше магия почему-то не работала — там начинался «эфирный потолок», как объясняла бабушка Ульяна. Зимой аккумулятор садился за десять минут, и Тома летела на обогреватель «Эра». В дождь самокат начинал показывать на дисплее картинку из жизни какого-то китайского семейства по фамилии Ван, и Тома чувствовала себя незваной гостьей на чужом обеде. Но сегодня была среда, небо было серым, семейство Ван на экране мирно пило чай.

— Пора, — сказала Тома, вставая на деку.

Метла, притороченная сбоку синей изолентой «для стабилизации», возмущённо заскрипела. Она считала, что её место — под седалищем, а не сбоку. Но Тома была непреклонна.

— Ты — запасной вариант. Аварийная посадка. Парашют в крайнем случае.

Метла оскорбилась и замолчала.

Тома нажала на газ. Nimbus загудел, засветился синим неоном по периметру колёс и резко — с рывком, который каждое утро заставлял Тому вцепляться в руль зубами, потому что руки были заняты телефоном — взлетел.

Логойский тракт внизу встретил её привычной утренней пробкой.

Машины стояли плотными рядами, напоминая стадо металлических коров, застрявших в узком проходе на пути к вечным полям бездорожья. Водители сигналили, ругались и смотрели в навигаторы, которые безжалостно рисовали дорогу бордовым цветом — цветом вечной тоски и упущенных возможностей. Кто-то в белой «Ладе» пытался перестроиться в крайний ряд уже четырнадцатую минуту, и его нервы, казалось, вибрировали на той же частоте, что и кузов машины.

— Привет, Минск! — крикнула Тома, пролетая на уровне четвёртого этажа. — Привет, грешники! Привет, те, кто не доест утром свой кофе!

Она летела лихо. Ветер трепал её рыжий хвост, разгонял веснушки по лицу, забирался под свитер, заставляя оленя на груди недовольно моргать. Олень моргал красным — раз, два, три — и внизу кто-то уже тыкал пальцем в небо.

— Это не НЛО, это я! — крикнула Тома вниз.

Ей никто не ответил. Но один водитель припарковался на газон. Просто так. На всякий случай.

Мимо пронеслась стая голубей. Птицы испуганно шарахнулись в стороны, как зал перед началом экзамена, когда преподаватель заходит с зачёткой. А один голубь, самый смелый или самый глупый, попытался сесть на руль Nimbus’а, видимо, приняв его за мобильный скворечник на колёсах.

— Кыш! — заорала Тома.

Голубь обиделся, выругался на птичьем и улетел в сторону Уручья.

Впереди показался троллейбус №53. Он полз по тракту со скоростью черепахи-пенсионерки, которая после выхода на пенсию решила, что спешить больше некуда, потому что жизнь прожита, внуки выращены, а картошка на огороде никуда не убежит. Тома решила его обогнать сверху — это был вопрос профессиональной гордости.

Она поднялась чуть выше, пролетая прямо над искрящими рогами машины. Искры летели во все стороны — создавалось впечатление, что троллейбус празднует маленькую победу над действительностью.

Водитель — плотный дядька в клетчатой кепке, с усами, которые могли бы служить отдельным видом транспорта, — случайно поднял глаза вверх. Увидел летящую над ним рыжую девицу на самокате с примотанным веником, который скрипел и пытался отвязаться. Увидел её розовый свитер с моргающим оленем. Увидел, как она пьёт сок из тетрапака прямо на лету.

Он медленно выронил из рук недоеденный беляш. Беляш шлёпнулся на приборную панель. Водитель не заметил. Он смотрел в небо.

— Бывает, дядя Витя, бывает! — крикнула Тома, хотя понятия не имела, как его зовут. Может, Саша. Может, Гриша. Может, он вообще не работает водителем, а это его брат-близнец, который просто приехал за беляшом.

Водитель перекрестился.

Тома полетела дальше.

Она достала телефон. Стрим — это святое, даже если ты летишь над городом на честном слове и бабушкином проклятии, а под тобой — полные пробки и пара истеричных дальнобойщиков.

— Всем привет, мои бровки! — улыбнулась она в камеру. — Сегодня я опаздываю, потому что чайник опять запел. Но ничего. У меня есть Nimbus! И метла. Метла, поздоровайся.

Метла скрипнула. Это прозвучало как «здрасьте» через силу.

Чат взорвался сообщениями. Сообщения летели быстрее, чем Nimbus.

«Тома, ты опять под грибами?»

«Это что, новый дрон от МТЗ?»

«Где купить такой самокат? Мне в Уручье надо!»

«Тома, ответь»

— Это не дрон и не МТЗ, это магия, дети мои! — Тома заложила крутой вираж над гипермаркетом. Вираж получился не очень крутым, потому что метла отвязалась и теперь болталась сбоку, как пьяный маятник Фуко. — Сейчас пролечу над МКАДом и буду на месте. Кристина уже, небось, все баночки с кровью пересчитала и расставила по цвету и температуре.

«Тома, ты в розовом?»

«Олень у тебя моргает, аккумулятор сядет»

— Олень моргает, потому что настроение хорошее! — Тома похлопала свитер по груди. — А аккумулятор у меня на магии. Магия, она, знаете ли, не садится. Ну… почти не садится.

Nimbus чихнул.

«Тома, ты когда-нибудь приземлялась нормально?»

— Нормально приземляться скучно. Надо, чтобы было весело. Чтобы вороны улетали. Чтобы Митяй просыпался. Чтобы Лариса Петровна крестилась. Это же шоу, бровки! Это жизнь!

«Тома, ты с ума сошла?»

— Я не сошла с ума, — обиделась Тома. — Я — ведьма. А ведьмы не сходят с ума. Мы просто переходим на другую систему координат. Вот, смотрите.

Она засунула телефон под мышку — так, чтобы камера смотрела вперёд, — и достала мешочек с травами.

— Сейчас я покажу вам заклинание от пробок. Очень мощное. Бабушка Ульяна его даже в книгу записывать отказалась, сказала, что «человечество не готово».

Она открыла мешочек, зачерпнула щепотку, дунула вперёд.

Мелкие зелёные частицы полетели вниз. На секунду показалось, что в воздухе возникло облачко мяты и полыни. А потом — ничего. Просто машины продолжали стоять. Одна из машин, правда, припарковалась на газон. Но это, видимо, не от заклинания, а от того, что водитель увидел летящую Тому и решил, что у него начались галлюцинации.

«Тома, зелье не работает»

«Тома, ты обманула»

— У вас нет подписки, — напомнила Тома. — И зелье работает. Просто не так, как я хотела. Но это нормально. У меня всегда не так, как я хочу. Зато весело. Где-то сейчас, наверное, таксист перестал сигналить и задумался о смысле жизни. Это тоже результат.

«Тома, ты философ»

— Я ведьма, бровки. Философия — это для тех, у кого нет метлы.

Она убрала телефон. Впереди показались знакомые силуэты многоэтажек Каменной Горки. Серые панельные коробки смотрели на неё пустыми глазницами окон. Где-то там, между ними, прятался салон «Onyx» с кривой вывеской и вечно мигающей подсветкой.

— Приехали, — сказала Тома.

Nimbus кивнул. Честно. Почти.

Приземление вышло в классическом стиле Томы. Аккумулятор, который должен был подзаряжаться от «энергии эфира», предсказуемо сдох. Он сдыхал каждую среду. И каждую пятницу. И иногда в воскресенье, ради разнообразия. Nimbus чихнул громко, как больной слон, выпустил струю розового пара, которая тут же растворилась в минском воздухе, и начал стремительно терять высоту.

— Ой-ой-ой! Только не в мусорку! — заорала Тома.

Метла под ней отчаянно забила прутьями, пытаясь создать хоть какую-то подъёмную силу. Она стучала, скрипела, ругалась — в смысле, издавала скрипы, которые при желании можно было перевести как нецензурную брань.

В итоге Тома с грохотом и треском приземлилась прямо в кусты сирени у входа в салон «Onyx».

Кусты сирени, надо сказать, привыкли. С кустами Тома связывала долгие и сложные отношения. Они уже не вздрагивали, когда она падала. Они просто принимали её в свои объятия, а потом тихо плакали по ночам.

Тома выбралась из кустов с всклокоченными волосами, листиком во рту и павлиньим пером в хвосте. Откуда перо — непонятно. Павлины на Каменной Горке не водились. Но Тома не удивилась. В её жизни такое случалось.

И тут она увидела Ларису Петровну. Прямо перед собой.

Лариса Петровна стояла у входа в салон. На ней была меховая жилетка, которая, судя по всему, видела лучшие времена ещё в прошлом веке, и выражение лица «я сейчас вызову ОМОН и скажу, что тут торгуют просроченной косметикой».

— Здравствуйте! — Тома бодро отряхнула джинсы, выплюнула листик и поправила хвост. — Вы к нам? У нас сегодня акция!

— Какая? — подозрительно спросила Лариса Петровна.

— Полет в подарок при окрашивании бровей!

Тома широко улыбнулась. Листик во рту лежал на месте.

Лариса Петровна посмотрела на Тому. Потом на самокат, который всё ещё тихо пускал розовые пузыри и показывал на дисплее, как семейство Ван доедает лапшу. Потом на кусты сирени, которые жалобно шелестели. Потом на карету Кристины — чёрную, облезлую, с конём, который жевал газон и делал вид, что ничего не происходит.

Она не сказала ни слова. Она развернулась и быстро пошла прочь, на ходу крестясь и бормоча что-то про «молодёжь, которая летает неизвестно на чём».

— Странная женщина, — заметила Тома, подбирая метлу и сумку. — Явно не в духе. Может, муж опять ушёл? Или новую маршрутку закрыли.

Она зашла в салон.

Там было прохладно, пахло дорогим парфюмом, антисептиком и Кристиной — то есть лаком для ногтей и донорской кровью первой группы. Кристина сидела в своём кресле, меланхолично помешивая кровь в кружке «Лучшая тётя». Её бледное лицо было непроницаемо, как бюджет минского ЖЭСа.

— Ты опоздала на двадцать пять минут, — сказала Кристина, не глядя на подругу.

— На семнадцать, — ответила Тома, кидая сумку на диван.

— На двадцать три.

— На девятнадцать, Крис. Я считала.

— Ты летела. Ты не могла считать.

— Могла. Я многозадачная. — Тома подошла к зеркалу и начала вытаскивать из хвоста павлинье перо. — Слушай, Крис, мой чайник сегодня реально взял высокую но ту. Это к деньгам.

— Это к ремонту проводки, Тома. В прошлый раз ты спалила пробки в трёх блоках.

— Зато было красиво. Огоньки.

— Соседи вызывали милицию.

— Они всегда вызывают милицию. Это их хобби. — Тома вытащила второе перо. — У нас сегодня Лариса Петровна была?

— Была. Увидела твой полёт и ушла.

— Жалко. А я хотела ей брови сделать. У неё там такие кусты… я бы их в порядок привела.

— Тома, она ушла крестясь.

— Это пройдёт.

Кристина наконец подняла глаза на подругу. Посмотрела на неё долгим взглядом. На розовый свитер с мигающим оленем. На павлиньи перья на плече. На листик, который Тома так и не выплюнула.

— Ты в порядке? — спросила Кристина.

— Абсолютно, — ответила Тома. — А что?

— Ничего. Иди мой руки. У нас запись.

Метла, которую Тома поставила в угол, согласно скрипнула и замерла.

Рабочий день в Каменной Горке официально начался.

Салон «Onyx Nails & Brows» был встроен в панельную пятиэтажку, как зуб мудрости, который никто не звал, но он вылез и сидит, болит, требует внимания. Слева — рюмочная «У Митяя». Заведение с дурной репутацией и запахом, который можно было не нюхать, а ловить сачком. Справа — пункт приёма стеклотары. Местный «Бермудский треугольник»: никогда не знаешь, открыт он или закрыт, пока не упрёшься лбом в дверь. А дверь отвечает ударом в лоб.

Вывеска «Onyx» мигала. Буква «O» издавала звук, похожий на агонию электрического ската. «X» горела только по праздникам и в дни зарплаты. Кто-то маркером дописал: «…а ещё тут делают брови». Тома сначала хотела навести порчу — «чтобы у вора шерсть на ладонях росла» — но потом решила, что это халявная реклама. Сама добавила ниже: «…и ламинируют ресницы. Заходите, чай есть».

Чай действительно был. Кристина его не пила. Кристина считала, что жидкость без эритроцитов — это просто вода, которая забрела не в тот организм. У неё в холодильнике стояла кружка «Лучшая тётя» с веществом, которое Тома называла «завтрак аристократа, который уже всё».

Внутри салон напоминал карту мира после третьей рюмки.

Кабинет Кристины — чёрный, с черепами, розами и кинжалами. На стене висел хаски в скафандре. Кристина набила его парню из тридцать девятой квартиры за бутылку коньяка. Хаски получился экзистенциально-печальным. Он смотрел вдаль так, будто понял, что косточек в космосе нет, и возвращаться тоже не к кому.

Парень ушёл. Коньяк выпила Тома. После этого кофеварка в подсобке три дня выдавала эспрессо с предсказаниями. Кристине выпало: «Сегодня тебе наступят на ногу». Через час на ногу ей наступила Лариса Петровна.

Магия была точной. И бесполезной. Как прогноз погоды.

Кабинет Томы был розовым. В нём царил розовый диван, на котором обычно спал Баюн, и розовые стены, с которыми Баюн категорически диссонировал. Кот выглядел здесь как прокурор на детском утреннике — чёрный, серьёзный, с выражением лица «я вас запомнил, и фамилии у вас говорящие».

Третий кабинет пустовал. Туда заходили только личности в спортивных костюмах. Они просили набить «Оля + Серёжа», «За ВДВ» или портрет кота по имени Муся, который любил кепки. Кристина отказывала. Уходили они к Митяю.

В одиннадцать ноль-ноль Тома влетела в кабинет Кристины как торпеда.

— Крис! Ты видела?!

— С утра, — не поднимая головы, ответила Кристина. Она помешивала кровь в кружке. На дне плавал маленький сгусток. Она выловила его ложкой и отправила обратно. Экономия.

— Нет, ты не поняла! — Тома сунула ей телефон под нос. — На подъезде объявление! «Требуется уборщица в ад. Оплата — души. Звонить Степану»!

Кристина взяла телефон. Посмотрела. Вернула.

— Тома, ты сама повесила.

— Да клянусь метлой!

В углу метла скрипнула. Скрип был жалобный, как у половицы, по которой десять лет никто не ходил, а тут пришли и затоптали.

— Метла подтверждает, — сказала Тома. — Она врать не будет. Она деревянная. У неё даже мозгов нет, только щетина.

— Это ты про метлу?

— И про метлу.

В дверь постучали. Не снаружи — из подсобки.

Сначала в щель просунулась лысая голова. Два рожка торчали вверх, похожие на засохшие ветки облепихи. Голова огляделась. Нашла глазами Кристину. Улыбнулась.

— Доброе утро, дамочки!

Потом из щели выполз Степан. Тощий, как швабра, в помятом пиджаке и галстуке-бабочке, которая сидела на нём как верёвка на приговорённом.

— Я из подсобки, — представился он. — Мне нужен мастер маникюра. И бровист. Сегодня экскурсия — «Минск магический». Заказчик требует люкс. С шампанским. И без воплей.

— Без воплей? — переспросила Кристина, медленно ставя кружку.

— Ну, почти без. Просил предупредить заранее для оформления страховки.

Тома встала. Обошла Степана кругом. Потрогала рожки. Рожки были тёплые, как батарея в квартире бабушки Ульяны — греют, но непонятно зачем.

— Настоящие, — констатировала Тома.

— Больно, между прочим, — обиделся Степан. — Я их каждый день намыливаю.

— А колдовать умеешь?

— Я бес. Я учёт веду, порталы открываю и страдаю от бюрократии. Колдовать — это к вам, ведьмам.

— Я ведьма, — сказала Тома.

— Знаю, — вздохнул Степан. — Поэтому портал на вас и завязался. И на сметану.

