Бесплатный фрагмент - Путеводитель старого лешего

Предисловие

Лес стих.

У старого раскидистого дуба, на небольшом трухлявом пне, восседал здоровенный, поросший мхом, с поганкой на левом плече леший глубоко преклонного возраста. Он вытаскивал из дупла свёртки бересты, записки на листьях и даже какое-то подобие свитков.

— Да где же оно, где же, да тьфу ты, шельма! — пробурчал Еремей.

Да, его звали Еремей. Ну, или просто Леший. Кто его так назвал, никто не знал, да и он сам, кажется, не знал. Пнув зайца, присевшего у корней дуба, он добавил:

— Вот засранец мелкий, весь лес уже обоссал, а ему всё мало!

Уже совсем взбеленившись, он залез по пояс в дупло и только тогда, с победным кличем, вытащил здоровенный талмуд и повертел им у себя перед носом.

— Нашёл, нашёл! А я тебя нашёл! Выкуси, ехидна! Я старый, но не тупой! Вот оно! Я уже поди лет тридцать всё записываю, хотя может больше, тьфу, не помню.

Еремей поспорил с ехидной, что лет дцать тому назад он раскрыл одно интереснейшее дело. Та, зараза колючая, не верила: мол, склероз у тебя, дед, всё ты выдумал, сиди уж на пне, не позорься. А он точно помнил, что записывал. Правда, в чём именно то дело заключалось, вспомнить так и не мог. Но записи-то есть!

Сел он перечитывать свои записки, сидит, ворчит. Раньше весело ему было: то в глушь кого-нибудь заведёт, то в болото затащит, а то и выведет того, кто понравится, ещё и ягод с грибами насыпет. А сейчас совсем тухло стало. Тихо. Никто не ходит, в телефонах все сидят, да клещей боятся — говорят, энцефалитные. А что уж это значит, ему так никто и не объяснил.

— Ага! Вот и оно! — радостно произнёс он.

И, не дочитав, а лучше бы, конечно, дочитал — знал бы он, чем это его дело закончилось, так быстро бы не побежал, — ну как побежал… дошёл, как мог. Спор был в самом разгаре.

Дело первое « Кто украл Эхо»

Глава 1. Утро, которое не задалось

Лес просыпался нехотя, словно старый пьяница после затяжной гулянки. Солнце ещё только пробивалось сквозь мохнатые лапы елей, и свет его был жидким, разбавленным, будто процеженным через мутную воду.

В дупле старого дуба было темно и душно. Пахло прелой листвой, сушёными мухоморами и чем-то ещё — тем самым запахом, который бывает только у очень пожилых, одиноких существ, давно махнувших рукой на быт, в общем в дупле воняло плесенью и жутчайшим перегаром.

Еремей лежал на куче мха, служившей ему постелью, и пытался понять, жив он или уже не совсем. Голова гудела так, будто в ней поселилось семейство дятлов и теперь планомерно выдалбливало себе новые хоромы. Во рту стоял вкус болотной тины. А где-то в районе поясницы поселилась такая боль, что Еремей всерьёз заподозрил — не спал ли он всю ночь на еже.

Он приоткрыл один глаз.

Луч солнца ударил в зрачок, как заточенная ветка. Еремей застонал и перевернулся на бок. Борода из серого мха, спутанная и неухоженная, зацепилась за сучок. В ней кто-то копошился.

— А ну кыш, — прохрипел Еремей, не открывая глаз. — Мои орехи, сам себе ищи.

Бельчонок, рывшийся в бороде в поисках прошлогоднего жёлудя, обиженно цокнул и выпрыгнул вон.

Еремей сел. Движение отозвалось в висках таким грохотом, что он на секунду испугался — не обрушился ли дуб. Нет, дуб стоял. Это просто вчерашняя брага напоминала о себе.

— Ой, дурак… — пробормотал Еремей сам себе.

Эхо молчало. Но этого он тогда ещё не заметил.

Он нашарил лапти — старые, плетённые ещё при царе Горохе (и Еремей точно помнил этого царя, тот был зануда и вечно путал грибы), — натянул их на мохнатые ноги и выполз наружу.

Лес встретил его тишиной.

Не утренней тишиной, когда всё ещё спит. Не спокойной тишиной, какая бывает перед грозой. А именно что неправильной тишиной, от которой у Еремея, прожившего в этой чаще не одну сотню лет, сразу зашевелились волосы на загривке. Даже те, что в бороде.

Он прислушался.

Ничего.

— Эге-гей! — гаркнул он в пространство.

Ничего

Обычно эхо подхватывало его голос и тащило его по всему лесу: «Эге-гей-гей-гей…» Оно любило поиграть. Иногда, раздухарившись, оно повторяло «гей» раз двадцать, пока Еремей не запускал в него шишкой.

Сейчас было тихо.

— Странно, — сказал Еремей. И ещё раз, громче: — Странно, говорю!

Тишина стояла такая, что даже «странно» прозвучало как-то жалко и одиноко.

Он пожал плечами. Мало ли. Может, эхо улетело куда-то по своим эховым делам. В конце концов, у него тоже должна быть личная жизнь.

Еремей доковылял до ручья, умылся ледяной водой (голова завыла, но стало чуть легче), попил и побрёл обратно к дубу. У порога его ждал Лось.

Лось стоял молча. Он вообще был существом неразговорчивым — не потому что глупым, а потому что каждое слово у него рождалось долго, как жёлудь из земли. Сначала мысль должна была прорасти, потом окрепнуть, потом вытянуться в предложение, а уж потом Лось открывал рот. К тому моменту тема разговора обычно уже теряла актуальность.

В зубах Лось держал пучок мухоморов.

— М-м-м, — сказал Лось.

Это означало: «Я принёс тебе мухоморов. Ты вчера был плох. Я подумал, тебе пригодится».

Еремей, знавший язык Лося в совершенстве, кивнул.

— Спасибо, сохатый. Положи, там, — Леший ткнул пальцем в сторону дуба.

Лось положил мухоморы и задумался. Еремей ждал. Прошло минуты две.

— Т-ш-ш-ш, — сказал Лось наконец.

Это означало: «Тишина сегодня какая-то странная. Ты не находишь?»

— И ты заметил, значит мне не мерещится? — поднял бровь Еремей.

Лось кивнул. Подумал ещё.

— Э-э-э, — добавил он.

«Эхо пропало. Это тревожно».

— Я разберусь, — пообещал Еремей. — Иди пока.

Лось постоял ещё немного (мысль о том, что надо уходить, как раз пробивалась сквозь толщу его сознания), а потом неторопливо скрылся в подлеске.

Еремей пожевал мухомор. В голове чуток прояснилось. Он сел на свой трухлявый пень, достал талмуд и начал писать, чтобы отвлечься от похмельной рези в висках.

— —

Заметка на полях, сделанная корявым почерком:

«Лось — хороший. Всегда приносит что надо. Жаль, говорит медленно, да невнятно. Пока он скажет „дождь будет“, три раза ливанёт, да зима наступит. Но друг он надёжный. Не то что некоторые чешуйчатые».

— —

Именно в этот момент, когда Еремей уже почти задремал над своими записями, в его дупло ворвалась Русалка.

Ворвалась — не то слово. Она вплыла. Или втекла. Или влетела так, как может влететь только Русалка: с шумом, плеском, запахом речной воды, мокрых волос и тины, на больную голову только этого и не хватало, с порогом слёз, которые ещё не пролились, но уже были готовы.

Она была красива. Этого не отнять даже самому предвзятому критику. Длинные волосы цвета мокрой соломы спускались ниже пояса — ниже колен — ниже щиколоток — и волочились по земле, собирая хвою и прошлогодние листья. Кожа у неё была синевато-белая, как у всех утопленниц, которым повезло с комплекцией. Глаза — большие, светло-зелёные, с тем самым глуповатым выражением, которое бывает у очень красивых женщин, никогда не обременявших себя размышлениями о насущном. Рот был приоткрыт, и в нём блестели мелкие, острые зубки. На голове, кое-как вплетённые в волосы, болтались кувшинки — уже помятые, потерявшие пару лепестков и общий приличный вид.

— Ереме-е-е-е-е-е-й!!! — её голос, высокий и визгливый, ввинтился в голову похлеще вчерашней браги.

Еремей скривился от русалочьих воплей.

— Ну чего тебе, мочалка?.. Ой, прости. Чего тебе, красавица?

Он вовремя осёкся. «Мочалка» — это было прозвище ехидны, и Русалка о нём не знала. Но всё равно — называть Русалку мочалкой было себе дороже. У неё был скверный характер. Очень скверный. Такой скверный, что даже Водяной, её ближайший родственник и покровитель, при виде её в гневе уходил на дно и не всплывал часами, только побулькивал, бухал наверное, от такого-то соседства.

— Украли!!! — взвыла Русалка, и слёзы наконец брызнули из её прекрасных глупых глаз.

— Да что украли? У кого? Где? Тебя, нет, кому ты нужна? Говори помедленнее и поти-и-ише.

— Эхо! Эхо украли!!!

Она зарыдала с таким вкусом и самоотдачей, что Еремей поневоле залюбовался. Русалка рыдала так, как умеют рыдать только очень красивые и очень глупые женщины: с надрывом, с причитаниями, с заламыванием рук и совершенно без всякой цели.

— Та-а-ак, — протянул Еремей. — Давай по порядку. Сядь. Нет, не на мухоморы. Вот сюда. И рассказывай.

Русалка села, но не успокоилась. Слова из неё вырывались вместе со всхлипами, как пузыри из болота.

— Я сижу-у-у… сижу на ка-а-амне… кувшинки вплела-а-а… час плела-а-а, целый час… а оно молчи-и-ит…

— Кто молчит?