— Какую сметану?

— Ту, что в подсобке стояла. В банке.

— Какой банке?

Степан закатил глаза. У бесов глаза закатывались с противным влажным звуком.

— В банке с меткой «Не открывать. Порталоопасно». — Он посмотрел на Тому долгим взглядом. — Ваша бабушка её три луны настаивала.

— А-а-а, — сказала Тома. — У нас там была сметана?

— Была, — подтвердил Степан.

— Где?

— Ваш кот съел.

Баюн, который до этого момента лежал на диване с закрытыми глазами и делал вид, что он экспонат музея кошачьей лени, чихнул. Чих был громкий, истеричный, с явным переигрыванием.

— Аллергия, — буркнул он.

— На что? — спросила Кристина.

— На ложь, — ответил Баюн и закрыл глаза обратно.

— Я зайду в двенадцать, — сказал Степан. — Экскурсия групповая. До шести человек.

— Шести? — переспросила Кристина. — Куда?

— В пекло. Ну, в ад. Мы его сейчас по-новому брендируем, хотим привлечь душу молодую. Там котлы, смола, очереди. Обычный рабочий процесс. — Он поправил галстук. — Нам бы немного красоты. А то грешники недовольны, говорят: «В аду сидим, а выглядим как в ЖЭСе».

Кристина посмотрела на Тому.

Тома посмотрела на Кристину.

— Это не я, — сказала Тома.

— Это ты, — сказала Кристина.

— Даже если я — это не специально. Это случайно получилось.

— У тебя всегда случайно получается.

— Зато интересно.

Степан попытался уйти красиво — развернулся, шагнул, наступил на метлу. Метла взвизгнула. Степан кубарем покатился в подсобку, задев плечом косяк, локтем стеллаж и головой стиральную машину, которой там никогда не было.

— Геометрия у вас трёхмерная! — донеслось из подсобки. — К такому не привыкли!

Дверь закрылась. Стена перестала светиться.

— Это будет долгий день, — сказала Кристина.

— Обычный день, — поправила Тома. — У меня такие вторниками.

В двенадцать ноль-ноль дверь распахнулась так, что со стены упал хаски.

— Я на час раньше! — в зал ворвалась Лариса Петровна. В меховой жилетке, с сумкой, в которой могла бы поместиться кошка, если бы кошка согласилась на такие условия.

— Вы опоздали на час, — заметила Кристина.

— Не опоздала. Пришла, когда удобно мне, а не вашему графику. — Лариса Петровна окинула взглядом салон. — У вас тут что, демонов вызывают?

— Зачем нам демоны? — бодро отозвалась Тома. — У нас корейская новинка! «Адская ресница» называется. Пахнет серой, зато результат — до гроба.

— До какого гроба? — подозрительно спросила Лариса Петровна.

— До вашего, — честно сказала Тома. Потом поправилась: — То есть до того, который ещё нескоро. Вы у нас будете долго жить и радовать нас своим маникюром.

Лариса Петровна хмыкнула, скинула жилетку, села в кресло.

— Делай ногти, Кристина. И чтобы быстро. У меня в час совещание по сокращению штата.

— Кого сокращаете? — спросила Тома, доставая пинцет.

— Да этих… Иванова и Петрову. Воруют бумагу.

— Какую бумагу?

— А4. «Снегурочку». Десять пачек за месяц. Думали, я не замечу.

— И как заметили?

— По весу папок. У меня, девушки, нюх на воровство. Я бы и в аду устроилась — за месяц всех грешников пересчитала бы и уволила за прогулы.

Из подсобки донёсся грохот. Потом чей-то бас: «Степан, гад, где мои вилы?!»

Лариса Петровна замерла.

— Это что?

— Это… радио, — сказала Тома. — Спектакль «Трудный путь в ЖЭС». Очень жизненно.

— Громко у вас радио. И серой пахнет.

— Новый лак. «Адский блеск». Пока сохнет — будто черти под ногтями танцуют.

Лариса Петровна посмотрела на Кристину. Кристина невозмутимо красила ноготь. Красным.

— Молодёжь, — вздохнула Лариса Петровна. — Всё вам шуточки. Делайте лучше френч. Тонкий. Чтоб издалека видно было — мол, я не просто женщина, я — начальница.

Через сорок минут Лариса Петровна ушла. Ногти были сделаны, брови подкрашены, совещание успешно провалилось (никого не уволили, потому что Петрова принесла больничный).

— Уф, — сказала Тома. — Живая.

— Еле, — сказала Кристина.

Они посмотрели на дверь в подсобку.

— Ну что, — сказала Тома. — Пойдём?

— Пойдём, — вздохнула Кристина. — Баюн, ты первый.

— А почему я? — возмутился кот.

— Потому что ты открыл портал.

— Доказательства?

— Банка была на верхней полке.

— Ты сама сказала «порталоопасно». Я думал, это сорт сметаны.

— Баюн.

— Ладно, — кот слез с дивана. — Но если они начнут предлагать мне работу в аду — я уйду. У них там сметаны, говорят, завались.

— У них там смола, Баюн.

— Один хрен, — сказал кот.

Они открыли дверь. Стена пульсировала зелёным. Внутри копошились силуэты. Степан сидел на стремянке и пытался снять с портала табличку «Курение убивает, курение в аду сжигает заживо».

Увидев гостей, он просиял.

— Экскурсия начинается! Вы готовы к встрече с прекрасным?

— А там есть прекрасное? — спросила Кристина.

— В аду? Конечно! — Степан поправил галстук. — По крайней мере, мы так клиентам обещаем. А там уже смола всё скроет.

Метла в углу вздохнула. День в «Onyx» перестал быть томным.

— Погнали, — решилась Тома и шагнула в портал.

Кристина — за ней. Баюн — последним. Портал захлопнулся.

ГЛАВА 1

Портал выглядел как жерло гигантской стиральной машины, которую спроектировал инженер в состоянии тяжелого экзистенциального кризиса и легкого белой горячки. Зелёный свет внутри не просто горел — он пульсировал в такт сердечному ритму пациента, которого трижды реанимировали, дважды перепутали с другим больным и один раз случайно бахнули дефибриллятором на максималках. Из глубины тянуло сыростью, старыми библиотечными книгами и почему-то жареными семечками.

Тома, как истинная ведьма, привыкшая сначала прыгать в котёл, а потом спрашивать рецепт, шагнула первой. — Мама дорогая! — пискнула она, и её рыжая макушка мгновенно растворилась в изумрудном мареве.

Кристина вздохнула, поправила лямку сумки с инструментами (где в специальном термосе позвякивал «запас на черный день») и шагнула следом. У неё не было времени на панику. Кристина знала: если Тома куда-то влетает в одиночестве, это гарантированно заканчивается либо международным скандалом, либо вызовом экзорциста с ОМОНом. Быть рядом было вопросом техники безопасности — для окружающего мира.

Баюн прыгнул последним. Он не был героем, он был котом. Но с той стороны портала, по его тонким расчетам, просто обязана была существовать Сметана Высшего Порядка. В физике Баюна любой пространственный разрыв вел либо к еде, либо к неприятностям, причем второе обычно прилагалось к первому бесплатным бонусом.

— А-а-а-а-а-а! — этот звук Тома выдавала на частоте, способной колоть бокалы в соседнем измерении. — Тома, закрой рот, мошку проглотишь! — крикнула Кристина, хотя сама чувствовала, как желудок пытается эвакуироваться через уши.

Они летели по туннелю, который плевал на законы Евклида. Путь шел как-то диагонально-перпендикулярно, с резкими поворотами под углом сорок пять градусов Цельсия. По «стенам» пробегали неоновые надписи на латыни и суржике: «Выход в город — через чистилище», «Скидки грешникам по четвергам», «Оставь надежду, всяк сюда входящий, и не забудь бахилы».

Туннель был тесным, как маршрутка №1077 в час пик. Кристина приложилась левым плечом о выступ, напоминающий застывшую соплю гиганта, потом правым — о что-то чешуйчатое, а под конец встретилась лбом с потолком. — Кто проектировал эту канализацию?! — взревела она, пытаясь удержать равновесие в безвоздушном пространстве. — Степан! — донеслось откуда-то спереди, где мелькали пятки Томы. — Степан — проектировщик по объявлению в газете «Ва-Банк»! — отозвался голос Баюна. Кот летел хвостом вперед, растопырив лапы, и выглядел как пушистая черная звезда, борющаяся с законами аэродинамики и приступами тошноты. — У него диплом куплен за три хвоста селедки!

Туннель резко сузился до размеров почтового ящика. Кристина зажмурилась. Зажмуриваться в межпространственном переходе — всё равно что надевать каску перед падением рояля: бесполезно, но создает иллюзию контроля над ситуацией.

— Сейчас выплюнет! — крикнул знакомый дребезжащий голос Степана. — Группируйтесь! Ноги вместе, зубы в полку!

Мир взорвался тишиной и запахом паленой резины. Кристину выбросило наружу — головой вперед, в тяжелую, липкую темноту, которая пахла как подвал ЖЭСа, переживший три наводнения и одну неудачную попытку приватизации. Тома приземлилась рядом, издав звук «чпок», а Баюн — сверху на Тому, используя её живот как спасательный батут.

— Ой, — сказала Тома, пытаясь отцепить кошачьи когти от своей новой кофточки. — Ой-ой, — подтвердил Баюн, брезгливо отряхивая лапы. — Мои подушечки! Они не созданы для этого кафеля. Тут индекс скользкости зашкаливает.

Кристина лежала на спине и смотрела вверх. Потолок был незнакомый. Черный, покрытый слоем жирной копоти, с ржавыми трубами, по которым что-то периодически пробегало, издавая звук «хлюп-хлюп». — Это определенно не Каменная Горка, — констатировала она, поднимаясь на локтях. — В Каменной Горке даже в самые худшие дни трубы не шепчут «помогите мне». — Гениальное наблюдение, Холмс, — проворчал Баюн. — Ты бы еще заметила, что тут сметаной не пахнет. Тут пахнет смолой, серой и чьей-то просроченной ипотекой. — Ты это про Валеру? — Тома села, поправляя растрепанные волосы. — Я это про судьбу мировой интеллигенции, — кот уселся на хвост. — Посмотрите на эти стены. Это же красный кирпич тринадцатого века до нашей эры. Динозавры здесь не просто жили, они здесь, судя по запаху, до сих пор где-то не до конца разложились.

В углу помещения стояла высокая алюминиевая стремянка, явно украденная из местного хозмага. На самой верхней ступеньке сидел Степан. Он деловито поправлял галстук-бабочку, используя в качестве зеркала кусок отполированного до блеска антрацита.

— Добро пожаловать в филиал «Ад Эккурсионный», отдел логистики и первого впечатления! — Степан просиял, демонстрируя два ряда мелких, острых зубов. — Рад видеть, что вы все в сборе. Обычно на третьем вираже клиенты теряют либо туфли, либо самообладание. Вы — кремень!

— Степан, — Кристина встала, отряхивая джинсы. — Где мы? Это уже Ад или предбанник налоговой? — Пока что чистилище, — Степан резво спустился вниз, едва не запутавшись в собственных ногах. — Техническая зона. Регистрация, инструктаж, выдача одноразовых вил… ой, это не вам. У нас строгие правила. Ад — это вам не проходной двор. Это структура! Мы последние триста лет работаем по системе менеджмента качества ISO-666.

— И что в программе? — Тома с интересом разглядывала ржавую трубу, из которой капало что-то фиолетовое. — Сначала — регистрация. Потом — предварительный осмотр исторических котлов (у нас там есть антиквариат времен инквизиции, ручная ковка!). Потом — секция активного страдания. И только потом — маникюр. Вы у нас гвоздь программы, так сказать, вишенка на торте из углей.

— Маникюр в Аду? — Кристина скрестила руки на груди. — Для кого? — Для грешников, — гордо выпятил грудь Степан. — Понимаете, у нас концепция сменилась. Раньше мы их просто жарили, но это скучно. Теперь мы давим на психологию. Представьте: грешник сидит в смоле, а ему делают идеальный френч. Он понимает, что ногти — огонь, а выйти на свидание в таком виде он не может. Страдания зашкаливают!

— А страховка? — спросила Тома. — Если клиент откусит мне палец в порыве раскаяния? — У нас договор: «Душа в обмен на кутикулу». Если клиент кусает мастера — мы продлеваем ему срок пребывания в котле на два срока правления ЖЭСа. Если просто чихает в вашу сторону — лишаем права на вечерний стон. Без вариантов.

Баюн в углу наконец отдышался и подал голос: — Слушайте, менеджеры преисподней. У меня вопрос жизни и смерти. Где. Здесь. Сметана? Степан замялся, потирая рожки. — Сметаны в классическом понимании нет. Но у нас есть белая смола! Если прищуриться и долго не моргать — один в один «Простоквашино» десятипроцентная. Только липнет к зубам сильнее.

— Ну и сервис, — прошипел кот. — Экскурсовод — мудак, вместо еды — стройматериалы. Я требую жалобную книгу из человеческой кожи!

— Степан, — Кристина перебила поток кошачьего негодования. — Нам нужно увидеть начальство. Где Люцифер? У него моя лицензия на работу в этом измерении застряла. — Князь Тьмы? Он в кабинете. Пьёт кофе «Черная карта» без сахара. У него стресс — завтра из Рая комиссия. Проверка условий труда грешников. Приедут эти… в белых халатах и с крыльями. Будут замерять температуру в котлах. В прошлый раз они оштрафовали нас за то, что у смолы был «недостаточно мучительный оттенок серого». Сказали — это «чрезмерная забота о клиенте».

— Значит, он на нервах? — уточнила Тома. — Он в ярости, — радостно подтвердил Степан. — Вчера он приказал сварить грешника, который написал жалобу в «Книгу отзывов» на то, что у него вилы слишком тупые. Теперь у нас новый вид лава-пилинга для лица. Не хотите попробовать? Очень тонизирует, кожа слазит вместе со старыми грехами.

Кристина двинулась за бесом в длинный, бесконечный коридор. Он был освещен настоящими факелами, пламя которых имело странный фиолетовый оттенок. — Почему не светодиоды? — спросила Тома. — Сейчас же все на энергосбережении. — Светодиоды — это ненадежно, — ответил Степан. — А факелы вечны. К тому же, газ у нас свой, натуральный. Из отдела «Бобовые и капуста». Экологически чистое производство!

Кристина шла молча, считая шаги. Сто три. Сто сорок шесть. Она чувствовала, как нарастает вампирская мигрень. В этом месте воздух был слишком густым, пропитанным статическим электричеством и чужим раскаянием.

Они остановились перед дверью, которая выглядела как вход в сейф Центробанка, только с коваными петлями в виде козлиных ног. На табличке значилось: «Люцифер. Генеральный директор ООО „Вечные Муки“. Обед с 12 до 12:30. Входить со своими грехами запрещено — у нас своих хватает».

— Пришли, — Степан поправил бабочку и шмыгнул носом. — Санузел — направо, там чан со смолой, полотенца возьмете у дежурного черта. Если выживете после аудиенции — покажу вам столовую.

Кристина взялась за тяжелое бронзовое кольцо. Дверь открылась с таким звуком, будто кто-то одновременно открыл банку шпрот и взорвал петарду.

Тяжелая дверь открылась с таким звуком, будто в соборе одновременно захлопнули тысячу исповедален.

Кабинет Люцифера оказался именно таким, каким Кристина его себе и представляла: огромным, мрачным и с отчетливым ощущением, что кто-нибудь здесь обязательно забудет оплатить коммуналку за последние триста лет. Стены из темного камня, пронизанные красными прожилками, напоминали срез гигантского стейка медиум-рар. В слабом свете факелов они то ли зловеще мерцали, то ли тихо кровоточили — в Аду грань между декором и преступлением всегда была размытой.

В углу пылал камин, в котором вместо дров, кажется, горели чьи-то невыполненные обещания и старые налоговые декларации. Пламя было неестественно фиолетовым, с вкраплениями зелёного — признак того, что в топку отправили партию особо злостных должников по алиментам. В воздухе стоял густой аромат: смесь пепла, дорогого кофе и той специфической безнадёги, которая обычно царит в квартире человека, который уже неделю не снимает халат и смотрит марафоны сериалов про то, как у других всё ещё хуже.

Люцифер сидел в кресле. Кресло было кожаным, с высокой спинкой и подлокотниками в виде вцепившихся в дерево гарпий. Гарпии были выполнены с такой натуралистичной злобой, что казалось, они вот-вот отцепятся и пойдут писать жалобу в профсоюз — условия эксплуатации запредельные. Такое кресло явно не купишь в «Икее», потому что там отдел «Престолы для павших и разочарованных» закрыли ещё в эпоху Средневековья за нерентабельностью.

Князь Тьмы был в халате. Халат был махровый, темно-синий, с вышитым золотым драконом на спине, который выглядел слегка облезлым — то ли дракон линял, то ли его съела моль, адаптировавшаяся к высоким температурам. На левом рукаве отчетливо виднелось пятно от латте. На правом — засохший след от томатного сока, судя по всему, вчерашнего. В руках Люцифер держал кружку с надписью: «Лучший начальник в аду, проголосуйте за меня или горите вечно». Кристина сразу поняла: это подарок от подчинённых. Тонкий, как лезвие бритвы, адский троллинг. Она уже представила, как бесы хихикают за спиной Люцифера каждый раз, когда он делает глоток.

Люцифер медленно поднял голову. Лицо его было красивым той усталой красотой актёра, который десять лет играет одну и ту же роль в провинциальном театре, а зрители всё равно не уверены — то ли он гениальный злодей, то ли просто дико не выспался. Темные глаза с красноватым отливом смотрели на мир с экзистенциальной скукой. Трехдневная щетина намекала на то, что Люцифер забыл про бритву где-то в шестнадцатом веке, и с тех пор она считается историческим артефактом, который даже музей не берёт — слишком плохое состояние.

— Вы, — сказал он.

Голос был низким и вибрирующим, как звук неисправного сабвуфера, но при этом бесконечно уставшим. Так завуч в школе приветствует учеников, которые в сотый раз разбили окно в спортзале, и уже не надеется их перевоспитать.

— Мы, — ответила Кристина, стараясь сохранять профессиональную невозмутимость. — Вы нас вызывали. По договору.

— Ах да. Маникюр. Брови. Смена имиджа в условиях надвигающейся комиссии из Рая, — Люцифер отставил кружку на столик из цельного куска обсидиана. Столик был явно антикварным, но покрыт таким слоем сажи и невытертой пыли, что его настоящая ценность терялась где-то между веками.

— И ламинирование ресниц, — добавила Тома, выныривая из-за плеча Кристины. Она уже вовсю вертела головой, оценивая фронт работ. — У вас, кстати, освещение ни к черту. Как я буду делать изгиб, если тут тени как в фильмах нуар, а местами вообще темнота, хоть глаз выколи? У меня была бабушка, которая колдовала при свечах, но у неё хотя бы результаты не убегали.

Люцифер перевел взгляд на Тому.

— А вы, стало быть, ведьма? Тамара?

— Для клиентов — Тома. Можно «Ваше Магичество», если вам так проще, — Тома по-хозяйски прошла к камину и сунула руки к огню. — Ногти у вас, конечно… м-да. Скажите, Князь, а у вас тут есть тень? Моя напарница — вампир, она от вашего камина может начать шкварчать, как бекон на завтраке. Мы, ведьмы, к такому привычные, а ей не очень.

— Тень есть, — Люцифер лениво указал пальцем в угол, не поворачивая головы. — Столетняя, холодная, чистая готика. Ни один луч сюда не проникал с момента падения. Кристина, верно? Располагайтесь.

Кристина отошла в угол. Тень действительно была качественной — сырой, плотной, с легким сквозняком, который приятно холодил щёки. Рядом с тенью стоял старый скелет в доспехах, судя по всему, бывший рыцарь, который ошибся дверью ещё в крестовые походы.

— У вас тут розетки есть? — спросила Тома, доставая из сумки УФ-лампу. — Мне нужно оборудование подключить.

Люцифер поморщился, как от зубной боли.

— Розетки в аду — вещь капризная. Они работают только по чётным векам или если в них воткнуть грешника-электрика. Но электрики у нас сейчас все в четвёртом круге, штрафной отбывают. За перерасход энергии.

— А магия? — не сдавалась Тома. — У вас же магия.

— У меня есть заклинание. «Да высохнет это немедленно», — Люцифер даже прикрыл глаза, вспоминая текст. — Правда, работает оно в шестидесяти процентах случаев. В остальных сорока лак просто превращается в маленьких черных пауков и убегает. Последний раз они забрались в мою кружку. Неприятно.

— Понятно, — вздохнула Тома. — Будем работать на ручном приводе. Веником помахаем. У меня с собой метла, она хоть и скрипучая, но продув даёт нормальный.

Она достала метлу из-за спины. Метла немедленно стукнула её по затылку.

— Я знаю! — рявкнула Тома. — Я помню, что ты моя бабушка!

Люцифер с интересом посмотрел на этот диалог.

— Ладно, — сказал он. — Давайте к делу. Степан доложил, что у меня «глобальная проблема».

Люцифер тяжко вздохнул. Это был вздох вселенского масштаба. Вздох человека, который однажды устроил бунт на небесах, а теперь не может настроить Wi-Fi в собственном кабинете.

— Проблема. Тянется тысячелетиями. Посмотрите на мою кожу.

— А что с ней? — спросила Кристина, подходя ближе.

— Она сухая! — почти вскрикнул Князь Тьмы, и в камине полыхнуло пламя повыше. — Я падший ангел! Мы привыкли к облакам и высокой влажности. А здесь? Сера, сажа, постоянный обдув из вентиляционных шахт преисподней. Моя кожа трескается быстрее, чем бюджет минского ЖЭСа в отопительный сезон.

— И давно? — спросила Тома.

— Триста лет. Нет, четыреста. Я сбился со счёта, честно говоря. После тысячного года всё сливается в один сплошной налоговый период.

Тома достала профессиональную кольцевую лампу для селфи — розовую, с тремя режимами свечения и креплением для телефона, которое никогда не работало правильно. Она включила её, направила на лицо Люцифера, и комната окрасилась в нежно-розовый цвет.

Скелет в углу, казалось, удивился. Возможно, впервые за семьсот лет.

— Так, — Тома говорила тоном заправского косметолога, который видел всё, даже хуже. — Расширенные поры от пепла, дефицит витамина D, явные признаки стрессового недосыпа. Вы увлажнение используете?

— Что использовать? — Люцифер нахмурился, отодвигаясь от розового света.

— Кремы. Сыворотки с гиалуронкой. Патчи под глаза. Ночные маски.

— Я Князь Тьмы! — пророкотал он, и кольцевая лампа мигнула от вибрации. — Я не могу ходить с патчами! Это… это роняет мой авторитет среди демонов высшего звена. Они меня и так не слушаются, а если увидят с огурцами на веках — вообще бунт устроят.

— Авторитет роняет ваше лицо, — отрезала Тома, — которое скоро треснет как старый пергамент, и тогда вас будут бояться разве что в музее восковых фигур. «Падший» — это не диагноз, это состояние души. А эпидермис страдает у всех одинаково. И у ангелов, и у грешников, и у налоговых инспекторов.

Степан, всё это время топтавшийся у двери, восхищённо прошептал:

— Шеф, я же говорил — они спецы. Они даже Смерть заставят делать пилинг. Я слышал, Смерть теперь записалась к ним на следующую пятницу.

— Заткнись, Степан, — сказал Люцифер.

— Слушаюсь, — Степан закрыл рот рукой.

Люцифер сдался. Он встал, оказавшись на целую голову выше Валеры, но если Валера напоминал гранитную скалу, то Люцифер был похож на античную статую, которую кто-то долго держал под кислотным дождём. Величие в нём ещё теплилось, но выглядело оно так, будто величие тоже хочет на больничный.

— Мне нужен френч, — заявил он, протягивая руку Кристине. — Классический белый. Но с вкраплениями красного. Чтобы комиссия из Рая видела: я аристократ, я держу себя в руках, но если что — могу и… ну, вы понимаете.

— Не совсем, — честно сказала Кристина.

— Красный — цвет крови. И цвет опасности. И цвет моих глаз, когда я злюсь. Сделайте так, чтобы они поняли: со мной лучше дружить.

— Так не бывает, — сказала Кристина.

— Бывает. — Люцифер смотрел на неё в упор. — Вы — мастера. Придумайте. Я плачу душами. Хорошими душами. Не теми, которые бунтуют, а спокойными, покорными.

Кристина взяла его руку. Ногти были в ужасном состоянии: обгрызенные под корень, с заусенцами, чёрной каймой и следами чего-то, что очень хотелось не идентифицировать.

— Вы нервничаете, — констатировала она.

— С чего вы взяли? — Люцифер попытался отдернуть руку, но Кристина держала крепко. Она держала руки капризным клиенткам и пострашнее.

— Вы их грызёте. Прямо как школьник перед экзаменом.

— Это не я! — Люцифер возмущённо поправил галстук, которого не было. — Это мои внутренние демоны! У них такая вредная привычка. Когда я думаю о квартальном отчёте, они начинают… непроизвольно подтачивать мои ресурсы.

— У вас есть личный демон для ногтей? — уточнила Тома.

— Не личный. Корпоративный. Мы тут все страдаем. У нас профсоюз разрешил им эту вольность в обмен на отказ от забастовок.

Кристина достала пилочку из хирургической стали. Пилочка была её гордостью — подарок от бабушки Веры, которая лично заточила её об угол кареты.

— Садитесь, «Ваше Темнейшество». Будем делать из ваших «ресурсов» что-то приличное. Кто будет бояться Властелина Ада, если у него руки как у первоклассника, который не хочет идти на скрипку?

Люцифер сел. Кристина начала обрабатывать кутикулу.

Баюн, сидевший до этого в сумке Томы, высунул голову и звучно облизнулся.

— А сметану в этом офисе выдают? — спросил он, глядя прямо на Люцифера. — Я, как генеральный директор, требую знать рацион питания сотрудников на рабочем месте.

— Кот? — удивился Князь.

— Генеральный директор нашего предприятия, — представила его Тома. — Он у нас по финансовой части, вопросам дегустации и моральной поддержки. Моральная поддержка заключается в том, что он орёт, если его вовремя не покормили.

— Сметаны нет, — Люцифер посмотрел на Баюна с уважением. — Есть молоко грешников-молочников. Оно слегка зеленоватое и со вкусом экзистенциального кризиса, но коты из охраны не жалуются. Говорят, после третьего стакана начинаешь видеть будущее.

— Я подумаю над вашим предложением, — буркнул Баюн и спрятался обратно в сумку. Из сумки донеслось: — Но сметана была бы лучше.

Тома тем временем уже установила штатив для телефона. Розовый, с блестящими стразами, которые, кажется, пережили уже третью войну миров.

— Всем привет, мои бровки! — сказала она в камеру. — Вы не поверите, где мы! Эксклюзивный стрим из кабинета самого Люцифера! Смотрите, какой у него халат! Шеф, помашите ручкой в камеру!

Люцифер дернулся, пытаясь закрыться полами халата.

— Никаких стримов! Мой имидж… моя репутация… я вообще-то пугаю людей!

— Ой, да бросьте! — отмахнулась Тома, наводя резкость. — У вас там комиссия на носу, вам нужен народный рейтинг. «Люцифер — тоже человек, он тоже делает брови». Это же идеальный пиар-ход! Представьте: ангелы приходят, а вы им — вот, смотрите, у меня маникюр, я на связи с народом, я не просто там… как это… мучитель, а современный руководитель!

Люцифер задумался. Это была опасная задумчивость — такая бывает у людей, которые уже понимают, что спор проиграли, но ещё не готовы признаться.

— И много у вас подписчиков? — спросил он.

— Тысяч двадцать, — соврала Тома. У неё было три тысячи, но для Ада и это было достижением.

— Двадцать тысяч душ?

— Двадцать тысяч человек.

— Человек? — Люцифер оживился. — Живых?

— Живых. Ну, относительно.

— Ладно, — он сдался. — Но без халата. Я не раздеваюсь на камеру.

— Только не надо рассказывать, что вы стесняетесь, — Кристина не поднимала головы от ногтей. — Я вам сейчас кутикулу отодвигаю, а вы — стесняетесь.

Люцифер замолчал.

Кристина работала молча. Пилочка шуршала по ногтю, снимая вековые наслоения. Под ними обнаружилась довольно приличная ногтевая пластина — видимо, генетика у падших ангелов была хорошая, даже после всего.

— У нас будет долгий день, — тихо сказала Кристина, не поднимая глаз.

Люцифер откинулся на спинку кресла. Гарпии на подлокотниках злобно сверкнули глазами, но промолчали.

— В моём распоряжении вечность, — ответил он. — Но ногти… ногти я бы хотел закончить до того, как остынет мой кофе.

Он потянулся к кружке. Кружка была пуста.

— Степан, — позвал Люцифер.

— Да, шеф?

— Ещё кофе. И чтобы не обжигал.

— А какой смысл в кофе, который не обжигает? — удивился бес.

— Смысл в том, чтобы я не пролил его на свежий маникюр, — ответил Люцифер и посмотрел на Кристину.

Кристина кивнула. Это был редкий момент взаимопонимания между вампиршей и Князем Тьмы.

Тома тем временем уже успела снять три сториз, подписаться на Люцифера в Тиктоке (его аккаунт оказался пустым, но с забавным ником «fallen_angel_official») и договориться с бесом-электриком о временной розетке на время стрима.

— Мы справимся! — бодро заявила она, включая УФ-лампу. Лампа чихнула, мигнула и… заработала. С розовым отсветом.

— Магия? — спросил Люцифер.

— Настойчивость, — ответила Тома. — И немного магии. Но в основном настойчивость.

Баюн высунулся из сумки снова.

— А молоко грешников мне принесут? — спросил он.

Степан посмотрел на Люцифера. Люцифер посмотрел на Степана.

— Принесите коту молока, — вздохнул Князь Тьмы.

— С зеленым отливом? — уточнил Степан.

— С любым.

Баюн довольно убрался обратно.

Кристина продолжала точить ноготь. Медленно, методично, как учила бабушка Вера: «Спокойствие, внучка. Даже если клиент — Властелин Ада, ноготь — это ноготь».

— Знаете, — сказал Люцифер, глядя, как Кристина работает, — а вы мне нравитесь. Обе.

— Мы себе тоже нравимся, — ответила Тома, не отрываясь от телефона. — Но спасибо, приятно.

— Не за что.

Степан принёс кофе. И молоко для кота.

Рабочий день в Аду официально начался.

Коридор, ведущий на третий уровень, казался бесконечным, как очередь в поликлинику в понедельник утром. Стены были сложены из того самого кирпича, который, по легенде, помнил не только динозавров, но и то, как те пытались договориться с метеоритом. Кирпич был склизким, багровым и местами покрытым странным мхом, который при приближении факела начинал тихо и нецензурно ворчать.

— Третий уровень считается у нас элитным, — вещал Степан, семеня впереди и подсвечивая путь кнопочным телефоном «Нокиа». На экране телефона светилась заставка «Мальдивы-2005», которая в этих декорациях выглядела как высшая степень издевательства. — Здесь раньше мучили VIP-грешников. Тех, кто воровал транши на строительство дорог, и тех, кто писал стихи в жанре «я поэт, зовусь Незнайка». Очень вредная публика, скажу я вам. Капризная. — А сейчас что, всех амнистировали? — спросила Тома, брезгливо переступая через лужу, которая подозрительно напоминала по консистенции кисель, но светилась фиолетовым. — Оптимизация! — Степан гордо вскинул подбородок. — Люцифер внедрил бережливое производство. Всех перевели в общие чаны на первый уровень. Массовка страдает эффективнее, а площади освободились. Шеф сказал: «Не позорьте ад перед гостями из Каменной Горки, выделите им апартаменты, чтобы всё как у людей. Или как у ведьм. В общем, чтобы не разбежались».