— Эхо!!! — она взглянула на Еремея с такой обидой, будто это он лично украл эхо и теперь ещё имеет наглость не сознаваться. — Я ему говорю: «Я красивая?» — а оно молчит! Понимаешь?! Мол-чит!!!

Еремей вздохнул. Он чувствовал, что разговор будет долгим, нудным и очень не простым.

— И что, прямо молчит?

— Прямо! Прямо молчит! — Русалка взмахнула руками, и несколько кувшинок окончательно выпали из причёски. — Я его и так, и эдак! Я ему: «Я красивая?» — молчит. «Я красивая-красивая?» — молчит. «Я самая красивая в этом болоте?» — А оно, гадость эдакая, молчит!!! Не восхищается!

— Ну, во-первых, не в болоте, а в реке, — поправил Еремей. — Болото — это к Водяному. А во-вторых…

— Какая разница!!! — взвизгнула она. — Никто не приходит!!! Раньше, бывало, скажешь — эхо разнесёт, все слышат, приходят, смотрят… А теперь — никого!!! Я, между прочим, красивая!!! Я целый час кувшинки вплетала!!!

— Красивая ты, красивая, — устало согласился Еремей. — Но эхо, допустим, пропало. А почему сразу — украли?

Русалка на секунду замерла, перестав рыдать. Её лицо, залитое слезами, приняло задумчивое выражение. Выглядело это так, словно в её голове впервые за долгое время зашевелилась мысль — одинокая, потерянная, как грибник в незнакомом лесу.

— Ну… — сказала она, — не могло же оно само пропасть! Оно всегда было! Я ещё ма-а-аленькой была, меня мама на руках носила, а оно уже было! Я ему кричала: «Я красивая!» — и оно отвечало: «Красивая-красивая…» — она снова всхлипнула. — А теперь… Теперь меня никто не слышит… Я как немая… Как рыба…

— Ты и есть рыба, — заметил Еремей.

— Я НЕ РЫБА!!! — Русалка вскочила, и её волосы взметнулись, как змеи. — Я русалка!!! Я девица!!! Я, может, замуж хочу!!! А кто на мне женится, если меня никто не слышит?!

Еремей потёр виски. Голова снова начинала раскалываться.

— Ладно, — сказал он. — Предположим, украли. Кто? Кому эхо могло понадобиться?

Русалка задумалась снова. Это было мучительно наблюдать. На её лице сменялись выражения, как погода в марте: подозрение, неуверенность, снова подозрение, снова слёзы.

— Я не знаю… — прошептала она. — Ну ты и узнай! Ты же леший! Ты хранитель леса или где! Сделай что-нибудь!!! Дятел в депрессии, Сова на грани увольнения, Водяной говорит, что его болото теперь как могила, даже квакать никто не хочет!

— Хорошо, — сдался Еремей. — Узнаю. Расследую. Найду. А ты иди пока… поплавай. И кувшинки эти убери — они у тебя уже набекрень.

Русалка машинально поправила волосы, всхлипнула последний раз и направилась к выходу. У порога она обернулась:

— А ты и правда узнаешь?

— Правда.

— И вернёшь?

— Верну.

— И тогда все увидят, какая я красивая?

— Увидят. Утонут от счастья. Иди уже.

Русалка уплыла, оставив за собой мокрый след и стойкий запах речной тины пополам с духами из кувшинок. Еремей ещё некоторое время сидел неподвижно, а потом взял талмуд и сделал новую запись.

— —

Заметка на полях:

«Русалка — создание прекрасное, но головного мозга у неё, по моим прикидкам, граммов шесть, не больше. И все шесть заняты её внешностью. Хотя, положа руку на сердце, эхо пропало — это и правда беда. Кому оно ещё нужно так же сильно, как ей, я не знаю. Разве что Дятлу. Но Дятел вообще глухой от своей работы».

Глава 2. Допрос с пристрастием (и с брагой)

Болото встретило Еремея запахом тины, застоявшейся воды и какой-то древней, замшелой печали. Кочки хлюпали под лаптями, ноги то и дело проваливались в рыжую жижу, а рогоз, разросшийся до неприличия, хлестал по лицу. Над водой поднимался туман — густой, белёсый, пахнущий болотом, что вполне логично, и чьими-то несбывшимися мечтами.

— Эй, Водяной! — крикнул Еремей, останавливаясь на относительно твёрдой кочке. — Вылезай! Дело есть!

Вода в середине болота дрогнула. Пошли пузыри — один, другой, третий. Потом на поверхность поднялась пара мутных с перепою глаз, а за ними и весь Водяной.

Он был, прямо скажем, не в лучшей форме. Одутловатое лицо зеленоватого оттенка напоминало перезрелую тыкву, которую забыли на грядке и по которой пару-тройку раз прошлись граблями. Под глазами залегли такие мешки, что в них можно было хранить картошку на зиму. Редкие волосы, похожие на водоросли (собственно, водорослями они и были), свисали с головы мокрыми прядями. Пахло от него брагой, и этот запах был таким мощным, что Еремей невольно поморщился — хотя сам вчера был не лучше.

— А, это ты, — голос у Водяного был низкий, булькающий, с лёгкой хрипотцой. — Чего пришёл? Добавки нет, извини. Всё вчера прикончили.

— Я не за добавкой. Я по делу.

— По делу? — Водяной высунулся из воды по пояс, и стало видно, что одет он в какую-то рваную рубаху, которая когда-то, вероятно, была белой, а теперь напоминала цвет болотной жижи. — С каких это пор ты по делам ходишь? Ты же у нас на пенсии. Заслуженный леший в отставке. Хранитель, блин, чащи. Чего хранишь-то? Пень трухлявый?

— Остряк, — буркнул Еремей. — Прям как при браге был, так и без браги такой же.

— Я без браги не бываю, — философски заметил Водяной. — Так в чём дело-то? Давай быстрее, у меня там рыбы некормленые. И сам я, честно говоря, ещё не отошёл. Ты кстати как?

— Так же, — честно признался Еремей. — Слушай, у нас эхо пропало.

Водяной моргнул. Потом ещё раз. Потом медленно, очень медленно улыбнулся — так, как умеют улыбаться только очень пьяные и очень мудрые существа.

— Эхо? Пропало? — он хмыкнул. — Ну и чёрт с ним. Мне-то что? Я и так всё слышу. У меня болото — само как эхо. Квакнешь — и три дня по кочкам разносится. А мне это надо? Мне тишина нужна. Тишина и покой. И ещё брага.

— Русалка в истерике, — сказал Еремей. — Говорит, украли.

— Русалка всегда в истерике, — парировал Водяной. — Если у неё нет повода для истерики, она его придумает. Это её, так сказать, образ жизни. Её естественное состояние. Её, если угодно, экологическая ниша.

Он снова хмыкнул, довольный своей шуткой.

— Ты мне зубы не заговаривай, — нахмурился Еремей. — Ты вчера ничего странного не заметил?

— Вчера? — Водяной задумался. — Вчера я заметил, что ты храпишь во сне. И что лягушки разбежались, когда ты упал с кочки. И что брага кончилась. Это странно?

— Это обычно. А ещё?

— Ещё? — Водяной поскрёб подбородок, с которого свисала какая-то тина. — Ещё ты кричал.

— Что кричал?

— Что-то вроде «заткнитесь все». Или «заткнитесь, твари». Или «да заткнётесь вы когда-нибудь». Я уже не помню точно. Ты был очень убедителен. Даже лягушки заткнулись.

У Еремея внутри что-то неприятно шевельнулось. Какое-то смутное воспоминание. Обрывок. Тень. Он попытался ухватить его, но оно ускользнуло, как малёк сквозь пальцы.

— А потом? — спросил он осторожно.

— А потом ты ушёл. Сказал: «Я щас». Или «Я сейчас всё сделаю». Что-то такое. Я не прислушивался, если честно. Я в этот момент беседовал с кувшинкой. Она оказалась на редкость скучной собеседницей.

— Ты с кувшинкой беседовал?

— А что? — Водяной поднял бровь. — Тебе можно с грибами разговаривать, а мне с кувшинкой нельзя? У нас, между прочим, равноправие. Флора, фауна — все имеют право на самовыражение.

Еремей вздохнул. Разговор принимал типичный для Водяного оборот: уходил в философские дебри, из которых потом не выбраться без дополнительной порции браги.

— Ладно, — сказал он. — Если что-то вспомнишь — дай знать.

— А как я дам знать? — удивился Водяной. — Эхо же пропало.

И он захохотал — булькающим, утробным смехом, от которого по болоту пошли волны. Еремей плюнул и побрёл обратно к твёрдой земле. За спиной ещё долго разносилось бульканье — не поймёшь, то ли Водяной смеётся, то ли болото живёт своей жизнью.

— —

Заметка на полях:

«Водяной — философ. Это плохо. Философы ничего не помнят, всё ставят под сомнение и вечно пьют. Допросить его невозможно — он из любого вопроса сделает риторический. Но кое-что он всё же сказал: я кричал „заткнитесь“. Зачем я кричал „заткнитесь“? Кому? И главное — куда я потом пошёл?»

— —

Следующим пунктом расследования значился Дятел. Он обитал на Старой Сосне, что на краю Сухого Оврага, и был существом крайне занятым. Вся его жизнь состояла из стука. Стучать он мог с утра до вечера, с вечера до утра, и если бы существовала профессия «главный стукач леса» — Дятел занял бы её без конкурса.

Еремей нашёл его на обычном месте: Дятел висел на стволе, вцепившись когтями в кору, и методично долбил в одно и то же место. Стук разносился по всему оврагу — точнее, разносился бы, если бы эхо работало. А так звук выходил какой-то плоский, глухой, будто стучали в подушку.

— Эй, пёстрый! — окликнул его Еремей. — Разговор есть!

Дятел не остановился. Он вообще редко останавливался — боялся, что за время простоя в дереве заведётся что-то не то.

— Дятел! — гаркнул Еремей громче. — Оглох, что ли?

Дятел на секунду замер, повернул голову и уставился на Еремея круглым глазом. Глаз был красный, безумный, какой бывает только у тех, кто слишком много работает и слишком мало спит.

— Чего? — переспросил Дятел.

— Эхо пропало! Ты ничего не слышал?

— Чего-чего?

— ЭХО! ПРО-ПА-ЛО!!!

— А-а-а… — Дятел перестал долбить и задумался. — А что это?

— Что «что это»?

— Эхо. Это что?

Еремей вздохнул. Разговор с Дятлом всегда шёл по одному и тому же сценарию: сначала он не слышит, потом переспрашивает, потом задаёт вопрос, не имеющий отношения к делу, а потом снова начинает долбить.

— Эхо — это когда ты говоришь, а оно повторяет, — объяснил Еремей. — Ты кричишь: «Тук-тук-тук», а оно: «Тук-тук-тук». Помнишь?

— Не-а, — честно сказал Дятел. — Я не кричу «тук-тук-тук». Я просто стучу. А эхо… — он наморщил лоб, — может, оно и отвечало иногда. Только я не слушал. У меня работа.

— А вчера? Вчера ты ничего странного не заметил?

Дятел подумал.

— Вчера жёлудь упал.

— И что?

— Громко упал. Очень громко. Прямо бах. Я аж подпрыгнул. А так — ничего. Тихо было.

— Тихо, — повторил Еремей задумчиво. — Слишком тихо, да?

— Ну, — Дятел пожал крыльями, — я же говорю, жёлудь громко упал. Если бы не жёлудь — было бы совсем тихо. Как в дупле.

— Когда как в дупле?

— Ну, — Дятел понизил голос, — когда ты спишь, а никто не шумит. Вообще никто. Даже ветер. Даже листья. Как будто… — он оглянулся по сторонам, — как будто кто-то выключил всё.

Еремей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— И давно так?

— С утра. Или с ночи. Я не помню. Я стучал.

— А кроме желудя? Может, кто-то проходил?

Дятел наморщил лоб. Видно было, что он честно пытается вспомнить, и это доставляет ему почти физическую боль.

— Ты проходил, — сказал он наконец.

— Я?!

— Ну да. Ты. Утром. Или ночью. Темно было. Ты шёл и ругался.

— Куда шёл? — сердце у Еремея забилось быстрее.

— Туда, — Дятел махнул крылом в сторону Дальней Лощины.

— И что я говорил?

— Ругался, — повторил Дятел. — Говорил: «Я вам покажу, как шуметь». Или «Сейчас я вас заткну». Что-то такое. А потом ты ушёл. И стало тихо.

Еремей медленно опустился на ближайший пень. Ноги вдруг стали ватными.

— Спасибо, Дятел, — сказал он тихо. — Ты мне очень помог.

— Правда? — обрадовался Дятел. — А я уж думал, я глупый.

— Ты не глупый. Ты просто очень целеустремлённый.

— Ой, спасибо! — Дятел просиял и тут же снова начал долбить.

Еремей сидел и смотрел в сторону Дальней Лощины. Что-то подсказывало ему, что идти туда не хочется. Очень не хочется. Потому что, кажется, он уже знал — точнее, начинал смутно догадываться, — чем закончится это расследование.

— —

Заметка на полях:

«Дятел — ценный свидетель. Ни черта не помнит, кроме того, что стучал, но даже из его показаний складывается неприятная картина. Я шёл куда-то. Я ругался. Я хотел, чтобы все заткнулись. И после этого эхо пропало. Совпадение? Очень на это надеюсь».

— —

Солнце поднялось уже высоко, и лес нагрелся. Пахло хвоей, смолой и земляникой — где-то рядом, за оврагом, была целая поляна. В другое время Еремей непременно завернул бы туда, набрал полную горсть и сидел бы, жевал, щурясь от солнца. Но сейчас ему было не до земляники.

Оставался последний свидетель. Ветер.

Ветер допросить было сложнее всего — не потому что он был скрытным или хитрым, а потому что у него не было ни рта, ни ушей, ни вообще какой-либо постоянной формы. Он был везде и нигде, и разговаривать с ним можно было только на его условиях.

Еремей выбрался на открытую поляну — ту самую, где рос старый, корявый вяз, одиноко торчащий посреди разнотравья. Ветру нравилось здесь, он часто кружил вокруг вяза, шелестел листвой и вообще вёл себя как полноправный хозяин.

— Ветер! — позвал Еремей. — Поговорить надо.

Сначала ничего не происходило. Потом трава у ног чуть колыхнулась. Потом листья на вязе зашевелились, хотя Еремей не чувствовал ни дуновения.

— Ну? — прошелестело в кроне. Голос у Ветра был такой, как и положено: лёгкий, переменчивый, с присвистом. — Чего тебе, старый?

— Эхо пропало. Ты что-нибудь знаешь?

Ветер засмеялся — если это можно было назвать смехом. Скорее, порыв, который взметнул пыль и закружил её маленьким вихрем.

— Знаю, — прошелестел он.

— Что? — Еремей подался вперёд. — Что ты знаешь?

— Много чего знаю. Я везде летаю. Всё слышу. Всё вижу.

— Ветер, не тяни резину. У меня расследование. Эхо украли?

Ветер задумался. Задумавшийся Ветер — это странное зрелище: он перестаёт дуть, и мир вокруг замирает, как перед грозой.

— Не украли, — сказал он наконец. — Спрятали.

— Кто?!

Снова молчание. Трава легла. Листья замерли.

— Ты, — сказал Ветер.

И всё стихло.

— Что?! — Еремей чуть не поперхнулся. — В смысле — я?!

— Ты. Вчера. Утром. Ты пришёл в Дальнюю Лощину, накрыл эхо мхом, придавил бревном и засыпал листьями. Сказал: «Пусть теперь помолчит». И ушёл.

Еремей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Не может быть, — прошептал он.

— Может, — прошелестел Ветер. — Я там был. Я всё видел. Ты ещё споткнулся о корень и сказал: «Чтоб тебя». Вот дословно: «Чтоб тебя».

Еремей вспомнил. Вернее, не вспомнил — почувствовал где-то в затылке, как воспоминание пробивается сквозь похмельный туман. Обрывок картинки: он идёт через лес, голова раскалывается, и каждое «ку-ку» кукушки отдаётся в висках набатом. Каждое «чик-чирик» воробья — как гвоздь под кору. Каждый шорох листвы — как насмешка.

И он пришёл к эху.

И заткнул его.

— Ой, — сказал Еремей.

— Вот тебе и «ой», — прошелестел Ветер и улетел по своим делам.

Еремей остался стоять посреди поляны, глядя на старый вяз и чувствуя себя полным, абсолютным, стопроцентным дураком. Поганка на плече поникла — кажется, даже ей было стыдно.

— —

Заметка на полях:

«Идиот. Старый, выживший из ума идиот. Сам украл эхо, сам же взялся расследовать. Русалке в глаза теперь как смотреть? Она, конечно, глупа, но не настолько. Хотя… Может, если ей не говорить? Сказать, что это был злой дух? Или кроты? Кроты — они такие, могли и эхо украсть. Нет. Врать Русалке — себе дороже. У неё чутьё на враньё, как у щуки на малька. Придётся сознаваться. И возвращать. Ох ты ж…»

— —

Еремей вздохнул, поправил поганку на плече и медленно, очень медленно побрёл в сторону Дальней Лощины. Ноги не слушались. Идти не хотелось. Но деваться было некуда.

Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то в кронах пересвистывались птицы, под ногами шмыгали мыши, из-под корней выглядывали любопытные жуки. Лес дышал. Лес двигался. Лес был огромным, единым существом, и прямо сейчас это существо, кажется, тихо посмеивалось над старым лешим.

Глава 3. Дальняя Лощина, или Разговор с собственной глупостью

Дальняя Лощина была местом, куда нормальные обитатели леса без надобности не совались. Не потому что там водилось что-то опасное — нет, опасного там как раз ничего не было. Опасное в лесу вообще редкость, если не считать грибников с бензопилой и городских туристов с мангалом. А Лощину избегали по другой причине: там жило Эхо.

Эхо — существо странное. Не то чтобы вредное. Скорее, навязчивое. Оно повторяло всё подряд, без разбора и без цензуры. Скажешь «дурак» — и полдня слушаешь, как по лесу летит: «дурак-дурак-дурак…» Чихнёшь — эхо чихнёт в ответ так громко, что птицы с веток слетают. А уж если прийти в Лощину с какой-нибудь глупостью на уме — эхо её разнесёт, растиражирует и вернёт тебе же в десятикратном размере.

Поэтому с эхом старались жить дружно. Не обижать. Не дразнить. И уж точно не прятать подо мхом.

Еремей брёл по тропинке, которая вела в Лощину, и с каждым шагом ему становилось всё тоскливее. Тропинка петляла между замшелых валунов, ныряла в овраги, перепрыгивала через ручьи. Папоротники здесь росли в человеческий рост, а старые ели смыкали кроны так плотно, что внизу царил вечный полумрак. Пахло сыростью, грибами и чем-то древним — таким древним, что даже Еремей, проживший на свете не одну сотню лет, чувствовал себя рядом с этими камнями мальчишкой.

Он вспоминал. Точнее, пытался вспомнить.

Воспоминания возвращались урывками, как старая мозаика, из которой выпала половина кусочков. Вот он сидит у Водяного. Вот они пьют. Водяной рассказывает какую-то мутную историю про то, как его однажды чуть не вычерпали ведром. Вот Еремей хохочет так, что лягушки разбегаются. Вот они допивают последний бочонок. Вот Еремей идёт домой, цепляясь за кусты…

А потом — провал. Чёрная дыра. Пустота.