Степан замер перед массивной стальной дверью, которая выглядела так, будто её сняли с подводной лодки, пережившей нападение кракена. На двери красовалась свежеприбитая золотая табличка. Гравировка на ней была выполнена с таким изяществом, что сразу чувствовалась рука мастера-пыточника: «Onyx Nails & Brows. Адский филиал. По личному распоряжению Князя Тьмы. Бесам — вход только после санобработки копыт. Грешникам — по записи. Котам — со своей сметаной».

— Ого, — выдохнула Тома. — Уважаемые люди, однако. Почти как в ТЦ «Замок», только вместо охраны — горгульи. — Вы не люди, — напомнил Баюн, высовывая морду из сумки. Его усы подрагивали от возмущения. — Я требую, чтобы в контракт внесли пункт о когтеточке из красного дерева. И никаких больше порталов через стиральные машины! Мой вестибулярный аппарат до сих пор думает, что мы летим в сторону Плутона.

Степан распахнул дверь с таким скрежетом, что у Кристины заныли клыки. Помещение внутри было… впечатляющим. Слово «котельная» не передавало и десятой доли того архитектурного апокалипсиса, что открылся их взору. Это был лофт, созданный безумным кочегаром-минималистом. Черный от вековой сажи потолок терялся где-то в вышине, огромное ржавое окно не открывалось, кажется, со времен Ледникового периода, а в углу возвышался чугунный котел, на боку которого кто-то нацарапал: «Здесь был Азазель. Скучно».

— Люкс, — констатировала Кристина, обходя лужу густой черной смолы, которая лениво пузырилась посреди комнаты. — Как в лучших отелях Минска, только завтрак не включен, и вместо тапочек — вечные муки. — А где крюк для полотенец? — Тома уже крутилась по сторонам, прикидывая, куда вешать зеркала. Степан указал на стену. Там, вмурованный в кирпич, торчал ржавый крюк размером с хорошую кочергу. Раньше на нем явно подвешивали что-то тяжелое. И, судя по царапинам на полу под ним, это «что-то» активно сопротивлялось. — Подойдет, — кивнула Тома и тут же водрузила на него свою метлу. Метла довольно заскрипела, почувствовав родную атмосферу тлена и безнадеги.

— Со светом беда, — Кристина нахмурилась. — Люцифер обещал розовый. А тут… — она кивнула на лампочки под потолком, которые выдавали тусклое багровое сияние, превращая всех присутствующих в героев фильма «Рассвет мертвецов». — Решается! — пискнул Степан. — Заявка в отделе снабжения. Рассмотрят в течение ближайшей пары столетий. Но шеф сказал — ускорить. Так что, возможно, к следующему полнолунию подвезут китайские светодиоды.

— У нас нет полнолуния, — отрезала Кристина. — У нас клиенты через пять минут. Тома, твой выход. — Я ведьма или где? — Тома решительно направилась к груде хлама в углу. Через минуту она извлекла на свет божий старый, помятый прожектор, на котором слой пыли был толще, чем совесть у перекупщика. Прожектор выглядел так, будто по нему проехал танк. — Нашла! — провозгласила Тома. — Степан, он работает? — Списан, — вздохнул бес. — Сгорел во время дискотеки на седьмом круге в 1985-м. С тех пор только дымит и ругается на польском.

Тома не слушала. Она поставила прожектор на пол, несколько раз чувствительно ударила его по корпусу кроссовком, а потом начала шептать что-то среднее между заговором на удачу и рецептом драников. — Давай, миленький… За синие горы, за черные дыры, за Каменную Горку и бесплатные брови! Свети!

Прожектор издал звук, похожий на чих туберкулезного дракона, выбросил облако фиолетовых искр и вдруг вспыхнул. Но как! Он залил котельную таким ядреным, кислотно-розовым светом, что у Кристины заслезились глаза, а смола на полу стала похожа на малиновый джем. — Выключи! Это же глаза выжигает! — заорала Кристина. — Не могу! — в ответ заорала Тома, азартно щелкая тумблером, который остался у неё в руке. — Заклинание заклинило! Оно теперь будет светить, пока не кончится срок годности Ада! На корпусе написано: «Гарантия — миллион световых лет». — Прекрасно, — проворчала Кристина, надевая темные очки. — Теперь у нас не салон, а филиал кукольного домика Барби в преисподней.

Степан, который всё это время стоял в проеме, вдруг выпрямился и достал планшет из бересты. — Готовы? Ваша первая пара. Грешница Зина и чёрт Кузьма. Зина по записи на классический френч, Кузьма… э-э-э… Кузьма хочет брови, как у Сталина, но чтобы «по-адски». — Впускай, — выдохнула Кристина.

Вошел Кузьма. Это был приземистый черт в жилетке из неопознанного зверя, с рожками, которые явно нуждались в полировке. За ним, шаркая тапками, семенила Зина — женщина в застиранном халате, с лицом человека, который триста лет не видел ничего светлее дна котла. — Ой, — Зина зажмурилась. — А чего так розово? У меня аж в зобу спирает. Это что, Рай? — Это сервис, Зина, — Тома подхватила её под локоть и потащила к центру комнаты. — Розовый свет расслабляет чакры и скрывает синяки под глазами от недосыпа в смоле. Садитесь.

Кристина поняла, что сажать клиентку некуда — в котельной из мебели был только перевернутый ящик из-под снарядов. Она молча вышла в коридор. Через минуту в коридоре раздались крики Степана: «Нельзя! Это инвентарь начальства!», а затем Кристина втащила в комнату огромное кожаное кресло с подлокотниками в виде гарпий. — Кристина! — ахнул Степан. — Это же из кабинета Люцифера! Он тебя в порошок сотрет! — Он обещал поддержку, — отрезала Кристина, с грохотом ставя кресло на место. — Это и есть поддержка. Считай, что это аренда. Зина, присаживайтесь. Гарпии не кусаются, если их не кормить после полуночи.

Зина с опаской опустилась в кресло. Гарпии на подлокотниках подозрительно завращали глазами, но под холодным взглядом вампирши решили не скандалить.

— Так, Зина, — Кристина взяла руку грешницы. Ногти были в таком состоянии, что проще было их ампутировать и вырастить новые. — Рассказывайте, за что вы здесь? Чтобы я понимала глубину вашего падения и выбрала правильный лак. — Ой, деточка… — Зина вздохнула. — Триста лет назад я была лучшей модисткой в Минском воеводстве. Но сделала одну ошибку. На свадьбу дочери каштеляна использовала клей, который сварила из копыт ворованных лошадей. Платье-то держалось, а вот когда невеста пошла танцевать — оно приклеилось к жениху. Намертво. Их так вдвоем в карету и грузили, как сиамских близнецов. — Сурово, — Кристина включила фрезу. Звук в тишине котельной прозвучал как работа бензопилы. — Сделаем вам «Черный френч с кровавой нитью». Чтобы все видели — вы женщина со сложной судьбой и отличным вкусом.

Тома в это время уже вовсю работала над Кузьмой. — Значит, брови «как у вождя»? — уточнила она, смешивая хну с каким-то порошком, который при контакте с водой начал шипеть и выдавать струю зеленого дыма. — Кузьма, дышите глубже, это фитотерапия. Сейчас сделаем вам такую форму, что бесы из налоговой будут честь отдавать при встрече. — А колоться будет? — с надеждой спросил Кузьма. — Мне надо, чтобы страшно было. — Будет не просто страшно, будет экзистенциально ужасно, — пообещала Тома.

Баюн сидел на подоконнике и с глубоким презрением наблюдал за процессом. Его черная шерсть в розовом свету приобрела оттенок «бешеной фуксии», что явно не способствовало его авторитету. — Я кот, — сообщил он пустоте. — Я потомок египетских богов. И я свечусь как клубный фонарь. Если об этом узнают в нашем дворе на Каменной Горке — я никогда не отмоюсь от этого позора. — Заткнись и грейся, — бросила Кристина, не отрываясь от ногтей Зины.

Через час котельная наполнилась запахом лака, жженой хны и розового оптимизма. Зина рассматривала свои ногти с таким выражением, будто ей вернули молодость и ваучер на квартиру. — Господи… то есть, Тьма великая… — прошептала она. — Красота-то какая. Я в этом чане теперь буду как королева сидеть. Кузьма, чьи брови теперь напоминали два черных крыла летучей мыши, застывших в вечном приступе ярости, довольно оскалился. — Ух! Острые! Степашка, смотри, я теперь могу взглядом дырки в протоколах сверлить!

Степан, заглянувший в дверь, только всплеснул руками: — Там очередь! Суккубы из отдела соблазнения услышали про «розовый кабинет» и теперь ломятся так, что портал трещит. Говорят, им срочно нужно ламинирование хвостов! — Хвосты — по двойному тарифу! — крикнула Тома, вытирая руки. — Крис, мы это сделали! Первый рабочий день, а у нас уже аншлаг!

Кристина устало опустилась в кресло Люцифера, когда клиенты ушли. — Тома, — сказала она, глядя на розовый прожектор. — Что? — Нам заплатят душами. Ты в курсе, что в Минске ими даже за проезд в троллейбусе не расплатишься? — Зато здесь мы теперь — элита, — Тома довольно потянулась. — У нас есть кресло Князя Тьмы, поющий чайник в общаге и розовый свет, который не выключается. Что еще нужно для счастья? — Сметаны, — громко напомнил Баюн. — И чтобы этот розовый кошмар перегорел хотя бы к утру.

Кристина посмотрела на дверь. Там, в коридоре, уже слышался топот копыт и восторженный визг суккубов.

— Следующий! — гаркнула Тома в коридор так, что с потолка посыпалась вековая сажа, а ржавые трубы жалобно звякнули, как ударные на концерте рок-группы, где все музыканты забыли свои инструменты дома.

Ответом ей был нестройный хор, топот копыт, лязг цепей и чьё-то надрывное:

— Куда прёшь, рогатый?! Я тут с эпохи Возрождения стою! Твой талон — это просто кусок пергамента, а у меня подпись самого Степана!

— Адская очередь, — прокомментировал Степан, заглядывая в котельную и ловко уворачиваясь от летящего в него чьего-то старого лаптя. — Ничем не отличается от минской в поликлинике в восемь утра. Те же локти, те же проклятия, только вместо сумок из «Евроопта» — ритуальные кинжалы и вилы.

— Запускай по одному, — Кристина поправила тёмные очки, которые в розовом свету прожектора делали её похожей на рок-звезду, застрявшую в лифте навсегда. — И предупреди: кто сломает оборудование — пойдёт на запчасти для маникюрных столов. Лично вырву кутикулу вместе с локтем.

Первым в розовое марево ввалился бес по имени Валерка. Ростом он был с табуретку, но компенсировал это пышными усами в стиле Сальвадора Дали и копытами, выкрашенными в подозрительно ядовито-зелёный цвет.

— Наращивание хочу! — заявил он, запрыгивая в кресло Люцифера. — Чтобы длинные, чтобы острые, и чтобы светились в темноте так, чтоб грешники в пятом секторе думали, что наступил конец света. Второй раз.

— Светящиеся ногти — это премиум-тариф «Люкс-Инферно», — Тома уже доставала баночки с мерцающим порошком. — Плата — души. Принимаем оптом и в розницу.

— У меня заначка есть! — Валерка гордо вывалил на стол горсть переливающихся сфер. — Не свои, трофейные. В карты у суккубов выиграл.

Кристина осмотрела его копыта. Зелёные пятна выглядели неэстетично даже для Ада.

— Что это? Грибок или авторский дизайн?

— Копытная гниль! — похвастался Валерка. — Трудовая мозоль, так сказать. Триста лет в горячей смоле дежурил.

— Лечить или закрасим?

— Красить, конечно! — возмутился бес. — Здоровье мне без надобности, я и так мёртвый. Мне имидж нужен!

Пока Кристина шлифовала роговое покрытие Валерки, Тома разбиралась с очередью. Следующей вошла Скорбная Следовательница — женщина в строгом костюме, который прогорел в нескольких местах, открывая взгляду узоры из адской копоти.

— Хочу брови, как у Мэрилин Монро, — прошептала она. — Говорят, она в Раю сейчас шампанское пьёт. А у меня из-за этой серы на лице — сплошная пустыня Гоби. Сделайте мне «взгляд звезды», чтобы даже в котле меня принимали за главную по отделу.

— Сделаем вам «Мэрилин на баррикадах», — пообещала Тома, хватая пинцет.

Баюн, сидевший на подоконнике, задумчиво грыз хвост, наблюдая за розовым безумием.

— Я придумал стартап, — внезапно объявил кот.

— Опять? — Кристина не поднимала головы от копыт Валерки.

— Это серьёзно. «Адская Сметана». Клиенты здесь нервные, дёрганые, у них стресс от вечности. А сметана — это антидепрессант. Я буду продавать расслабление по ложкам.

— Где ты её возьмёшь? Тут только сера и слёзы.

— Я слышал, на пятом круге, в казино, кто-то проиграл молочную ферму вместе с коровами. Если коровы грешные — молоко у них должно быть со вкусом запретного плода. То есть — идеально жирное!

Степан, стоявший в дверях, внёс ясность:

— Корова там одна. Но она работает в отделе жалоб, переродилась. Характер — кремень, доиться не станет, скорее сама тебя в дойку засунет.

— Найду подход! — отрезал Баюн. — Кот я или где?

Тем временем работа кипела. Кристина закончила с базой для Валерки.

— Тома, давай твой «секретный ингредиент». Пора зажигать огни.

Тома достала флакон с надписью «Котофеин».

— Баюн сегодня утром был особенно вредным. Я собрала его энергетические эманации и смешала с бабушкиным зельем от бессонницы. Эффект должен быть… ярким.

Она капнула каплю на копыта Валерки.

— Да будет свет! — провозгласила Тома.

Лампа в котельной чихнула и погасла. Зато копыта беса вспыхнули кислотно-зелёным пламенем. Валерка вскочил и начал носиться по комнате, оставляя на полу светящиеся следы, как после ядерного взрыва.

— Огонь! — орал он. — Я теперь ходячая дискотека! Теперь все демоницы — мои!

Следом пошли суккубы, требующие ресницы «до колен», и бесы-бухгалтеры с расслоением рогов от работы с архивами. В котельной стоял гул, как на рок-концерте: розовый прожектор гудел, хна дымилась, а кто-то из очереди начал подпевать поющему чайнику, который незримо присутствовал в пространстве.

В самый разгар вакханалии дверь открылась с металлическим лязгом.

Вошел Люцифер. Он был в том же махровом халате, но взгляд его сделался острее заточенного скальпеля. Он оглядел светящиеся следы Валерки, розовое марево и Тому, которая в этот момент пыталась приклеить ресницы суккубе с помощью магии и честного слова.

— Что это за рейв-вечеринка в моём филиале? — спросил Князь Тьмы.

— Это эксклюзивный концепт! — быстро сориентировалась Тома. — «Люминесцентное страдание». Новый тренд. В Раю такого нет, там всё белое и скучное, а у нас — спецэффекты!

Люцифер подошёл к Валерке, который замер в позе «светящейся ласточки».

— Хм. Любопытно. Конкуренты из Чистилища лопнут от зависти. Можете сделать мне так же, но… кроваво-красным? Для статусности.

— За двойную порцию душ — хоть серо-буро-малиновым в крапинку! — пообещала Тома.

Люцифер кивнул и на выходе столкнулся с Баюном, который тащил в зубах банку с чем-то густым и подозрительно белым.

— Это что? — прищурился Князь.

— Инвестиции в будущее, — ответил кот сквозь зубы. — Сметана «Грешная радость». Нашёл в казино. Одна грешница расплатилась за долги. Приходите завтра на дегустацию, Шеф. С бизнес-планом ознакомлю.

Люцифер хмыкнул и вышел вон, оставив за собой запах серы и лёгкого недоумения.

Кристина и Тома стояли посреди своей котельной, окружённые светящимися чертями и розовым дымом.

— Мы в Аду, Тома, — выдохнула Кристина.