И из этой пустоты выплывает только одно: он стоит в Лощине, держится за голову, а эхо повторяет за какой-то пичугой: «чив-чив-чив-чив» — и этот звук ввинчивается в мозг, как буравчик. И Еремей орёт: «Да заткнись ты!!!» И эхо радостно подхватывает: «Заткнись-заткнись-заткнись…» И тогда…

— Ох ты ж, — прошептал Еремей.

Дальняя Лощина открылась перед ним внезапно, как всегда. Только что шёл через густой ельник — и вдруг деревья расступились, открывая огромную чашу, залитую солнцем. Это было странное место: глубокая впадина, поросшая мягким, изумрудным мхом, с одним-единственным старым дубом посередине. Ветви дуба раскинулись так широко, что накрывали пол-Лощины, а корни уходили в землю на такую глубину, что, поговаривали, доставали до самого царства подземных гномов. Еремей гномам не верил, но корни уважал.

Под дубом лежало бревно. Трухлявое, замшелое, явно не первую сотню лет здесь пролежавшее. Но сейчас оно лежало как-то… неправильно. Слишком ровно. Слишком аккуратно. И мох вокруг него был примят.

Еремей подошёл ближе. Сердце колотилось где-то в районе горла. Он наклонился, взялся за край бревна и отвалил его в сторону.

Под бревном, укрытое толстым слоем прошлогодних листьев и свежего мха, лежало Эхо.

Оно не двигалось. Оно не издавало ни звука. Но оно было живое — Еремей чувствовал это. Эхо напоминало сгусток воздуха, чуть более плотный, чем всё остальное, дрожащий и переливающийся, как мираж над горячей дорогой. Если приглядеться, можно было заметить, как по его поверхности пробегают волны — медленные, печальные, как круги по воде от брошенного камня.

— Эхо… — тихо позвал Еремей.

Эхо не ответило.

— Эхо, я это… — он прокашлялся. — Я пришёл.

Тишина

— Слушай, ну чего ты как… как ребёнок малый. Вылезай. Я извиниться пришёл.

Эхо шевельнулось. Чуть-чуть. Самую малость. По его поверхности прошла рябь, и Еремею почудилось, что оно на него… обижено. Да, именно обижено. Как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.

— Я понимаю, — сказал Еремей, садясь рядом на корточки. — Я был неправ. Я старый дурак. Я напился с Водяным, у меня башка трещала, мне казалось, что ты специально шумишь. А ты не специально. Ты вообще не можешь специально. Ты же эхо.

Эхо молчало. Но рябь стала чуть активнее.

— Я тебя закопал, — продолжил Еремей. — Под мхом. Под бревном. Как какую-то… как клад. Идиот. Клинический идиот. Ты уж прости меня, старого. У меня склероз, я вообще ничего не помню. Я, может, ещё и не такое творил, только забыл уже.

Эхо дрогнуло. Еремею показалось, что оно… улыбается? Нет, эхо не может улыбаться. Но что-то в его колебаниях изменилось. Появился какой-то ритм. Как будто оно прислушивалось.

— Лес без тебя не может, — сказал Еремей. — Дятлы с ума сходят. Лоси в деревья врезаются. А Русалка… — он вздохнул. — Русалка вообще в истерике. Она же без тебя никто. Ей нужно, чтобы ты ей говорило, что она красивая. Ты же знаешь, она без этого жить не может.

Эхо заколебалось сильнее. Теперь это напоминало дрожание воздуха над костром.

— Давай так, — Еремей придвинулся ближе. — Я тебя сейчас откопаю до конца. Уберу листья. Уберу мох. И ты возвращайся. А я обещаю: больше никогда тебя не закапывать. Даже с похмелья. Даже если ты будешь повторять за этой дурацкой кукушкой, которая вечно путает время. Даже если дятлы устроят соревнования по художественному стуку. Обещаю. Слово лешего.

Он замолчал. Эхо тоже молчало. Прошла минута. Другая. Где-то в кроне дуба зашуршали листья.

И вдруг…

— …старый дурак… — прошелестело в воздухе.

Тихо-тихо. Едва слышно. Но Еремей услышал.

— Да, — сказал он. — Старый дурак. Согласен. Признаю.

— …старый дурак-дурак-дурак… — повторило эхо чуть громче, и в его голосе послышалось что-то вроде ехидства. — …слово лешего-лешего-лешего…

— Слово лешего — кремень, — сказал Еремей. — Ну, почти.

Он наклонился и начал разгребать листья. Руки у него были большие, узловатые, с корявыми пальцами, но работали они ловко — сказывались столетия практики. Через несколько минут Эхо было полностью освобождено.

Оно повисело в воздухе ещё секунду, словно разминая затёкшие бока, а потом медленно, величественно поднялось над Лощиной. Воздух вокруг задрожал, пошёл волнами. Где-то вдалеке стукнул дятел — и эхо радостно подхватило: «Тук-тук-тук-тук…» Запела какая-то пичуга — и эхо запело в ответ: «Фьють-фьють-фьють…»

Лес ожил.

Еремей сидел под дубом и слушал. Звуки возвращались — один за другим, как инструменты в оркестре перед началом симфонии. Дятел отбивал ритм. Кукушка отсчитывала такты. Ветер шелестел листвой, и эхо разносило этот шелест по всей Лощине, превращая его в шёпот, в песню, в дыхание.

— Вот так-то лучше, — пробормотал Еремей.

Эхо, разгулявшись, подхватило его слова и понесло по лесу: «Лучше-лучше-лучше…»

— —

Заметка на полях:

«Эхо — существо незлопамятное. Откопал, извинился — работает. Побольше бы таких в лесу. А то некоторые чуть что — обида на сто лет. Вот ехидна, например…»

— —

Обратно Еремей шёл налегке. Солнце уже перевалило за полдень и светило мягко, по-вечернему. Лес был полон звуков: птицы, шорохи, далёкий стук дятла, журчание ручья. И над всем этим — эхо, живое и довольное, игравшее с каждым звуком, как котёнок с клубком.

У болота его ждали.

Русалка сидела на своём камне — том самом, с которого она обычно пела. Волосы были заново причёсаны, кувшинки вплетены свежие, а на лице застыло выражение тревожного ожидания. Завидев Еремея, она подскочила:

— Ну?! Ну что?! Нашёл?!

Вместо ответа Еремей набрал в грудь воздуха и гаркнул:

— Эге-ге-ге-гей!!!

Эхо подхватило: «Гей-гей-гей…» — и понесло над болотом, над лесом, над всей округой.

Русалка замерла. Её глаза — глупые, прекрасные, светло-зелёные — наполнились слезами. Но на этот раз это были слёзы счастья.

— Вернулось… — прошептала она. — Вернулось!!!

Она вскочила на камень, раскинула руки и закричала так, что у Еремея заложило уши:

— Я КРАСИ-И-И-ИВАЯ!!!

— …красивая-красивая-красивая… — услужливо разнесло эхо.

— Я САМАЯ КРАСИВАЯ В ЭТОМ ЛЕСУ!!!

— …в этом лесу-лесу-лесу…

— Я ПРЕКРАСНА-А-А-А!!!

— …прекрасна-прекрасна-прекрасна…

Русалка закружилась на камне, и её мокрые волосы описали в воздухе сверкающую дугу. Кувшинки, конечно, снова растрепались, но ей было всё равно.

— Еремей! — она бросилась к нему и повисла на шее, окатив запахом тины и речных цветов. — Ты мой герой! Ты мой спаситель! Ты… ты…

— Мокрый я теперь, вот кто я, — проворчал Еремей, но отстранять её не стал. В конце концов, приятно, когда тебя называют героем. Даже если ты этого не заслужил.

— Кто украл? — вдруг спросила Русалка, отстраняясь и глядя на него своими огромными, всё ещё мокрыми от слёз глазами. — Кто это сделал?!

Еремей замялся. Вот он — момент истины. Можно соврать. Можно сказать, что это были браконьеры. Или лешие-конкуренты из соседнего леса. Или злой дух. Или кроты.

Он посмотрел на Русалку. Она смотрела на него с таким обожанием, с такой благодарностью, что врать расхотелось.

— Я, — сказал он коротко.

Русалка моргнула.

— Ты?

— Я.

— Ты украл эхо?

— Спрятал. Случайно. С похмелья.

Повисла пауза. Русалка переваривала информацию. Это было видно по её лицу — мысль пробиралась через дебри её сознания, как улитка через крапиву.

— С похмелья, — повторила она наконец.

— С Водяным перебрали, — пояснил Еремей. — Утром голова трещала. Хотелось тишины. Ну я и… это… заткнул эхо. А потом забыл.

Русалка молчала. Её лицо сменяло выражения: недоверие, удивление, возмущение, снова недоверие.

— То есть, — медленно произнесла она, — я полдня рыдала, кувшинки переплетала заново, к тебе бегала, переживала, думала, что всё, жизнь кончена, красоту мою никто не оценит… из-за того, что ты НАПИЛСЯ?!

— Ну… — Еремей почесал затылок. — Если совсем кратко — да.

— ЕРЕМЕЙ!!!

— А вот орать не надо! — он выставил вперёд ладонь. — Эхо только вернули, а ты уже орёшь! Пожалей инструмент!

Русалка набрала в грудь воздуха для новой тирады, но передумала. Видимо, радость от возвращения эха всё же перевешивала. Она фыркнула, тряхнула волосами (капли воды разлетелись во все стороны) и сказала:

— Ладно. Прощаю. Но с Водяным больше не пей.

— Не буду, — пообещал Еремей. — До следующего раза.

— Еремей!!!

— Шучу. Всё, иди давай. Тебе ещё перед эхом красоваться.

Русалка, не дослушав, уже уплывала в сторону середины болота, где эхо разносило её голос по всей округе. Кажется, концерт обещал быть долгим.

Еремей вздохнул и побрёл обратно к дубу.

— —

Заметка на полях:

«Русалка — существо отходчивое. Глупое, но отходчивое. И красивое. В лесу говорят, что утопленницы все такие: красота есть, ума нет, но сердце доброе. Жаль только, что голос у неё на таких частотах, что мухоморы вянут. Ладно. Дело закрыто. Эхо на месте. Пора записать».

— —

У своего дуба Еремей первым делом проверил, не завелись ли в дупле бельчата (не завелись), не спёр ли кто талмуд (не спёр) и не выросла ли на плече новая поганка взамен старой, которая завяла от стыда (не выросла). Всё было на своих местах.

Он сел на трухлявый пень, раскрыл талмуд и начал записывать. Перо скрипело, буквы ложились кривовато, но разборчиво. Еремей писал долго — записывал всё: и попойку, и Русалку, и допросы, и Дальнюю Лощину. В графе «виновный» он, подумав, написал: «Брага». В графе «наказание»: «Обещано больше не пить. Выполнение под вопросом».

Когда он дописывал последнюю строчку, сзади раздался шорох.

— Ну что, герой? — раздался ехидный голос. — Раскрыл дело?

Еремей обернулся. Из кустов, не торопясь, выкатилась Ехидна. Маленькая, колючая, с длинным носом и глазками-бусинками, в которых плясали бесенята. Она была та самая — его давняя знакомая, свидетельница их спора, та, что назвала его «старым брехлом» и не верила в его детективные таланты.

— Раскрыл, — сказал Еремей, стараясь говорить с достоинством.

— И кто же преступник? — Ехидна растянула пасть в улыбке. Она уже знала. Она всё знала. Ветер — известный сплетник — наверняка уже разболтал всему лесу.

— Преступник, — Еремей сделал паузу, — обезврежен. Дело закрыто.

— Преступник — ты, — сказала Ехидна. — Сам украл, сам нашёл, сам себе герой. Гениально. Просто гениально.

Она засмеялась. Смех у неё был противный — скрипучий, лающий, похожий на кашель простуженной вороны.

— Иди ты, — буркнул Еремей. — Между прочим, в талмуде всё записано. Вот так-то. Дело было сложное. Запутанное. Я проявил выдающиеся аналитические способности.

— Выдающиеся! — закатилась Ехидна. — Ой, не могу! Выдающиеся! Ты забыл, что эхо закопал, а потом три дня его искал! Это не анализ, это склероз!

— Я старый, — сказал Еремей с достоинством. — Мне можно.

— Старый-старый, а туда же — сыщик, — Ехидна утёрла выступившие от смеха слёзы колючей лапой. — Ладно. Спор ты выиграл. Дело и правда было интересное. Даже слишком интересное. Я уж думала, никогда не узнаю, куда эхо делось. А оно вон оно что — под бревном лежало.

— Вот именно, — Еремей гордо выпрямился. — А ты не верила.

— Теперь верю. Ты великий сыщик. Великий и ужасный. Особенно когда с похмелья.

Она снова засмеялась, на этот раз ещё громче. Еремей махнул на неё рукой, но в глубине души улыбался. Пусть смеётся. Дело и правда вышло дурацкое. Зато теперь есть что записать в талмуд.

И есть что рассказать тем, кто захочет послушать.

— —

Заметка на полях (последняя в этом деле):

«Ехидна — существо невыносимое, но честное. Сказала, что дело интересное, значит, так и есть. Жаль только, что теперь весь лес знает, что я эхо закапывал. Водяной уже прислал лягушку с запиской: „Сыщик, заходи, обмоем“. Нет уж. Хватит с меня обмываний. По крайней мере, до следующей среды».

— —

Солнце садилось. Лес затихал — но теперь это была правильная, живая тишина, в которой слышалось дыхание деревьев, шёпот трав и далёкое эхо Русалкиного голоса, всё ещё певшей где-то на болоте. Еремей сидел на пне, смотрел на закат и думал, что жизнь, в общем-то, ничего. Даже когда ты старый дурак с поганкой на плече.

— —

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЛА

ДЕЛО №2. ТОТ, КТО ЧИТАЛ ТАЛМУД

Глава 1. Порядок нарушен

Еремей вернулся в дупло затемно. Ходил проверять дальние овраги — не завелись ли там туристы с мангалом, не свалился ли какой грибник в яму, не обнаглели ли кроты (кроты обнаглели, но в рамках допустимого). Он устало стянул лапти, повесил поганку на крючок (у неё был свой крючок, специальный, из сучка) и уже хотел завалиться на моховую лежанку, когда заметил: что-то не так.

Талмуд лежал неправильно.

Еремей всегда клал его страницами вниз — привычка, выработанная за триста лет. Сейчас талмуд лежал страницами вверх. Это была такая мелочь, что никто, кроме Еремея, её бы не заметил. Но Еремей заметил.

— Та-а-ак, — протянул он, и бельчонок, мирно дремавший в бороде, проснулся и насторожился. — Кто-то здесь был.

Он подошёл к столу, взял талмуд, открыл — и замер.

На полях были пометки. Чужие. Аккуратные, убористые, написанные явно не лапой и не когтем, а нормальным пером. Каллиграфическим почерком. С наклоном влево, что само по себе подозрительно.

Еремей поднёс талмуд ближе к глазам и прочитал первую же пометку. Напротив его записи о Русалке («глупа, но красива, кувшинки вплетает уже лучше, чем в прошлом году») было приписано:

«Субъективная оценка. Рекомендуется уточнить критерии красоты. Приложить сравнительную таблицу (образец см. в методичке Канцелярии №45-бис)».

У Еремея задёргался глаз.

Он пролистнул дальше. Запись о Водяном: «опять нажрался, пел песни, лягушки разбежались». Пометка:

«Бездоказательное утверждение. Не приложен протокол опроса лягушек. Нарушение регламента 12.3».

Запись о Канцелярии: «чтоб их всех разорвало на мелкие берестяные клочки». Пометка:

«Нецензурная лексика в официальном документе. Нарушение регламента 45-бис. Настоятельно рекомендуется редактировать».

Еремей закрыл талмуд. Открыл снова. Пометки не исчезли. Он сел на пенёк (в дупле был специальный пенёк для сидения) и уставился в стену.

— Кто-то, — медленно произнёс он, — читал мой талмуд. Кто-то его комментировал. Кто-то в моём собственном дупле, на моём собственном пне, писал замечания к моим собственным мыслям.

Бельчонок выглянул из бороды и тихо цокнул. Это означало: «Может, не стоило оставлять дупло без присмотра?»

— Тебя не спросил, — буркнул Еремей.

Он встал и вышел на поляну перед дубом. Ночь была тихая, лунная, совершенно не подходящая для скандала — но Еремей всё равно заорал.

— КТО-О-О?! КТО ЭТО СДЕЛАЛ?!

Лес замер. Даже сверчки притихли. Где-то в кроне дуба что-то хрустнуло — то ли ветка, то ли чей-то смех.

— Я всё равно узнаю, — пообещал Еремей в темноту. — И когда узнаю — уши надеру. Даже если это бельчонок.

Бельчонок на всякий случай перебрался из бороды на плечо, подальше от ушей.

— —

Заметка на полях:

«Кто-то читал мой талмуд. Не просто читал — редактировал. Ссылается на регламенты. Знает номера методичек. Почерк каллиграфический, с наклоном влево. Такой почерк бывает только у трёх категорий существ: профессиональных писарей, следователей Канцелярии и у тех, кому нечем заняться. Подозреваемые — все».

Глава 2. Допросы

Утро Еремей начал с допросов. Первым на ковёр был вызван бельчонок — просто потому что он был ближе всех.

— Ты? — Еремей держал бельчонка за хвост и строго смотрел в глаза.

Бельчонок цокнул. В его глазах плескалась вековая беличья мудрость, смешанная с желанием стащить ещё один орех.

— Ладно, — вздохнул Еремей. — Не ты. Но учти — я слежу.

Он отпустил хвост. Бельчонок немедленно юркнул обратно в бороду.

Вторым был Лось. Еремей нашёл его на малиннике — Лось стоял и думал. Судя по выражению лица, думал он уже часа два, и мысль ещё не дошла даже до середины.

— Лось, — Еремей встал перед ним, — ты ничего не хочешь мне рассказать?

Лось медленно повернул голову. В его глазах загорелся огонёк мысли — крошечный, как светлячок в тумане.

— М-м-м, — сказал он.

— Что «м-м-м»?

— Не-е-е.

— «Не» — это «не я» или «не читал»?

Лось замолчал. Мысль пошла на второй круг. Еремей подождал минуту, потом махнул рукой и ушёл.

— —

Заметка на полях:

«Лось — не вариант. Если бы он читал талмуд, он бы ещё на первой странице задумался и просидел над ней до зимы. А у нас до зимы ещё два месяца. Значит, не он».

— —

Третьей была Русалка. Она сидела на своём камне посреди болота и расчёсывала волосы гребнем из рыбьей кости. Завидев Еремея, она приосанилась и изобразила царственное выражение лица — насколько это вообще возможно с кувшинкой за ухом.

— Если ты про талмуд — это не я, — сказала она, не дожидаясь вопроса.

Еремей чуть не поперхнулся.

— А откуда ты знаешь, что я про талмуд?!

— Все знают, — Русалка повела плечом. — Ветер разболтал. А Ветру — Водяной. А Водяному — ты сам, когда вчера орал на весь лес.