— Мы в бизнесе, Крис, — ответила та, поправляя метлу на крюке. — И, кажется, это наш лучший филиал.

Над третьим уровнем Ада летела «Купалінка». А розовый прожектор продолжал светить — вопреки законам физики, наперекор вечной тьме и на радость всем грешникам преисподней.

Парковка у салона, Каменная Горка. Спустя несколько часов после того, как Кристина и Тома ушли в портал.

Третий час Валера сидел в своей будке, больше похожей на жестяной термос, и сверлил взглядом дверь салона. Дверь не шевелилась. Она застыла в своей железной неподвижности, как чиновник на допросе, который решил, что молчание — это не просто золото, а единственный способ дожить до пенсии.

Валера уже пересчитал все трещины на асфальте в радиусе десяти метров. Самая большая была похожа на контур Австралии, вторая — на профиль его бывшей классной руководительницы. Он прочитал газету «Ва-Банк» от выходных данных до программы передач на региональные каналы. В кроссворде он нашел слово «ксерокс» по вертикали, но долго думал, не вписать ли туда «судьба», потому что букв было столько же, а смысла в контексте Каменной Горки — гораздо больше.

— Три часа, — прошептал Валера, поправляя кепку с надписью «Охрана», которая за годы службы стала частью его черепа. — Три часа внутри. Может, чай пьют? Или клиентка попалась с копытами… в смысле, со сложным характером? Или… или портал их зажевал?

Мысль о портале была неприятной, как холодный солидол за шиворотом. Валера знал, что Кристина — вампир, а Тома — ведьма, но для него они в первую очередь были «девочками из тринадцатого кабинета», которых нужно беречь от сквозняков и подозрительных типов. А Ад, судя по запаху серы из подсобки, был одним сплошным подозрительным типом.

— Ты бы зашел уже, не томи душу, — раздался с улицы густой, прокуренный голос. Рыгор. Конь стоял у кареты, лениво пережёвывая чахлую травинку, которая чудом пробилась сквозь бетон. Он смотрел на Валеру с выражением уставшего философа, который видел и Наполеона под Березиной, и первый приезд Киркорова в Минск, и ничему уже не удивляется. — Не положено, — буркнул Валера, не высовываясь из будки. — Я на посту. Охраняю. — Ты охраняешь пустоту, — заметил Рыгор, выплюнув травинку. — Карета на месте, я на месте, Кристина в пекле. Ты охраняешь асфальт от Митяя? Так Митяй уже сам себя охраняет от белой горячки и налоговой инспекции. Спи сладко, страна родная.

Валера засопел. Конь был прав, а правда от существа, которое весит пятьсот килограммов и умеет спать стоя, всегда звучит весомо. — Я жду, — тихо сказал охранник. — Ждать — это удел памятников, — Рыгор тряхнул гривой, звякнув уздечкой. — А ты человек. Ну, почти. Возьми цветы — вон там у метро бабулька астры продавала — и иди. Скажи: «Кристина, я пришел спасать тебя от демонов». Или: «Кристина, я мазь для колес новую сварил». Второй вариант надежнее, на нем ты не заикаешься.

Валера почесал затылок. Уши его начали стремительно розоветь, приобретая оттенок спелого арбуза. — А если она скажет, что я мешаю работать? — А если портал захлопнулся? — вкрадчиво спросил конь. — Ты же знаешь, как в Аду время течет. Час там — год тут. Или наоборот. Пока ты тут в будке сидишь и «Ва-Банк» читаешь, они там могут состариться, выйти на пенсию и открыть филиал по наращиванию ресниц в девятом кругу.

Валера побледнел. Его лицо стало цвета бумаги для ксерокса «Снегурочка». — Я иду туда, — решительно сказал он, выходя на свет божий. — Пешком? — Рыгор скептически оглядел его стоптанные ботинки. — В Ад без транспорта — это несолидно. Нас засмеют. Поехали на карете. Пробьемся.

Митяй с лавочки, который до этого мирно выводил «Купалінку» в тональности «забытый в лесу баян», вдруг замолк и уставился на них. — Валера, ты куда? В отпуск? — В командировку, Митяй. Следи за порядком. Если придет проверка из ЖЭСа — скажи, что я уехал за запчастями в преисподнюю.

Валера отвязал Рыгора и залез на облучок. Он чувствовал себя одновременно кавалеристом и безумцем. Рыгор, почуяв драйв, выпрямился, вспомнив свои боевые годы. — Ну, держись, охранник! — заржал конь. — Каменная Горка, прощай!

Карета двинулась к дверям салона. Колёса, смазанные идеальной валеринской мазью, катились абсолютно бесшумно, только копыта Рыгора выбивали по асфальту ритм «Апокалипсиса сегодня». Митяй смотрел им вслед, крестясь пустой бутылкой.

Процесс входа в салон был эпичным. Дверь «Onyx» была широкой, но не рассчитанной на карету девятнадцатого века. Рыгор втянул живот, Валера пригнулся. — Не лезем! — хрипел конь, упираясь крупом в косяк. — Налегай, Рыгор! За Кристину! За скидки на маникюр! — орал Валера. Подсобка встретила их запахом лака и пульсирующим зеленым светом. Портал в стене мигал, как неисправная неоновая вывеска. Он был похож на огромный, недобрый глаз, который не ждал гостей на колесах.

— Огонь! — скомандовал Валера. Карета дёрнулась, Рыгор издал боевой клич, и они буквально «ввинтились» в портал. Мир вокруг схлопнулся, растянулся и выплюнул их в розовое марево.

Третий уровень Ада. Котельная.

Кристина как раз заканчивала покрывать светящимся топом копыта черта Валерки. Тома с сосредоточенным видом клеила ресницы суккубе, а Баюн на подоконнике пытался высчитать, сколько ложек сметаны можно выменять на одну грешную душу. Розовый свет прожектора заливал всё вокруг кислотным туманом.

Вдруг потолок над центром комнаты издал звук, похожий на разрыв огромной простыни. Кирпичи тринадцатого века посыпались вниз, и сквозь пролом, прямо на голову зазевавшемуся бесу, рухнула черная, облезлая, но гордая карета. Она приземлилась с оглушительным «Бам!», подняв тучу розовой сажи. Валера, вцепившись в вожжи мертвой хваткой, сидел на облучке. Кепка его сползла на нос, но взгляд был полон решимости.

— Кристина! — выкрикнул он, перекрывая гул прожектора. — Я тут… я это… мазь привез! Колёса смазать! Ну и… проверить, не обижает ли кто!

Рыгор, стоявший в розовой пыли и брезгливо оглядывающий ржавые трубы, громко фыркнул: — Ну и дыра. Сена нет, потолки низкие, свет — вырви глаз. Валера, я же говорил, надо было в Гродно ехать, там хоть замки приличные.

В котельной повисла такая тишина, что было слышно, как в соседнем секторе капает смола. Суккуба в кресле медленно открыла один глаз (второй был заклеен патчем) и присвистнула: — Девочки, а это что за спецэффект? У вас в прайсе был пункт «Пришествие рыцаря на ржавом дилижансе»? Я беру!

— Валера?! — Кристина вскочила, её глаза сверкнули красным от чистого изумления. — Ты как сюда… через потолок?! — Там в подсобке тесно было, — Валера слез с кареты, поправляя куртку. Ноги его слегка подкашивались, а уши пылали так ярко, что в радиусе трех метров розовый свет прожектора стал казаться бледным. — Я подумал, три часа — это долго. Вдруг у вас лак кончился? Или… или помощь нужна?

Он подошел к Кристине и неловко протянул ей баночку, которую всю дорогу прижимал к груди. — Вот. Новая формула. С маслом дамасской розы и сиренью. Я вчера полночи варил. Чтобы колёса не просто крутились, а пахли как в саду. Чтобы тебе приятно было работать.

Кристина взяла банку. Крышка была теплой от его ладоней. В этом адском филиале, где пахло гарью, серой и дешевым китайским пластиком, запах сирени с Каменной Горки ворвался в её легкие как глоток жизни. Она посмотрела на Валеру — взъерошенного, перепуганного, но пробившего потолок Ада ради неё.

— Спасибо, Валера, — тихо сказала она, и её голос впервые за день лишился вампирской прохлады. — Да ладно, — Валера тут же уставился в пол, где пузырилась смола. — Я же охранник. Это… служебная обязанность.

Тома, придя в себя, тут же захлопала в ладоши: — Валера, ты наш спаситель! Нам как раз некуда было клиентов сажать! Карета — это же идеальная зона ожидания! Залазьте, граждане черти, приобщайтесь к классике!

Баюн спрыгнул с подоконника и деловито полез в карман к Валеру. — Яблоки! — радостно закричал кот. — Настоящие минские яблоки! Рыгор, делись, это теперь общественное достояние!

На третьем уровне Ада наступил момент абсолютного сюрреализма. В розовом свете стояла старая карета, конь Рыгор читал лекцию бесам о вреде курения в закрытых помещениях, а Валера стоял рядом с Кристиной и подавал ей пилочки, чувствуя себя самым счастливым человеком в преисподней.

Запах сирени и солидола медленно, но верно вытеснял запах серы.

Присутствие Валеры в Аду нарушало не только законы физики, но и все инструкции по технике безопасности, которые Степан хранил в папочке с надписью «В случае конца света сжечь».

Во-первых, Валера был живым. Он не был душой, не был грешником и даже не был демоном-стажёром. Он был вурдалаком-охранником, от которого пахло свежевымытым асфальтом и честным исполнением долга. Во-вторых, он притащил в преисподнюю запах сирени. Местные черти, привыкшие к ароматам жжёной резины и застарелой злобы, впадали в ступор. Они втягивали воздух ноздрями и подозрительно косились на Валеру, гадая, не является ли это новым биологическим оружием из Рая.

— Это что за ходячий освежитель воздуха? — проворчал бес Валерка, любуясь своими светящимися копытами. — Рогов нет, хвоста нет, зато уши светятся так, что можно вместо аварийного освещения использовать. Он кто — инспектор по экологии?

— Он наш, — отрезала Кристина, сосредоточенно нанося базу на ногти новой клиентке — суккубе, чьи ресницы были настолько длинными, что при каждом моргании в комнате поднимался лёгкий сквозняк. — Охранник. С парковки.

— И что, он за вами в пекло пошёл? — Валерка-бес присвистнул. — Вот это я понимаю — корпоративная лояльность. Или это любовь такая… инфернальная?

Валера хотел было что-то возразить, но его взгляд встретился с взглядом беса. В этом взгляде было столько спокойной уверенности человека, который два года разнимал драки за парковочное место в Каменной Горке, что Валерка-бес тут же притих и сделал вид, что очень занят изучением собственного мизинца.

Валера стоял посреди котельной, не зная, куда деть свои огромные руки. Розовый свет прожектора превращал его синюю форму в нечто неописуемое, а кепка «Охрана» придавала всему образу налёт абсурдного величия.

— Кристина, — позвал он шепотом, от которого трубы снова задрожали. — Помочь надо? Может, подержать кого? Или… или колёса в котлах подмазать, чтоб не скрипели?

— Колёса не надо, Валера, — Кристина на секунду подняла глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на тепло. — Ты карету привёз — это главное. Теперь у нас есть VIP-зона для ожидания. Вон, сажай туда тех, кто по записи.

Валера кивнул и отошёл в угол, где Баюн на пустом ящике из-под патронов пытался загипнотизировать пустую жестянку.

— Ваше Пушистое… э-э… Превосходительство, — Валера вспомнил наставления кота. — Что делать-то?

— Не отсвечивай, — буркнул Баюн. — Ты и так пахнешь сиренью на весь сектор, у чертей уже мигрень начинается. Хочешь быть полезным? Иди к Томе. У неё в сумке черт ногу сломит, а она сейчас одной рукой ресницы клеит, другой — проклятия отгоняет.

Валера подошёл к Томе. Ведьма как раз колдовала над бровями беса-бухгалтера, который всё время пытался сосчитать количество кирпичей на потолке.

— Валера, радость моя! — воскликнула Тома. — Держи сумку! Только умоляю: не тряси, не чихай и не смотри на неё с осуждением. Там зелья с тонкой душевной организацией. Одно чуть что — превращает всё вокруг в кисель, другое — вызывает неудержимое желание петь песни группы «Абба».

Валера взял сумку. Он замер в позе египетского сфинкса, боясь даже дышать. В сумке что-то булькало, шипело и, кажется, тихонько материлось на латыни.

Слух о «парне с сиренью» и «говорящем коне» разнёсся по третьему уровню мгновенно. Очередь у дверей котельной стала напоминать штурм магазина в день грандиозной распродажи.

— Говорят, у него уши горят, когда он правду слышит! — шептались в очереди.

— Да нет, это портативный обогреватель для грешников! Специальная разработка — подзаряжается от чувства долга.

Две суккубы в облегающих платьях, пропуская друг друга вперёд, замерли, увидев Валеру.

— Смотри, какой крупный экземпляр, — проворковала одна, с красными локонами до пояса. — С такими ушами он бы в отделе соблазнения мог делать карьеру. Одно движение — и грешник сам в котёл прыгнет.

— Не отвлекайтесь, девушки, — строго сказал Степан, сверяясь с планшетом. — У вас запись на ресницы. К нему — в порядке живой очереди, если он сам согласится.

Суккубы вздохнули, бросили на Валеру прощальные взгляды и уселись в очередь.

Валера, который всё это слышал, покраснел так, что его уши стали цвета «спелая вишня». Ему было неловко. Он привык, что на парковке его боятся. Но чтобы его хотели — такого не случалось со времён той странной стажировки в колледже.

— Валера, подай стул! — крикнула Тома. — Вон тот, деревянный, с резьбой в виде голого греха.

Валера подхватил стул. Стул был старым, массивным, явно из церкви, которую разобрали по брёвнам ещё в пятнадцатом веке. Он поставил его перед клиенткой — толстой суккубой с пунцовыми щеками.

— Присаживайтесь, — вежливо сказал Валера.

Суккуба кокетливо улыбнулась, обнажив два ряда острых зубов.

— А вы не хотите ко мне присоединиться? Я бы с вами… сделала перерыв на грехопадение.

— Я на работе, — отрезал Валера и отошёл на безопасное расстояние.

Суккуба обиженно вздохнула и уставилась в зеркало.

В самый разгар работы дверь в подсобку скрежетнула. В проёме появился Люцифер.

На нём был шёлковый халат, застёгнутый на все пуговицы, и идеально начищенные кожаные туфли. Вид у него был такой, будто он только что закончил читать лекцию о вреде добродетели и теперь хотел просто выпить кофе.

— Пополнение? — Князь Тьмы вскинул бровь, оглядывая карету и застывшего с сумкой Валеру.

Валера выпрямился, вытянул руки по швам (насколько позволяла сумка) и выдал по-военному:

— Здравия желаю! Пост номер один, охрана объекта «Onyx»!

Люцифер моргнул. Он привык, что при его появлении души либо вопят от ужаса, либо падают ниц, вымаливая пощаду. А тут — кепка, честный взгляд и отчёт о проделанной работе.

— Это кто? — спросил Люцифер у Кристины.

— Валера. Наш вурдалак-хранитель. Прибыл на карете, — ответила она, не отрываясь от френча.

Князь подошёл к Рыгору. Конь, не выказывая ни капли почтения, внимательно осмотрел халат Люцифера.

— Хорошая работа, — резюмировал Рыгор. — Шёлк натуральный? Дракон на спине — это вышивка гладью или тамбурным швом?

— Бабушка вышивала, — неожиданно мягко ответил Люцифер. — Ещё до начала времен. Она любила мелкие детали.

— Уважаю, — кивнул конь. — Слышь, Начальник, у вас тут с провиантом туго. Сено какое-то пыльное, травы нет. Яблоки имеются? Только нормальные, не из тех, что в смоле варят.

Люцифер задумался. Ситуация выходила из-под контроля: конь просит яблок, вурдалак пахнет весной, а в котельной стоит такой розовый свет, что у демонов-мучителей начинается приступ нежности.