— Я не орал, я возмущался, — поправил Еремей.

— Ты орал так, что у меня кувшинки завяли, — отрезала Русалка. — И вообще — я бы, может, и почитала твой талмуд, но там такие слова… Я половину не понимаю. Я даже слово «бюрократия» с третьего раза выговорить не могу.

— Скажи «бюрократия», — потребовал Еремей.

— Бюро… бюро… бюрокра… Тьфу! — Русалка в сердцах хлопнула хвостом по воде. — Вот видишь!

Еремей вздохнул. Этот подозреваемый отпадал.

Четвёртым был Водяной. Он лежал на своей коряге и смотрел в небо. Рядом стоял бочонок, уже полупустой.

— Слышь, сосед, — Еремей присел рядом, — ты талмуд мой не трогал?

Водяной перевёл на него мутный взгляд.

— А что, надо было?

— Не надо. Но кто-то потрогал.

— И что?

— И читал!

— И что?

— И комментировал!!!

— И что?

Еремей понял, что разговор идёт по кругу, и сменил тактику.

— Почерк мокрый. Буквы расплываются. Как будто писали из воды.

— Ну, — Водяной приподнялся на локте, — это вряд ли я. Я, когда пишу, всегда пачкаю. У меня лапы мокрые, бумага мокрая, буквы плывут. Если бы я писал — ты бы ничего не прочитал. А ты прочитал?

— Прочитал.

— Значит, не я. Логично?

Еремей вынужден был признать, что логика есть.

— —

Заметка на полях:

«Водяной — не вариант. Слишком мокрый. Если бы он писал, талмуд бы размок до состояния каши. А он сухой. Значит, преступник сухой. Круг сужается».

— —

Пятой — и последней — была Ехидна. Еремей шёл к её кусту с тяжёлым сердцем: он знал, что разговор будет долгим, язвительным и совершенно бесполезным.

Ехидна сидела на солнышке и чистила иголки. Вид у неё был до неприличия самодовольный.

— Привет, сыщик, — сказала она. — Как расследование?

Еремей сел напротив и сложил руки на груди.

— Ты знаешь, кто читал мой талмуд.

— Знаю, — легко согласилась Ехидна.

— И кто?

— А ты докажи.

— Ты!

— Я? — Ехидна округлила глаза. — Какие ваши доказательства?

— У тебя мотив!

— У меня всегда есть мотив. Я же ехидна. Это не доказательство.

— У тебя почерк язвительный!

— У меня всё язвительное. У меня иголки язвительные. Если бы я написала «доброе утро» — оно бы выглядело как оскорбление. Это не доказательство.

— Ты единственная, кто мог это сделать!

— Не единственная, — Ехидна загадочно улыбнулась. — Есть ещё кое-кто.

— Кто?!

— А вот это уже твоя работа — узнать.

Еремей вскочил, хотел что-то рявкнуть, но передумал. Ехидна явно знала больше, чем говорила. Но вытягивать из неё правду было всё равно что пытаться вычесать репьи из бороды — можно, но очень больно.

— Я узнаю, — сказал он. — И когда узнаю — ты у меня попляшешь.

— Обожаю пляски, — отозвалась Ехидна. — Особенно когда пляшет кто-то другой.

— —

Заметка на полях:

«Ехидна знает. Она всегда всё знает. Но говорить не будет — это же ехидна, ей хочется посмотреть, как я мучаюсь. Говорит: „Есть ещё кое-кто“. Кто? Кого я упустил? Бельчонок — не вариант. Лось — не вариант. Русалка — не вариант. Водяной — слишком мокрый. Ехидна — точно не она. Кто остаётся? Дятел? Но Дятел глухой, он бы не услышал, что пишет. Ветер? Но Ветер без рук. Значит, кто-то, кого я даже не рассматривал. Кто-то тихий. Кто-то незаметный. Кто-то с каллиграфическим почерком и знанием регламентов…»

Глава 3. Каллиграфический след

Три дня Еремей ходил по лесу и думал. Он перебирал всех обитателей одного за другим — как перебирают грибы в корзине, отделяя хорошие от червивых. Заяц? Слишком труслив — побоялся бы заходить в дупло. Медведь? Слишком большой — не пролез бы в дверь. Дятел? Слишком глухой — он бы не услышал, что пишет, и настучал бы клювом по бумаге, а не пером.

Оставались только те, кого он ещё не допрашивал. Кикимора? Она грамотная, но почерк у неё дрожащий — возраст, туманы, вечная сырость. Такой каллиграфии ей не выдать.

И тут Еремея осенило.

Сова.

Он даже остановился посреди тропинки. Сова. Та самая Сова, которая помогала ему с сертификатом на росу во время Аттестации. Которая работала в Канцелярии. Которая уволилась «по несовместимости сна и службы». Которая знала все регламенты наизусть. Которая имела доступ в дупло — она иногда залетала «на чай» (сухие лишайники и разговоры о бюрократии).

И у которой был идеальный каллиграфический почерк.

— Вот же… — прошептал Еремей. — Вот же старая…

Он не договорил. Он уже бежал к Совьему Дубу.

Совьего Дуба на месте не оказалось. Точнее, дуб стоял, но дупло было пустым. Ни Совы, ни её вещей — только пёрышко на полу и огрызок карандаша.

— Сова! — позвал Еремей. — Сова, выходи! Я знаю, что это ты!

Тишина. Только Ветер шелестел листвой, и в этом шелесте Еремею почудился смех.

— Прячется, — констатировал он. — Значит, точно она.

Он сел под дубом и стал думать. Если Сова прячется — значит, знает, что виновата. Если знает — значит, будет сидеть тихо. Если будет сидеть тихо — её не найти.

Нужен был план.

— —

Заметка на полях:

«Это Сова. Больше некому. Каллиграфия, знание регламентов, доступ в дупло — всё сходится. А главное — она прячется. Невиновному прятаться незачем. Хотя… когда я триста лет назад случайно поджёг Мухоморье, я тоже прятался. И был виноват. Так что логика работает».

Глава 4. Ночная засада

План Еремей придумал за вечер. Он объявил всему лесу — через Ветер, через Дятла, через Русалку и всех остальных, — что уходит к Водяному на три дня. «Обмывать аттестацию», — сказал он громко, чтобы слышали все, включая тех, кто сидит в дуплах и притворяется, что его нет дома.

— Три дня меня не будет, — повторил он нарочито громко, проходя мимо Совьего Дуба. — Ухожу прямо сейчас. Собираю вещи и ухожу. Три дня. Дупла не будет. Вообще. Совсем. Три дня пустого дупла.

Он подождал. Из Совьего Дуба не донеслось ни звука. Но Еремей готов был поклясться, что оттуда пахнуло чернилами.

С наступлением темноты он вернулся к своему дубу — но не вошёл внутрь. Он спрятался в кустах можжевельника, в пяти шагах от входа. С собой он взял бельчонка (для моральной поддержки), сушёных мухоморов (для бодрости) и толстую ветку (на всякий случай).

Ночь была тихая. Луна висела над лесом, как долька лимона в компоте. Где-то в болоте квакали лягушки. Где-то в овраге ухал филин — но это был не Сова, а другой филин, обычный, неграмотный.

Еремей сидел в кустах и ждал.

Час прошёл. Второй. Третий. Бельчонок уснул. Еремей начал клевать носом.

И вдруг — шорох крыльев.

Мягкий, почти неслышный. Еремей встрепенулся и прижался к земле. Через поляну, бесшумно, как призрак, летела Сова.

Она приземлилась у входа в дупло. Огляделась — Еремей затаил дыхание. Достала из-под крыла маленькую чернильницу, перо, аккуратно пристроила их на пороге и нырнула внутрь.

Еремей выждал ещё минуту. Потом ещё полминуты — для верности. Потом поднялся — тихо-тихо, как учил его когда-то дед, старый Леший, который мог пройти по сухим листьям так, что ни один лист не хрустнул.

Он подкрался ко входу в дупло и заглянул.

Сова сидела у него на столе. Талмуд был открыт на странице «Аттестация». В одной лапе Сова держала перо, другой — поправляла очки. Она была так увлечена, что не заметила Еремея, пока он не произнёс:

— Попалась

Сова подпрыгнула. Перо взлетело в воздух. Чернильница опрокинулась — к счастью, почти пустая. Талмуд хлопнулся на пол.

— Еремей!!! — закричала Сова. — Ты же… ты же у Водяного!

— А ты у меня в дупле, — резонно заметил Еремей. — И талмуд ты мой читаешь.

— Я не читаю, я редактирую! — возмутилась Сова. — Это разные вещи! Читать — это для удовольствия. А редактировать — это работа!

— Работа, — повторил Еремей. — То есть ты, значит, работаешь. В моём дупле. С моим талмудом. Без моего разрешения.

Сова открыла клюв, закрыла, снова открыла.

— Я… я не могла пройти мимо!

— Чего?

— Ошибок! — выпалила Сова. — У тебя там ошибка на ошибке! «Мухомор» через «а»! «Бюрократия» с одной «р»! «Регламент» вообще написан как «ригламинт»! Я триста лет в Канцелярии проработала! У меня глаз намётан! Я не могу спать, зная, что в соседнем дупле лежит документ с грамматическими ошибками!

Еремей молчал. Сова тяжело дышала. Бельчонок проснулся и смотрел на происходящее с живейшим интересом.

— Ты понимаешь, — сказал наконец Еремей, — что это мой дневник? Мои записки. Не официальный документ.

— Дневник — это тоже документ, — упрямо сказала Сова. — Особенно если его ведут триста лет. Это исторический источник! Представляешь, что будет, если через тысячу лет его найдут археологи?! Они прочитают «мухомор» через «а» и подумают, что в нашем лесу жили безграмотные духи!

— Так это ты, — сказал Еремей.

— Я.

— Всё это время.

— Две недели, — уточнила Сова. — С тех пор, как я помогла тебе с сертификатом. Я залетела вернуть свои заметки, увидела талмуд, открыла из любопытства… и не смогла остановиться. У тебя там, знаешь ли, очень интересно. Особенно про Русалку. И про Водяного. И про Жар-птицу…

— Ты читала про Жар-птицу?!

— И комментировала. Между прочим, ты зря сжёг её документы. Там были ценные пометки.

Еремей сел на пенёк. Ноги вдруг стали ватными.

— —

Заметка на полях:

«Это Сова. СО-ВА. Я подозревал всех, кроме неё. А она, оказывается, две недели тайно редактировала мой талмуд. Не могла спать, зная, что у меня „мухомор“ через „а“. Канцелярская закалка. Это диагноз. Не лечится. Я ей говорю: „Это дневник!“ А она: „Это исторический источник!“ Как спорить с совой, которая триста лет проработала в Канцелярии? Никак. Она всегда права. Даже когда не права».

Глава 5. Суд лесной

Наутро Еремей созвал общее собрание.

Поляна перед дубом наполнилась обитателями леса. Русалка сидела на своём камне, обмахиваясь листом кувшинки. Водяной полулежал в луже, подперев голову лапой (в другой лапе был бочонок). Лось стоял и думал — по выражению лица казалось, что он уже почти понял, зачем его позвали, но ещё не до конца. Дятел висел на ветке и стучал — просто потому что не мог не стучать. Кикимора пришла с кружевным платочком — то ли плакать, то ли сморкаться. Ехидна сидела в первом ряду с горстью сушёных гусениц — как всегда, с видом театрального критика.

На пне, в центре поляны, сидела Сова. Перед ней лежал талмуд — вещественное доказательство.

— Итак, — начал Еремей, расхаживая перед собравшимися, — преступник найден. Сова. Читала талмуд без спросу. Комментировала. Исправляла. Редактировала.

По толпе пронёсся шёпот. Русалка ахнула и чуть не выронила кувшинку. Водяной хмыкнул и приложился к бочонку. Ехидна захрустела гусеницей громче обычного.

— Есть ли у обвиняемой что сказать в своё оправдание? — Еремей повернулся к Сове.

Сова встала. Поправила очки. Откашлялась.

— Я признаю факт чтения и редактуры. Но не признаю вины. Я действовала из лучших побуждений.

— Каких?! — взревел Еремей. — Каких таких побуждений?!

— Документ должен быть грамотным, — отчеканила Сова. — Талмуд Хранителя — важнейший источник сведений о жизни леса. Если он написан с ошибками — это подрывает авторитет и Хранителя, и леса в целом. Представьте: Жар-птица возвращается с комиссией и просит талмуд. А там «мухомор» через «а». Что она подумает?

— Что я гриб! — огрызнулся Еремей. — Я и есть гриб! У меня поганка на плече!

— Это не оправдание безграмотности, — отрезала Сова.

Толпа загудела. Мнения разделились. Русалка предложила простить Сову — «она старенькая, ей скучно». Водяной предложил обмыть — «и талмуд, и Сову, и вообще всё». Кикимора сказала, что «мухомор» вообще-то через «о», и она всегда так писала, и никто не жаловался.

Ехидна молчала и улыбалась — сама себе.

Еремей поднял руку, призывая к тишине.

— Я выношу приговор, — сказал он. — Сова получает по ушам.

Сова моргнула.

— Но не в прямом смысле, — продолжил Еремей. — Бить старую птицу я не буду. Вместо этого — наказание, которое будет для неё хуже любой порки.

Он сделал паузу. Все затаили дыхание.

— Сова обязуется собственноручно переписать весь талмуд начисто. Каллиграфическим почерком. С исправлением всех ошибок. С оглавлением. С колонтитулами. С перекрёстными ссылками. Чтобы ни одна комиссия, ни одна Жар-птица и ни одна Канцелярия не могла придраться ни к единой букве.

Повисла тишина.

А потом Сова… просияла.

— Правда?! — выдохнула она. — Можно?!

— Можно, — кивнул Еремей. — Раз уж тебе неймётся.

— Оглавление?! Колонтитулы?! Перекрёстные ссылки?! — Сова уже подпрыгивала на месте. — Я сделаю такой талмуд, что Канцелярия упадёт в обморок от восхищения! Я добавлю сноски! Я сделаю предметный указатель! Я…

— Всё, всё, — замахал руками Еремей. — Иди уже. Переписывай.

Сова схватила талмуд и взмыла в воздух. Через секунду она уже скрылась в направлении Совьего Дуба, и только шорох страниц ещё долго доносился из темноты.

Ехидна дожевала последнюю гусеницу и подвела итог:

— Ну, по ушам ты ей, конечно, не дал. Но бумажной работой завалил — а это для совы хуже любого наказания.

— Или лучше, — хмыкнул Водяной. — Она теперь самая счастливая птица в лесу. Ты видел её глаза? Они горели, как у меня после третьего бочонка.

— Это не наказание, — резюмировал Еремей, — это перевоспитание. Пусть теперь попробует написать хоть одну пометку на полях — она же у себя будет писать. На своём собственном экземпляре.

Все замолчали, осознавая гениальность приговора.

— —

Заметка на полях:

«Сова переписывает талмуд. Уже третьи сутки не спит. Я залетал к ней вчера — она сидит, окружённая листами, и что-то бормочет про индекс цитирования. Я не знаю, что это. Но выглядит устрашающе. Кажется, я создал монстра. Зато теперь у меня будет талмуд с предметным указателем. Ни у одного Хранителя такого нет. Даже у Канцелярии, подозреваю, такого нет».

— —

Эпилог

Прошла неделя.

Еремей сидел на своём пне перед дубом и держал в руках талмуд. Вернее, то, во что талмуд превратился.

Это был не просто дневник. Это был фолиант. Том. Манускрипт. Книга, от одного вида которой у любого бюрократа должны были задрожать колени. Кожаный переплёт (Сова где-то раздобыла старый сапог грибника). Золотое тиснение (Сова надрала берёзовой коры и вымочила в настое лютиков). Страницы — ровные, чистые, с колонтитулами. Почерк — идеальный, каллиграфический, с наклоном влево (Сова не могла иначе).

В конце тома красовалось оглавление. Потом — предметный указатель. Потом — список сокращений. Потом — приложение с образцами документов (сертификат на росу, лицензия на мухоморы, протокол осмотра болота).

Еремей открыл талмуд на середине и прочитал свою собственную запись:

«Водяной опять нажрался. Лягушки в панике. Надо с ним поговорить».

Под записью стояла сноска. Мелкая, аккуратная, совиная:

¹ Здесь и далее: «нажрался» — термин ненормативный, рекомендуется заменить на «употребил брагу в чрезмерном количестве». Однако, учитывая стилистику автора, термин сохранён. — Прим. ред.

Еремей долго смотрел на сноску. Потом закрыл талмуд.

— Ладно, — сказал он вслух. — Пусть будет.

Бельчонок, сидевший на плече, согласно цокнул. Из кустов донеслось хихиканье.

— Слышь, Ехидна, — позвал Еремей, не оборачиваясь. — Как думаешь, теперь-то она успокоится?

Ехидна выкатилась из кустов, вся в репьях, но довольная.

— Ни за что. Я вчера пролетала мимо Совьего Дуба. Знаешь, что она делает?

— Боюсь представить.

— Она пишет комментарий к твоему талмуду. Отдельный том. Называет его «Аналитический разбор записок Хранителя чащи Еремея с приложением критических замечаний».

Еремей закрыл глаза. Поганка на плече приуныла.

— Это никогда не кончится, — сказал он.

— Конечно, не кончится, — радостно подтвердила Ехидна. — Ты дал сове работу. А сова, если ей дать работу, не остановится никогда. У них, у сов, это… трудоголизм. Канцелярская закалка.

Еремей вздохнул, открыл глаза и посмотрел на талмуд. Потом на небо. Потом на Ехидну.

— Знаешь что?

— Что?

— По-моему, это лучшее, что случалось с моими записками за триста лет.

Ехидна засмеялась — своим скрипучим, лающим смехом, от которого у Еремея всегда чесалась борода. А где-то далеко, в Совьем Дубе, горел свет, и маленькая фигурка склонялась над столом, выводя каллиграфическим почерком: «Том II. Аналитический разбор…»

— —

Заметка на полях (последняя в этом деле):

«Талмуд переписан. Сова счастлива. Я, кажется, тоже. Теперь у меня единственный в мире талмуд с колонтитулами и сносками. Канцелярия пусть подавится от зависти. А если кто-то ещё раз попробует его читать без спросу — получит по ушам. В прямом смысле. Кроме Совы. Сову я уже наказал — она теперь будет писать комментарии до конца жизни. И, кажется, это именно то, о чём она мечтала».

— —

КОНЕЦ ДЕЛА №2

ДЕЛО №3. АТТЕСТАЦИЯ

Глава 1. Бумага из Канцелярии

Утро начиналось как обычно — с бельчонка в бороде. Еремей продрал глаза, зевнул так, что хрустнула челюсть, и обнаружил, что нахальный зверёк уже развернул там полноценные раскопки. Передние лапки мелькали, как у заправского землекопа, хвост трубой, глаза горят.

— А ну кыш, — Еремей выудил бельчонка из бороды и поднёс к глазам. — Мои орехи. Сам себе ищи.

Бельчонок возмущённо цокнул и был выдворен за порог дупла. Еремей сел, свесил ноги в лаптях с лежанки, почесал плечо — поганка была на месте, за ночь даже подросла, — и тут в дверь постучали.