— Степан! — гаркнул Люцифер. — Найди коню яблок. Настоящих. Сходи к порталу, свяжись с нашими контрабандистами в Раю. Пусть перебросят пару килограммов «антоновки». Скажи, Шеф просит.

Степан засуетился, записывая распоряжение в планшет.

Баюн, сидевший неподалёку, издал звук, похожий на сработавшую сигнализацию.

— Валера! — зашипел кот. — Ты можешь тут наколдовать сметану? А то я без молочки совсем скисну. Моя шерсть теряет блеск.

Валера закрыл глаза. Он вспомнил всё самое доброе, что было в его жизни: запах маминых блинов, первый снег на парковке, улыбку Кристины, когда она смотрит на свои готовые ногти. Он представил банку сметаны. Жирной, домашней, такой, чтобы ложка не просто стояла, а пускала корни.

Когда он открыл глаза, на полу у его ног материализовалась серая банка с пожелтевшей этикеткой: «Сметана. ГОСТ. 25% жирности. Хранить в прохладе и любви».

Баюн спрыгнул с ящика в три прыжка.

— О-о-о! Наколдовал! — кот прижался к банке, обхватив её лапами. — Вот это я понимаю — магия Каменной Горки! Сейчас мы её на стол, и бизнес пойдёт.

Он утащил банку на подоконник, уже прикидывая цены.

— Валера, — позвала Кристина. — Подай базу.

— Которая сиреневая? — Валера осторожно полез в сумку, стараясь не обидеть зелье, склонное к песням.

— Нет, прозрачную. Она в левом кармашке, рядом с эликсиром правды.

Валера нащупал флакон и протянул его Кристине. Их пальцы соприкоснулись на секунду — холодная кожа вампирши и горячая ладонь вурдалака.

Уши Валеры вспыхнули таким багровым светом, что бес-бухгалтер в кресле зажмурился.

— Слышь, парень, — шепнул бес. — Ты это… не мог бы потише светить? У меня от твоих чувств отчётность перед глазами плывёт. А я эту отчётность уже триста лет веду.

— Это не чувства, — буркнул Валера, густо краснея. — Это… это перепад давления. Ад же всё-таки. Климат агрессивный.

— Ну-ну, — хмыкнул бес и вернулся к изучению своих ногтей, которые уже начинали светиться в унисон с ушами охранника.

Люцифер, наблюдавший за этой сценой, отхлебнул кофе из своей кружки и задумчиво произнёс:

— Знаешь, Степан, а ведь с ними здесь стало… веселее. Запиши: Валере выдать пропуск вездеход. И пусть Рыгору яблоки приносят ежедневно. Нам нужны лояльные транспортные средства. И чтобы сметана для кота была в списке расходов.

— Шеф, бюджет… — начал было Степан.

— Я сказал — будет сметана, — отрезал Люцифер. — Мы ад или где? Мы можем себе позволить перекус.

Степан вздохнул и записал. Ручка в его планшете заскрипела, но не сломалась — привыкла к нагрузкам.

Баюн тем временем уже открыл банку и попробовал сметану лапой.

— Жирновато, — заключил он. — Для обычных чертей — в самый раз. Для меня — маловато. Но пойдёт. Кто первый? Только не все сразу, я пока банкомат не настроил.

Первым подскочил тот самый бес Валерка.

— Мне ложку! Две! Я заплачу душой! Не своей, у меня есть заначка — три души мелких грешников, которые не доплатили за смолу.

— Души принимаем, — кивнул Баюн, наливая сметану в крышечку. — Но следующий раз приносите наличку. Или хотя бы ипотеку.

В котельной запахло розами, свежей сметаной и чем-то неуловимо домашним. Черти, которые до этого косились на Валеру, теперь стояли в очереди к Баюну. Кот был на седьмом небе.

Тома успела доделать ресницы суккубе, Кристина — ногти бесу-бухгалтеру. Очередь не уменьшалась, но теперь она стала веселее. Грешники перестали стонать и начали обсуждать, чья очередь за сметаной.

— Видали, — сказал один черт другому. — Взяли и открыли спа-салон. А мы тут мучаемся века в холоде и без присмотра.

— Теперь будем мучиться с маникюром, — ответил второй. — Тоже неплохо.

Валера стоял с сумкой Томы и смотрел на Кристину. Уши его слегка посвечивали, но уже не так ярко — привыкли, наверное. Кристина поймала его взгляд и не отвернулась.

— Ты как, Валера? — спросила она. — Не устал?

— Я — вурдалак, — ответил он. — Я не устаю. Я работаю.

— Работай, — сказала она и улыбнулась. Едва заметно. Но он увидел.

Валера улыбнулся в ответ — так, что у него на щеках появились ямочки, которых никто никогда не замечал, потому что он вообще никогда не улыбался.

— Яблоко? — спросил он.

— Что?

— Яблоко. Для Рыгора. Я привёз.

— Привёз?

— В карете. Ящик. Под сиденьем.

Кристина посмотрела на карету. Рыгор уже заглядывал под сиденье и вытаскивал яблоко зубами.

— Валера, — сказала она. — Ты — гений.

— Я просто охранник, — ответил он и пошёл подавать следующий инструмент.

В котельной запахло яблоками, сиренью и, кажется, чем-то вроде надежды.

Даже в аду.

ГЛАВА 2

Первым проснулся Валера.

Вурдалакам сон был нужен редко — так, дань вежливости физиологии. Поэтому всю ночь он проработал «маяком». Сидел на облучке кареты и в розовых сумерках прожектора смотрел на спящую Кристину. Она дремала в кресле Люцифера, укрывшись своей кожаной курткой. В этом свете она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой, случайно попавшей в камеру пыток.

Валера то и дело поправлял кепку и тихонько шептал трубам: «Тише вы, ржавые, не зудите. Дайте человеку отдохнуть от кутикулы».

Вторым проснулся Баюн.

Кот обнаружил, что подоконник за ночь нагрелся от прожектора до температуры «идеально для пуза».

— Сметана самозародилась? — осведомился он, не открывая глаз.

— Нет, — отозвался Валера.

— Значит, мир всё ещё несовершенен, — констатировал кот и начал вылизывать лапу с видом оскорбленного аристократа.

Третьей вскочила Тома.

Она спала на церковном стуле, обняв свою сумку, и во сне улыбалась — явно репетировала идеальный угол изгиба ресниц.

— А-а-а! Очередь! — крикнула она, подпрыгивая. — Где мои патчи?! Где мой клей «Слёзы Сатаны»?!

— Тихо, Тома, — Валера подошёл к ней. — Только Степан заходил за зарядкой. Грешники ещё не организовались.

Тома выдохнула и принялась за священнодействие — распаковку сумки. На стол (бывший ящик из-под адских снарядов) легли пинцеты, сияющие как хирургическая сталь, флаконы с кератином и рядами выстроились накладные ресницы: «Классика», «Драматический эффект», «Взгляд медузы Горгоны» и новинка — «Собачий восторг».

— Четыре вида, — сказала она с гордостью. — В минском салоне было два. Здесь я развернулась.

Метла в углу ревниво скрипнула. Она не одобряла, когда ведьма отвлекалась на «эту одноразовую оптику».

— Заткнись, — сказала Тома метле. — Ты — транспорт. А ресницы — лицо бренда.

Метла обиженно замолчала и отвернулась к стене.

Затем Тома достала свой главный козырь — рекламный планшет. На нём был криво приклеен лист бумаги, на котором она старательно вывела фломастером, иногда облизывая колпачок:

«РЕСНИЦЫ ONYX. АДСКИЙ ОБЪЁМ.

Убей взглядом раньше, чем это сделает чёрт с вилами!

Ламинирование. Наращивание. Ботокс для ресниц.

Скидка: за каждую приведённую душу — патчи в подарок.

Мастер Тома: опыт — вечность, совесть — отсутствует».

— «Маленькая совесть» звучало бы лучше, — заметил Валера, разглядывая стенд.

— Совесть в аду — это лишний вес, Валера, — Тома кокетливо моргнула. Её собственные ресницы взметнулись, как крылья ночной бабочки. — Смотри на мои. Это «Голливудская тьма». Хочешь, и тебе сделаем?

— Мне? Зачем? Я же охрана.

— Вот именно! Клиент должен видеть твой взгляд и понимать: этот парень видит все его грехи. И длину моих ресниц заодно. Садись!

Валера сел. Закрыл глаза.

Через десять минут он рассматривал себя в зеркальце. Из отражения на него глядел суровый вурдалак с таким «взглядом Бэмби», что сердце могло остановиться даже у покойника. Ресницы были длинными, загнутыми и подозрительно блестели.

— Я… я теперь похож на мультик, — прошептал Валера.

Уши его начали разогреваться до бордового цвета.

— Ты похож на люкс-версию охранника, — отрезала Тома, поправляя ему один загнувшийся волосок. — Теперь тебя будут бояться по-другому. С уважением. С трепетом. С желанием записаться на следующую неделю.

Кристина открыла глаза. Посмотрела на Валеру. Потом на Тому. Потом снова на Валеру. На её бледном лице промелькнула тень улыбки.

— Валера… тебе идёт. — Голос у неё ещё был сонный, хрипловатый. — Серьёзно. Ты стал выглядеть… добрее.

— Охрана не должна быть доброй! — Валера вскочил, чуть не свалив стул.

— Тогда выгляди свирепее, — посоветовала Кристина. — Ресницы не мешают.

— Они мешают! Я ими чувствую движение воздуха!

— Это называется «эффект бабочки», — вставила Тома. — Хитовый. За него доплачивают.

В дверь постучали. По-канцелярски сухо. Коротко. Три удара — пауза — два.

— Это Степан, — сказал Баюн, не открывая глаз. — У него такая манера. Хочет казаться важным.

Вошел Степан. На его планшете теперь была наклейка «Я люблю свою работу» (враньё, судя по дёргающемуся глазу беса).

— Утро доброе, филиал. — Он поднял планшет, как служебное удостоверение. — Распоряжение от Князя. График работы: с восьми до бесконечности. Перерыв на обед — когда кончится лак. Или когда кончатся силы. Или когда кончится мир. Смотря что наступит раньше.

Степан глянул на Валеру и поперхнулся.

— Это что? Новый вид маскировки под кусты? Или вы теперь ещё и гримёрку открыли?

— Это «Адский объём», Степан! — гордо заявила Тома. — Записывай: охранник Валера — лицо нашей рекламной кампании.

— Лицо — ладно, — вздохнул Степан. — Только если он начнёт красить губы, я уволюсь. Тут ад или показ мод?

— Не начнёт, — успокоила его Кристина. — Пока.

Валера покраснел ещё сильнее. Уши горели так, что бес-бухгалтер в очереди, заглянув в дверь, зажмурился и спросил: «У вас там что, электросварка?»

— Тут новости от наших партнёров, — продолжил Степан, откашлявшись. — Конокрады из Рая вышли на связь. Хотят бартер: они нам поставляют «антоновку» для коня, а ты, Тома, ламинируешь ресницы их жёнам. У них там, в Раю, с этим туго — всё натуральное, скучное, без огонька. А они хотят «вау-эффект». Чтобы нимб светился, а ресницы — ещё ярче.

— Бартер — это мы любим, — кивнула Тома, потирая руки. — Ресницы в обмен на яблоки — это лучшая сделка со времён продажи первородства за похлёбку.

— За похлёбку? — переспросил Валера.

— Библейская история, — отмахнулась Тома. — Я тебе потом расскажу. Коротко: брат продал брата за еду. А я продаю красоту за фрукты. Разница есть.

Рыгор, стоявший у кареты, одобрительно заржал.

— Яблоки — это аргумент. Только пусть берут кислые, я от сладких икаю. А икающий конь в аду — это плохая примета. Карету начнёт трясти, грешники подумают — землетрясение, начнётся паника.

— Паника в аду? — уточнил Степан. — Это же дополнительная услуга. Можно продавать.

— Не продавать, — сказала Кристина. — Мы — салон красоты, а не аттракцион страха.

— А что, салон красоты не может продавать страх? — удивился Степан. — У нас в аду всё продаётся. Даже надежда. Правда, она просроченная.

Баюн, наблюдавший за всем этим с подоконника, спрыгнул и подошёл к Томе. Он заглянул ей в глаза самым проникновенным взглядом, какой только мог выдать чёрный кот с наглой мордой.

— Тома… — сказал он вкрадчиво. — Мне тоже надо.

— Что надо?

— Ресницы. Чтобы при взгляде на меня грешники добровольно отдавали сметану. Думая, что я — реинкарнация их любимой бабушки.

— Бабушки? С ресницами? — хохотнула ведьма, но уже тянулась за самым маленьким пинцетом. — А почему не дедушки?

— Дедушки скупые, — отрезал Баюн. — А бабушки — душевные. И у них всегда есть в холодильнике что-то вкусное.

Спустя пять минут кот Баюн красовался на подоконнике с ресницами «Люкс-Пантера». Взгляд его стал томным, властным и невыносимо требовательным. Он больше не просил сметану. Он взимал её.

— Теперь я готов к управлению активами, — промурлыкал он, рассматривая себя в отражении ржавой трубы. — Регистрация, налоги, агрессивный маркетинг. И всё это — с пушистым взглядом.

Лилу уселась в кресло Люцифера с таким видом, будто это не старый пыточный трон, а ложа в Большом театре. Она поправила рожки, на которых позвякивали золотые кольца с черепами, и окинула котельную взглядом опытного ревизора.

— Лилу, — представилась она, изящно вытянув копыто. — Отдел соблазнения, элитная категория. Работаю с бывшими политиками и священниками. Контингент, я вам скажу, — обнять и плакать. Вечно они мечутся между покаянием и желанием заказать приватный танец. Устаю так, будто сама эти котлы таскаю.

— Политики — это тяжело, — посочувствовала Тома, выкладывая на стол пинцеты и баночки с маркировкой «Осторожно, вызывает привыкание». — У них же души как старые чемоданы — тяжелые и без ручек.

— Вот именно! — Лилу подалась вперед. — Поэтому мне нужны ресницы. Не просто «пушистые», а такие, чтобы одним взмахом превращать их волю в кисель. Чтобы они смотрели на меня и забывали, как зовут их электорат. Я хочу «Адский объем».

Тома замерла, прищурившись. — «Адский объем» — это серьезная заявка. Ими можно не только соблазнять, ими можно пыль в коридорах подметать. Но… есть нюанс. — Какой? — Лилу нетерпеливо постучала копытом. — Вы сказали, что хотите летать. Буквально?

— А почему нет? — суккуба выпрямила спину. — У ангелов — перья, у нас — кожаные перепонки, скучно! Я хочу взмахнуть ресницами и воспарить над этой вашей смолой и отчетностью Степана. Хочу аэродинамику и люкс в одном флаконе.

Метла в углу издала звук, похожий на скрежет зубов старой карги. «Не лезь, дура, — читалось в этом скрипе, — разобьется — отвечать нам!» — Заткнись, — бросила Тома через плечо. — Ты — транспорт вчерашнего дня. А мы создаем будущее.

Валера, стоявший у двери и старающийся не слишком сильно хлопать своими новыми ресницами (от них в глазах немного двоилось), обеспокоенно посмотрел на Кристину. — Кристина, а по правилам Ада суккубам разрешено иметь встроенное авиационное оборудование? — Валера, — Кристина сделала глоток из кружки «Лучшая тетя», — здесь Люцифер в халате яблоки коню заказывает. О каких правилах ты говоришь?

— Итак, приступим, — Тома смешала в стеклянной чаше ядовито-розовый состав, добавив туда каплю зелья «Ветер в голове» и щепотку растертых крыльев мотылька-мутанта. — Лилу, закройте глаза и думайте о чем-нибудь возвышенном. Например, о падении курса души.

Как только состав коснулся век суккубы, в котельной послышалось странное жужжание. Ресницы начали расти. Сначала они достигли нормальной длины «вау-эффекта». Затем — «драматической паузы». Но на этом процесс не остановился. — Ой, — прошептала Лилу. — Они щекочутся. И… кажется, они тяжелые.

Ресницы удлинялись со скоростью бамбука в сезон дождей. Они миновали щеки, спустились к подбородку и, изящно изгибаясь, поползли к ключицам. — Тома, — Кристина подошла ближе, — кажется, пора тормозить. Она сейчас в них запутается, как в рыболовной сети. — Спокойно! — Тома лихорадочно искала в сумке нейтрализатор. — Это просто активная фаза роста! Лилу, не моргайте, а то создадите торнадо!

Валера предусмотрительно придерживал карету, чтобы её не сдуло потоками воздуха, которые начали возникать вокруг кресла. Наконец, рост прекратился. Лилу сидела в кресле, а её ресницы — иссиня-черные, блестящие, с розовым отливом — каскадом спадали до самого пола. — Вставайте, — скомандовала Тома, вытирая пот со лба.

Лилу поднялась. Ресницы шлейфом волочились за ней по грязному кирпичному полу, оставляя после себя мерцающую пыльцу. — Ну-ка, — Тома затаила дыхание. — Попробуйте… взлететь.

Лилу зажмурилась и резко распахнула глаза. Раздался мощный «вжух!». Воздушная волна опрокинула пустую банку из-под сметаны и едва не сбила кепку с Валеры. Суккуба приподнялась над полом на целых десять сантиметров. Она зависла в воздухе, смешно перебирая ногами в туфлях.

— Я лечу! — взвизгнула она. — Девочки, я — вертолет! — Вы — суккуба с вертикальным взлетом, — поправил Степан, делая пометку в планшете. — Нужно зарегистрировать вас в небесном реестре как неопознанный пушистый объект.

Лилу плавно опустилась на землю. Её ресницы слегка вибрировали, издавая звук, похожий на гудение высоковольтных проводов. — Это потрясающе, — выдохнула она, любуясь собой в зеркальной ложке, которую Валера держал перед ней на вытянутой руке. — Я теперь похожа на ночной кошмар, который перепил шампанского. Мне нравится!

— С вас пять душ, — Тома деловито протянула руку. — Услуга уникальная, расходники адские, мастер — ведьма в седьмом колене. Лилу, не глядя, достала из складки платья кожаный мешочек и высыпала на стол пять искрящихся шариков. — Держи. Если завтра я не врежусь в рога Люцифера из-за плохой видимости — приведу весь свой отдел.

Когда Лилу, шурша своим «оперением», скрылась в коридоре, Кристина повернулась к Томе. — Ты же понимаешь, что теперь нам придется закупать эти ресницы оптом? — Не просто оптом, — Тома уже что-то чертила в блокноте. — Нам нужен новый бренд. «Lashes Air». Для тех, кто хочет парить над проблемами.

Валера подошел к Кристине. Его собственные ресницы, сделанные Томой «для рекламы», забавно дрожали. — Кристина, а ты бы… ты бы хотела такие? Которые до пола? Кристина посмотрела на него. На его честное вурдалачье лицо, на горящие уши и на этот нелепый, но трогательный «взгляд Бэмби». — Нет, Валера, — мягко сказала она. — Мне и так хорошо. Особенно когда рядом есть кто-то, кто вовремя подаст пилочку… или ложку.

Она развернулась и пошла к своему рабочему месту, а Валера остался стоять, чувствуя, как внутри у него что-то сладко екает. Его ресницы на мгновение вспыхнули нежно-розовым светом.

— Слышь, Охрана! — крикнул Баюн с подоконника. — Не светись так ярко, а то Лилу подумает, что ты — посадочная полоса, и приземлится тебе на кепку. Давай лучше следующего зови, там черт-бухгалтер уже третий раз инвентаризацию нашей кареты проводит.

Валера поправил кепку, откашлялся и гаркнул на всю котельную: — Следующий! На ресницы — в очередь, на копыта — без очереди!

Рабочий день в Аду набирал обороты, и запах сирени в котельной стал еще гуще.

Локация: Котельная — «Адский филиал Onyx Nails & Brows». Участники: Кристина, Тома, Валера, Баюн, чёрт Георгий (Гоша), Степан.

— Следующий! — гаркнул Валера. Его новые ресницы от мощного звука затрепетали, как крылья испуганного воробья, но он мужественно сохранил суровое выражение лица.

В дверях материализовалась фигура, об облик которой можно было порезаться — настолько она была острой и чахоточной. Чёрт. Но не тот классический тип с плакатов «Добро пожаловать в ад», который весело тычет вилами в филейные части грешников. Нет, это был чёрт бюджетный. В роговой оправе, с блокнотом, прижатым к груди как последняя надежда, и с рожками, на которых, как осенние листья, висели стикеры: «Срочно!», «Где отчет?» и «Найти 300 потерянных душ».

— Здравствуйте, — проскрипел он, и в этом звуке слышались все невыплаченные премии за последние триста лет. — Я по записи. Георгий из налогового департамента четвертого круга. Можно просто Гоша.

— Проходите, Гоша, — Кристина окинула взглядом его «конечности». — С чем пришли? Опять декларации не сходятся?

— Копыта, — Гоша всхлипнул, и из его глаза выкатилась маленькая, серая, абсолютно бюрократическая слеза. — Понимаете, я быстрый. Я все время бегаю: от начальника к архиву, от архива к котлам. Постоянно отбиваю ритм по кирпичу. Тук-тук-тук. А кирпич здесь, сами знаете, жесткий, еще при Иване Грозном клали. Копыта не выдерживают. Слоятся. Заусенцы цепляются за отчетность. Вчера полторы души порвал краем мизинца…

Валера сочувственно кивнул. Он вспомнил, как на парковке в Каменной Горке асфальт порой вгрызался в подошвы, и почувствовал к Гоше профессиональное уважение. — Садись, коллега, — Валера указал на кресло Люцифера. — Тут мягко. Гарпии сегодня не кусаются, у них тихий час.

Гоша боязливо пристроил свой костлявый зад на трон. Его копыта действительно представляли собой жалкое зрелище: потрескавшиеся, тусклые, напоминающие старый шифер, который пережил прямое попадание метеорита.

— Ну и запущенность! — воскликнула Тома, надевая защитную маску. — Вы их когда последний раз полировали? В эпоху мезозоя? — Некогда, — Гоша снова зашмыгал носом. — В прошлом месяце триста грешников по ошибке ушли в Чистилище. Мы их две недели выковыривали. Оказалось, они там организовали кооператив по выращиванию облаков и отказывались возвращаться без выходного пособия. Пока всех оформил, пока штрафы выписал… какие тут копыта? Жизнь — это цифры, а цифры — это боль.

— Мы тебя подлечим, — решительно сказала Тома, смешивая в мисочке нечто подозрительно сверкающее. — Сделаем королевскую реставрацию. Хочешь, на правом копыте выгравируем диаграмму падения нравов? А на левом — график роста пени за просрочку грехов? Будешь идти, а начальство сразу видит: человек при деле!

Гоша оживился. В его глазах, за толстыми линзами, вспыхнул робкий огонек тщеславия. — А можно… диаграмму в цвете «металлик»?

Кристина тем временем взяла алмазную пилку. — Давай ногу, Георгий. Работать будем жестко. Ты бухгалтер, ты привык, что тебя прижимают к стенке дедлайны. Маникюр после этого покажется тебе легким поглаживанием.

Процесс пошел. В котельной запахло жженой роговицей и элитным лаком. Кристина шлифовала копыта так энергично, что искры летели в разные стороны. — Ой! — вздрагивал Гоша. — Это… это законно? — В Аду закон — это я, — Кристина невозмутимо меняла насадку на фрезере. — И мой лак.

Баюн, сидевший на подоконнике и томно хлопающий своими «пантерными» ресницами, вдруг подал голос: — Слышь, счетовод. У вас в столовке сметана есть? Или вы там только сухие цифры грызете? — У нас только кефир, — вздохнул Гоша. — Скисший на 150 процентов. Согласно регламенту, все продукты в налоговой должны вызывать легкое уныние. — Тьфу, — кот отвернулся. — Никакого маркетингового чутья. На кефире империю не построишь.

— Готово, — объявила Кристина, закончив шлифовку. Теперь копыта Гоши сияли как черный мрамор. — Какой цвет? Красный? Золотой? Чтобы в коридорах все ослепли от твоей важности? — Мне бы… «невидимку», — прошептал Гоша, испуганно оглядываясь. — Чтобы начальник не заметил. А то скажет, что я слишком много времени уделяю себе вместо проверки сальдо. — Цвет-невидимка? — Тома хитро прищурилась. — Есть такой. Секретная разработка. Называется «Прозрачная совесть». Работает так: ты его видишь и радуешься, а для окружающих — это просто очень чистые, образцово-показательные копыта.

Тома капнула на копыта состав. Он зашипел, окутав ноги черта легким паром с запахом лаванды и новых папок-скоросшивателей. — О! — Гоша уставился вниз. — Они… они идеальны! Я их не вижу, но чувствую, как они прекрасны! Я чувствую себя… не просто винтиком системы, а целым болтом с резьбой!

Гоша вскочил. Его походка изменилась. Теперь он не волочил ноги, а гордо вышагивал, едва касаясь пола. Копыта не издавали ни звука. — Я как новая душа! — воскликнул он. — Чист, свеж и готов к аудиту! — С тебя четыре души, — Тома вытянула ладонь. — Три за работу и одна — за сеанс психотерапии. Гоша безропотно отсчитал четыре светящихся шарика из своего потертого мешочка. — Знаете, — сказал он на пороге, — я ведь когда-то был обычным чертом. Вилы носил, смолу пил литрами, грешников по пятницам в футбол гонял… — А что случилось? — Валера поправил кепку, завороженный историей. — Женился, — коротко бросил Гоша, вздохнул и исчез в тумане коридора.

В котельной повисла тяжелая, философская тишина. Баюн переглянулся с Рыгором. Рыгор согласно фыркнул. — Женился, — повторил Баюн. — Страшное дело. Хуже налоговой проверки.

— Кристина, — позвал Валера, глядя, как она убирает инструменты. — А ты бы… хотела, чтобы у тебя что-нибудь было невидимым? — Моя усталость, Валера, — ответила она, не оборачиваясь. — Но она, к сожалению, в цвете «бордо» и видна за километр.

Валера покраснел. Его ресницы засветились нежно-розовым, создавая вокруг него нимб влюбленного вурдалака. — Следующий! — крикнул он, чтобы не провалиться сквозь пол от смущения.

В дверях возник бес с тремя глазами и одним рогом, который явно был в экологическом стрессе. — Мне ресницы! — потребовал он. — Но только из биоразлагаемых грехов! Я за планету переживаю, у нас и так в пятом секторе глобальное потепление из-за старых котлов!

Тома схватила пинцет. — Эко-ресницы? Без проблем. Сделаем из переработанной лжи и органических проклятий. Садись, Гринпис инфернальный!

А на пороге осталась лежать записка Гоши: «Спасибо. Теперь я чувствую свои копыта, даже когда их не вижу. Это и есть свобода». Кристина спрятала её в карман куртки, и на секунду в котельной запахло не только серой, но и настоящей надеждой.

— Следующий! — гаркнул Валера. Его новые ресницы от мощного звука затрепетали, как флаги на параде под шквальным ветром. Он привычно поправил кепку, стараясь не задеть «архитектурный изгиб», который Тома сотворила на его веках.

В дверях возник Люцифер. Но это был не тот «домашний» Люцифер в халате с драконом, которого они видели вчера. Этот Люцифер был воплощением инфернального глянца. Темно-синий костюм-тройка сидел на нем так идеально, будто его шили не портные, а законы геометрии. Белая рубашка ослепляла, а запонки в виде крошечных черепов из черных бриллиантов, казалось, тихонько подмигивали присутствующим.

— Добрый день, — произнес Князь Тьмы. Голос его звучал как виолончель, на которой играют в пустом соборе. — У вас тут… концептуально. Розовый цвет в этих стенах выглядит как издевательство над здравым смыслом. Мне нравится.

— Розовый — это новый черный, — парировала Тома, даже не оборачиваясь. Она как раз дезинфицировала пинцеты в растворе, который подозрительно напоминал святую воду, разбавленную тормозной жидкостью. — Вы к нам по делу или души проверять?

— Я по записи, — Люцифер изящным жестом извлек из кармана жилета золотую карточку. — Ламинирование. «Императорский объем». Степан, подтверди. Степан из угла согласно кивнул, не отрываясь от планшета: — Да, Шеф. Слот на 16:00. Сразу после «проверки котлов пятого сектора» и перед «депортацией нераскаявшихся оптимистов».

Валера поперхнулся воздухом, пропитанным сиренью. — Вам? Ресницы? — выдавил он, когда кашель утих. — А что вас смущает, охранник? — Люцифер вскинул бровь. — Завтра прилетает комиссия из Рая. Серафимы, архангелы… Эти существа пахнут озоном и высокомерием. Они будут смотреть на мои отчеты, пытаясь найти изъян в системе мук. Я хочу, чтобы, когда я посмотрю на них в ответ, у них возникло желание не проверять баланс душ, а немедленно покаяться в собственной серости. Мне нужен взгляд, который карает и восхищает одновременно.

— Садитесь, — Кристина указала на трон. — Гарпии сегодня смирные, я их утром подкормила баффиками для полировки. Князь Тьмы опустился в кресло. Костюм при этом не выдал ни единой складки.

Тома приступила к работе. Она достала из « Radioactive Vault» (своего секретного отдела сумки) флакон с золотой крышкой. — Сделаем «Императорский объем». Ресницы будут такими густыми, что в них можно будет прятать запасные ключи от чистилища. — Ключи не надо, — строго заметил Люцифер, закрывая глаза. — Там сигнализация. Просто сделайте так, чтобы я выглядел как… как до Падения, только лучше.

Валера, пытаясь быть полезным, потянулся за лампой, но его пальцы, измазанные в «клебе-секунде» (случайная авария с тюбиком), намертво приварились к корпусу светильника. — Я… это… зафиксировал свет, — сообщил он, стараясь не шевелить рукой. Кристина подошла, одним резким движением отодрала его пальцы от лампы и прошептала: — Валера, ты — ходячая катастрофа, но твои уши сейчас светятся так ярко, что лампа нам вообще не нужна. Стой смирно, работай отражателем.

Тома наносила составы с точностью сапера. — Люцифер, не моргайте. Если откроете глаза сейчас — ваши ресницы обретут сознание, дезертируют и улетят в Рай просить политического убежища. Будет международный скандал. — Я понял, — пророкотал Князь. — Я — камень. Я — скала. Я — само воплощение неподвижности. — И не храпите, — добавила Кристина. — Валера говорит, что ваш храп сбивает настройки портала. Степан в углу тихо прыснул в планшет, Люцифер лишь плотнее сжал губы.

Когда процедура была завершена, Тома торжественно произнесла: — Открывайте. Только медленно. Ад к такому великолепию еще не готов.

Люцифер распахнул глаза. Это был эффект взорвавшейся сверхновой. Его ресницы стали длинными, иссиня-черными с едва уловимым золотым напылением на кончиках. Каждый взмах создавал легкий ветерок, от которого пламя в ближайшей горелке приседало в реверансе. — Дайте зеркало, — потребовал он. Валера подал зеркало. Люцифер долго смотрел на свое отражение. — О… — наконец выдал он. — Я выгляжу так, будто сам себя только что соблазнил. Это… это приемлемо.

— Десять душ, — деловито объявила Тома. — Оплата по факту. — Десять? — Князь поднял бровь (эффект от ресниц при этом был такой, что Валера непроизвольно вытянулся во фрунт). — Грабеж среди бела дня. Впрочем, учитывая, что здесь всегда тьма… Степан, оплати. Бес-помощник отсчитал десять пульсирующих шариков в шкатулку Томы.

Люцифер встал, поправил запонки и направился к выходу. На пороге он обернулся: — Валера, реклама на стене висит под углом в пятнадцать градусов. Исправьте. У серафимов завтра будет приступ перфекционизма, они не должны видеть беспорядка в филиале. И… — он замолчал, глядя на вурдалака. — Твои ресницы. Они светятся сильнее моих. Это вызов? — Это… это для рекламы, Ваше Величество! — выпалил Валера. — Хороший ход, — одобрил Люцифер. — Но завтра, когда придет комиссия, постарайся не хлопать ими слишком часто. Не хочу, чтобы они подумали, что у нас тут филиал райского сада с бабочками.

Князь вышел, и его золотистое свечение еще долго растворялось в глубине коридора.

— Он в нас верит, — прошептал Степан, уходя следом. — Девочки, это либо премия, либо мы все завтра будем чистить котлы зубными щетками.

Валера стоял, приросший к месту. — Кристина, — позвал он. — Что? — А я правда свечусь сильнее Люцифера? — Валера, ты светишься так, что мне иногда хочется надеть сварочную маску, — Кристина подошла и поправила его съехавшую кепку. — Но мне это… нравится. Помогает работать в темноте.

Уши Валеры перешли из бордового спектра в инфракрасный. — Следующий! — закричал он в коридор, перекрывая гул работающих пилочек. — На ламинирование — в очередь, на копыта — по записи!

Баюн на подоконнике довольно замурчал, облизывая лапу: — Десять душ за час… Кристина, нам пора открывать отдел по продаже сметаны за твердую валюту. Назовем «Млечный путь преисподней».

Рабочий день в Аду продолжался, и розовый прожектор котельной теперь соперничал по яркости с самой утренней звездой.

День начался с того, что розовый прожектор перестал истерить. Он больше не мигал, а светил ровным, уверенным светом «бешеной фуксии», как бы намекая: сегодня здесь будет вершиться история, и лучше бы вам видеть её в деталях.

Валера стоял у входа, напоминая собой монументальную статую «Охранник на пороге вечности». Его ресницы после вчерашней дозы кератина от Томы приобрели опасную инерцию: каждый раз, когда он моргал, по котельной проносился легкий ветерок, шелестя страницами забытых отчетов. Вокруг его головы образовалось розовое гало, из-за чего он стал похож на вурдалака, который случайно проглотил радугу.

— Валера, ты сегодня светишься так, что грешники в коридоре начали каяться, просто глядя на твою кепку, — заметила Кристина, потягивая кровь. — Это не я, это Тома, — буркнул Валера. — Она сказала, что это «эффект святого присутствия» для маскировки под своих.

Степан вдруг подпрыгнул, его планшет издал звук, средний между церковным хором и пожарной сиреной. — Идут! — закричал бес, лихорадочно пытаясь спрятать под стол банку со сметаной. — Озоном несет! Свежескошенной травой и высокомерием! Это комиссия!

В коридоре послышался звук, будто сто арф одновременно упали в магазин хрусталя. Дверь распахнулась, и в котельную вплыли Трое.

Сева (разведчик из пролога) мял в руках край белого балахона и выглядел так, будто хочет извиниться за сам факт своего существования. Гавриил — двухметровый эталон небесного высокомерия с двумя парами крыльев, которые он держал так, будто они были застрахованы на сумму, превышающую бюджет Ада. В руках у него сиял золотой планшет «iHeaven 15 Pro». И Уриил — маленький, круглый ангел, чьи крылья были такими пушистыми, что больше напоминали два огромных банных полотенца.

— Так, — Гавриил брезгливо оглядел розовые стены. — Комиссия по проверке стандартов мук. Где аттестация котлов? Где журнал учета воплей? Где лицензия на эксплуатацию вурдалаков в коммерческих целях?

Он ткнул пальцем в сторону Валеры. Палец был идеален, но на мизинце Гавриила красовалась зазубрина размером с микроскопический грех. — Это что за… световая аномалия? — спросил Гавриил, рассматривая ресницы Валеры. — Почему сотрудник службы безопасности выглядит так, будто он рекламирует шампунь «Нет слез»?

— Это «Адский объем», — невозмутимо ответила Тома, выходя из-за стола с пинцетом наперевес. — Новинка сезона. Между прочим, у вас, Гавриил, ноготь на мизинце портит всю ауру небесного совершенства. Зацепились за облако?

Гавриил мгновенно спрятал руку. — Это конфиденциальная информация! — Это запущенный случай, — вздохнула Кристина. — Садитесь в кресло. Бесплатно. В рамках программы «Мир во всем мире и френч на всех руках».

— Я не могу! — возмутился Гавриил. — Мы — комиссия! Мы должны проверять уровень страданий! — А я буду страдать, если вы не дадите мне это исправить, — Кристина мягко, но твердо взяла его за локоть. — Посмотрите на Уриила. У него же крылья секутся. Перхоть ангельская летит прямо на наши стерильные инструменты!

Уриил, который уже успел потрогать розовый прожектор и понюхать лак Томы, радостно закивал: — Секутся! Жутко! В раю воздух сухой, кондиционеры на максимум шпарят. И перхоть, да. Гавриил, посмотри, я же как облезлый голубь!

Через минуту Уриил уже сидел в кресле Люцифера, а Тома густо мазала его крылья мятной кашицей «Огуречный экстаз». — О-о-о, — блаженно зажмурился маленький ангел. — Холодок пошел… Как будто я в облако с мятой влетел на полной скорости.

Гавриил, видя, как его коллега превращается в светящуюся мятную пастилу, обреченно опустился на стул рядом с Кристиной. — Только зазубрину, — предупредил он. — И никакой полировки! Это не подобает чину! — Конечно, конечно, — Кристина уже вовсю работала баффом, отшлифовывая его ноготь до состояния зеркала, в котором отражалась вся скорбь небесного бюрократа.

Сева стоял у входа рядом с Валерой. — Слушай, — шепнул он. — А ресницы реально светятся? Или это галлюцинация от вашей серы? — Реально, — Валера моргнул, обдав ангела потоком воздуха. — Хочешь? Тома за пять минут приклеит. — Мне нельзя, — вздохнул Сева. — Начальство скажет, что я поддался тлетворному влиянию гламура. Но если… если никто не увидит?

Через десять минут Уриил выпорхнул из кресла. Его крылья не просто перестали шелушиться, они сияли так, будто их помыли с «Фейри» и натерли воском для элитных яхт. — Я — диско-шар! — закричал он, делая сальто под потолком. — Посмотрите на мой размах! Ни одной секущейся ворсинки!

Гавриил рассматривал свой мизинец. Ноготь сиял так, что им можно было подавать сигналы кораблям в тумане. — Это… — он кашлянул, пытаясь вернуть официальный тон. — Это нарушение протокола. Но чистота — это залог порядка. Считайте, что вы прошли проверку по пункту «Гигиена инфернальных зон».

— А как же отчеты? — Люцифер вышел из тени, держа в руках стопку папок толщиной с «Войну и мир». — Я тут графики мук подготовил. Динамика воплей в третьем квартале… корреляция между температурой смолы и искренностью раскаяния… Гавриил посмотрел на Люцифера, затем на свой сияющий ноготь, затем на светящегося как новогодняя елка Уриила.

— Люцифер, — сказал Гавриил с достоинством. — Твои графики скучны. Твои муки однообразны. А вот это… — он указал на пилочку Кристины. — Это действительно мощный инструмент воздействия на сознание. Запиши в итоговом акте, Уриил: «Атмосфера в Аду творческая, санитарные нормы соблюдены путем тотального маникюра».

Ангелы направились к выходу. Уриил на прощание бросил Томе горсть райских леденцов, которые в Аду считались запрещенным наркотиком, вызывающим приступы беспричинного счастья. Сева быстро подмигнул Валере, а Гавриил на пороге обернулся: — И передайте вашему охраннику… если он наклеит еще и стразы на ресницы — мы прилетим всем составом Серафимов. Это будет… стилистический апокалипсис.

Когда дверь закрылась, Люцифер медленно опустил папки на пол. — Три ночи, — прошептал он. — Я считал средний балл страданий три ночи. А они просто улетели со сверкающими ногтями. — Это бизнес, Шеф, — Тома похлопала его по плечу. — Красота — это страшная сила. Даже для тех, у кого есть нимб.

Люцифер посмотрел на Кристину, на Тому, на розовый свет и, наконец, на Валеру, чьи уши снова начали светиться. — Степан, — позвал Князь Тьмы. — Да, Шеф? — Выдели им бюджет на расширение. И закупи мятную маску цистернами. Кажется, мы нашли способ, как сделать так, чтобы Рай никогда не придирался к нашим котлам. Мы просто будем их ослеплять.

Кристина улыбнулась и посмотрела на Валеру. — Ну что, герой? На сегодня всё? — Нет, — ответил Валера, глядя в коридор, где уже толпилась очередь из чертей-бухгалтеров, жаждущих «как у ангела». — Мы только начинаем. Следующий!

Над входом в котельную сама собой зажглась неоновая вывеска: «ONYX: ЗДЕСЬ ДАЖЕ АНГЕЛЫ ТЕРЯЮТ ПЕРЬЯ ОТ ВОСТОРГА».

Вечер (когда смола в котлах перестает материться и переходит на уставшее шипение).

В котельной воцарился уют, замешанный на запахе жженой роговицы и дорогого французского парфюма. Розовый прожектор, выжатый как лимон после визита ангелов, перешел в режим «дискотека для пенсионеров» — светил тускло, меланхолично и немного в сторону. Гарпии на подлокотниках кресла Люцифера не просто уснули — они пустили слюну из гранита и теперь выглядели как жертвы тяжелой смены на кассе в «Евроопте».

Кристина сидела в своем рабочем кресле, закинув ноги на ящик с маркировкой «Осторожно: проклятые боеприпасы». В руках она сжимала кружку «Лучшая тётя», в которой на донышке плескалась последняя порция крови. Кристина смотрела в пространство взглядом человека, который только что сделал френч самой вечности.

— Итак, дебет с кредитом, — пробормотала Тома, сидя на антикварном церковном стуле и массируя пальцы. — Крис, огласи весь список. Сколько мы сегодня накосили на ниве красоты?

Кристина лениво указала на стол: — Семьдесят три души (из них три подозрительно пахнут перегаром — видимо, черти-десантники заходили), девятнадцать райских леденцов (на вкус как святая вода с сахарозаменителем), три пары вил, забытых в качестве чаевых, и одна банка сметаны, изъятая у Баюна в счет аренды подоконника.

— Пять процентов жирности! — крикнул Баюн с окна. — Это был мой пенсионный фонд! Я требую рефинансирования и возврата вклада с процентами в виде сливок! Я — генеральный директор, а не благотворительная организация «Коты без границ»!

— Ты кот, Баюн. Твой максимум — это ловить мышей-мутантов в подвале, — отозвалась Тома. — Крис, мы не вывозим. Нас двое, Валера приклеен к реальности, Степан занят отчетами, а очередь в коридоре уже достигла девятого круга. Если мы завтра не расширимся, нас разорвут на сувениры суккубы, которым не хватило страз.

Валера, стоявший у кареты, осторожно моргнул. От его ресниц по котельной пролетел небольшой смерч, перевернув пустую банку. — Я могу… я могу подавать пилочки, — предложил он басом. — Но у меня пальцы толстые, я ими только Рыгора чесать умею. — Валера, ты — наш щит и наши ресницы, — мягко сказала Кристина. — Но нам нужны мастера. Те, кто отличит кутикулу от копытного сустава.

Степан, который до этого сосредоточенно ковырял планшетом в ухе, вдруг выпрямился: — Есть идея. Грандиозная. Почти законная. Мы откроем школу бьюти-мастерства. В Чистилище.

— В Чистилище? — Тома замерла. — Это же там, где вечный туман, очереди в никуда и все носят серые свитера? — Именно! — Степан вошел в раж. — Это идеальный инкубатор. Там души находятся в состоянии «ни то, ни се». Они уже не грешат, но еще не поют аллилуйю. У них уйма свободного времени и тотальный кризис самоидентификации. Они согласятся на любое обучение, лишь бы не смотреть на туман. Там есть заброшенный склад потерянных надежд — здание крепкое, аренда копеечная, запах… ну, как в старой библиотеке, где кто-то сжег сапог.

— Школа в Чистилище, — Кристина прищурилась. — «Академия Onyx: Путь к свету через ламинирование». Звучит как секта, а значит — взлетит.

— Чур, я веду курс по конфликтологии! — вызвался Валера. — Тема: «Как не дать клиенту съесть мастера, если лак долго сохнет». — А я возглавлю кафедру сметанной логистики! — подхватил Баюн. — Курс «Психология миски: как выпросить добавку у архангела».

В этот момент в котельной материализовался Люцифер. На нем был шелковый халат с вышивкой «Ад — мой дом, а вы в нем грешники» и дымящаяся чашка кофе. — Слышал про школу, — бросил он, присаживаясь на край стола. — Одобряю. В аду полно бесов-неудачников. В котлы их совать уже места нет, вилы ломают, только бюджет проедают. Отправлю их к вам. Сделайте из них хотя бы приличных бровистов. Если черт не может пытать грешника, пусть хотя бы выщипывает ему брови ниткой — эффект почти тот же.

— Мы возьмем одну душу за аренду здания, — деловито сказал Степан. — По рукам, — кивнул Люцифер. — Степан, организуй девчонкам транспорт. И выпиши Валере талоны на усиленное питание. Его уши сегодня осветили мне весь кабинет, я сэкономил на электричестве.

Князь Тьмы допил кофе и растворился в воздухе, оставив после себя аромат элитных зерен и легкое послевкусие тирании.

— Ну всё, — выдохнула Кристина. — Завтра едем в серую зону. Валера, запрягай Рыгора. — Я не транспорт, я — экзистенциальный партнер! — возмутился Рыгор, но послушно тряхнул гривой. — Но отвезу. За яблоко. Из Рая. Те, что Уриил оставил.

— Будет тебе яблоко, — пообещала Тома, закрывая блокнот. — Крис, ты как? — Я? — Кристина посмотрела на свои руки. — Я готова. Завтра мы научим Чистилище красить ногти. Пусть знают, что между раем и адом есть место для идеального маникюра.

Валера подошел к ней, его розовое свечение мягко легло на её плечи. — Кристина, ты это… ты не волнуйся. Если в Чистилище кто-нибудь начнет сомневаться в твоем авторитете — я ими моргну. Мало не покажется. Кристина улыбнулась. По-настоящему. Без гвоздей в горле. — Спасибо, Валера. Иди спать. И не забудь снять кепку, а то за ночь ресницы её приклеят к голове намертво.

Котельная погрузилась в сон. Валера устроился на облучке кареты, положив голову на мягкое плечо Рыгора. Баюн свернулся клубком на мешке с душами, обнимая лапой банку сметаны. Тома уснула прямо с блокнотом в руках.

Кристина закрыла глаза. Ей снился розовый туман Каменной Горки, где вместо мусора летали ангельские перья, а из всех окон высоток торчали идеально ухоженные руки, требующие френча.

Мир менялся. И центром этих перемен была маленькая котельная в самом сердце преисподней.

ГЛАВА 3

Карета въехала в Чистилище, и у Валеры не просто отвисла челюсть — он почувствовал, как его вурдалачья сущность впадает в экзистенциальный ступор.

Он видел Рай с его невыносимой чистотой. Он видел Ад с его честным пламенем. Он видел Каменную Горку в семь утра в понедельник. Но Чистилище было… никаким. Здесь всё было цвета «недорогой офисный линолеум» и пахло пыльными папками, которые никто не открывал с эпохи Возрождения. Воздух здесь не двигался, он просто висел, как просроченный кредит. Очереди тянулись за горизонт. Тысячи людей в серых свитерах стояли и смотрели в затылки друг другу. Они не ругались, не толкались — они просто были.

— Почему они стоят? — прошептал Валера, поправляя кепку. — Потому что не знают, куда идти, — пояснил Степан, не отрываясь от планшета. — Если пойдешь направо — можешь попасть в Ад по ошибке. Налево — в Рай без приглашения. А здесь стоять безопасно. В очереди ты всегда при деле. Очередь — это смысл жизни для тех, кто его потерял.

Карета остановилась перед огромным бетонным кубом без окон, на котором висела ржавая табличка: «Склад №665. Перевалочная база. С 1253 года вход по пропускам, которых нет».

— Приехали, — скомандовал Степан.