Стучали не так, как стучит Лось (копытом, медленно, с паузой на обдумывание). Не так, как стучит Дятел (клювом, истерично, без остановки). Это был стук официальный. Казённый. Такой стук, от которого у Еремея сразу засосало под ложечкой.

— Войдите, — сказал он хмуро.

Дверь распахнулась, и в дупло влетел Гонец. Мелкий дух в форме цвета «мокрый асфальт», с крыльями как у стрекозы и выражением лица «я тут по важному делу, не отвлекайте». В лапках он держал свиток.

— Хранитель чащи Еремей? — пропищал Гонец.

— Допустим.

— Распишитесь.

— Где?

— Вот здесь, — Гонец ткнул пальцем в какой-то бланк, прикреплённый к свитку. — И здесь. И вот тут ещё. И ознакомьтесь. И не говорите потом, что не предупреждали.

Еремей, никогда не умевший спорить с теми, кто говорит быстро и держит в руках бланки, расписался корявым крестиком. Гонец сунул ему свиток, козырнул и исчез, оставив после себя лёгкий запах серы и палёной бумаги.

Еремей развернул свиток. Сургучная печать — Небесная Канцелярия, отдел контроля. Текст гласил:

«УВЕДОМЛЕНИЕ №4582-К

О проведении плановой аттестации Хранителя чащи.

В соответствии с регламентом 17.3-бис, пункт 12, подпункт «ё», Канцелярия уведомляет о направлении инспектора для проверки состояния вверенного вам лесного массива.

Дата прибытия: через трое суток с момента получения.

Требования: привести лес в соответствие со стандартами волшебности версии 12.4 (список прилагается).

Неаттестация влечёт приостановление полномочий Хранителя».

Еремей перевернул страницу. Список требований занимал семь листов. Мелкий почерк, колонки, таблицы, сноски.

Он прочитал первый пункт: «Уровень магического фона — не менее 6,8 единиц по шкале Корнелия-Златопуста».

— Кого? — спросил Еремей вслух.

Второй пункт: «Процент сертифицированных чудес — не менее 80% от общего числа».

— Сертифицированных… — повторил он. — А что, чудеса бывают несертифицированные?

Третий пункт: «Визуальная привлекательность локаций — категория „А“ по классификатору Минмагии».

Еремей отложил свиток и долго смотрел в стену. Поганка на плече приуныла. Бельчонок, вернувшийся в дупло, затих.

— Так, — сказал Еремей. — Спокойно. Мне триста лет. Я хранитель. Я справлюсь.

Он снова взял свиток и попытался вникнуть. Через полчаса он знал о своём лесе следующее: мухоморы должны быть лицензированы, роса — сертифицирована, эхо — откалибровано, а туманы Кикиморы — внесены в реестр туманных явлений. Всё это нужно было сделать за три дня.

— Три дня, — сказал Еремей. — Три дня. За три дня я даже бороду не успеваю расчесать.

Он встал и начал действовать.

— —

Заметка на полях:

«Канцелярия прислала бумагу. Семь листов. Я не понял ни слова. „Сертифицированные чудеса“ — это как? Я должен каждому грибу выдать справку? Что пишут в таких справках? „Настоящим подтверждается, что данный мухомор является волшебным. Степень галлюциногенности — высокая. Срок годности — до первых заморозков“. Бред. Полный бред».

— —

Первый день ушёл на мухоморы. Еремей обошёл Мухоморье и попытался пересчитать все грибы. На тридцать седьмом он сбился и плюнул. Вместо этого он нарвал лопухов и попытался написать на каждом «лицензию». Лопухи рвались, сок тёк, буквы расплывались.

— А, чтоб тебя, — бормотал Еремей, вытирая руки о мох. — Лицензию им подавай…

Под вечер он бросил это дело и пошёл к Водяному — посоветоваться. Водяной, как обычно, был в болоте и не просыхал.

— Аттестация? — переспросил он, высовывая голову из воды. — Это как у нас в болоте было в позапрошлом веке. Прислали проверяющего. Велели уровень влажности поднять. Я поднял. Он сказал — перебор. Велел опустить. Я опустил. Он сказал — недобор. Я его утопил. Канцелярия прислала нового. Тот уже не докапывался.

— Утопил? — Еремей задумался. — Это вариант, конечно. Но Жар-птица — она же огненная. Как её утопишь?

— А ты её не топи, — философски заметил Водяной. — Ты её задокументируй. Бюрократы больше всего на свете боятся двух вещей: не заполнить отчёт и заполнить его неправильно. Засыпь её бумагами. Пусть сама утонет.

Еремей хмыкнул. В словах Водяного был резон.

— —

Заметка на полях:

«Водяной — гений. Предложил утопить инспектора в бумагах. Это гениально. Я триста лет живу и не додумался. Надо будет записать этот метод. „Защита от бюрократов: завали их отчётами“. Работает, наверное, на всех. Кроме дятлов — дятлы отчёты не читают».

— —

Второй день ушёл на росу. Еремей собрал банку утренней росы (пятьдесят три капли с паутины, двадцать восемь — с листьев, двенадцать — с собственной бороды) и понёс её к Сове. Сова была единственным существом в лесу, которое разбиралось в документах — когда-то она работала в ночной смене Канцелярии и уволилась «по несовместимости сна и службы».

— Сертификат на росу? — Сова уставилась на Еремея круглыми глазами. — Ты с ума сошёл.

— Не я, — буркнул Еремей. — Канцелярия.

— А, — Сова поморгала. — Тогда ладно. Садись.

Они просидели до утра. Сова, кряхтя и ругаясь сквозь клюв, составляла «Акт освидетельствования росы на предмет волшебных свойств». Получилось три страницы. Еремей ничего не понял, но переписал под диктовку.

— И передай этой… Жар-птице… — сказала Сова на прощание. — Что если она будет слишком умничать, я прилечу и нагажу ей на планшет.

— Передам, — пообещал Еремей.

— —

Заметка на полях:

«Сова — страшный человек. То есть птица. В хорошем смысле. Она единственная, кто понимает бюрократический язык. Я сидел и записывал за ней три часа. „Субстанция водяная атмосферная, класс А, подкласс „утренняя“, степень волшебности — средняя, цвет — прозрачный, вкус — никакой“. Это про росу. Про РОСУ. Три страницы. Зато теперь у меня есть сертификат. Первый за триста лет».

— —

Третий день Еремей просто сидел на пне и ждал. Готов он не был. Лес был всё тем же прекрасным, диким, несертифицированным бардаком, что и три дня назад. Но Еремей хотя бы морально подготовился к худшему.

— Будь что будет, — сказал он бельчонку. — Уволюсь. Пойду к Водяному в болото. Буду пить брагу и квакать.

Бельчонок, не оценив драматизма момента, стащил у него из бороды последний орех.

Глава 2. Прибытие

На рассвете четвёртого дня лес замер. Птицы умолкли, ветер стих, даже лягушки на болоте перестали квакать — словно вся природа затаила дыхание. Еремей стоял на поляне перед дубом, держа в руках берестяное блюдо с караваем из желудёвой муки и солонку, вырезанную из сучка. Как велела методичка — «встреча инспектора с соблюдением традиционных обрядов гостеприимства, пункт 4.2».

Он вырядился по такому случаю: новая поганка на плече (бордовая, почти праздничная), борода расчёсана (впервые за полвека), лапти протёрты лопухом (чтоб блестели). Бельчонок был изгнан из бороды и сидел на ветке с видом оскорблённого достоинства.

Сначала в небе появилась точка. Золотая. Она приближалась быстро, бесшумно, и чем ближе — тем ярче. Воздух загустел, запахло озоном и чем-то ещё — тем самым запахом, который бывает перед грозой.

Жар-птица спикировала на поляну, как метеор. При приземлении она не коснулась травы — зависла в паре вершков над землёй, медленно опускаясь с достоинством императрицы. Оперение переливалось всеми оттенками золота, оранжевого и алого. Перья лежали идеально — ни одно не торчало, ни одно не было взъерошено. На груди висел бейджик: «Инспектор Небесной Канцелярии. Отдел контроля магической среды. Жар-птица. Допуск категории А».

Под крылом — планшет из зачарованной бересты. На поясе — блокнотик в кожаном переплёте, карандаш и маленький футляр, в котором что-то подозрительно позвякивало.

— Инспектор Небесной Канцелярии, — произнесла она голосом, который резал воздух, как нож масло. — Жар-птица. Можно просто «инспектор».

Еремей поклонился. Каравай дрогнул в руках.

— Хранитель чащи Еремей. Можно просто… Еремей. Или Леший. Как удобнее.

— В документах вы проходите как «Хранитель чащи Еремей», — отчеканила Жар-птица. — Будем придерживаться документов.

Она опустила взгляд на каравай. Её вертикальные зрачки сузились.

— Что это?

— Хлеб-соль, — сказал Еремей. — По традиции. Встреча гостя.

— Хлебобулочное изделие сертифицировано? Имеется документ о происхождении муки? Санитарный сертификат? Разрешение на выпечку?

Еремей открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Мука из желудей, — сказал он. — Жёлуди с этого дуба. Дубу четыреста лет. Он вообще памятник природы.

— Памятник природы должен быть внесён в реестр, — Жар-птица уже держала блокнотик и что-то строчила. — Номер в реестре?

— Какой номер? — Еремей растерялся. — У дуба нет номера. Он дуб.

— Без номера памятник природы не является памятником, — отрезала Жар-птица. — Это самозахват статуса. Замечание номер один.

Она достала блокнотик и записала. Еремей вытянул шею, пытаясь заглянуть. Жар-птица прижала блокнотик к груди.

— Это внутренняя документация, — сказала она ледяным тоном. — Ознакомление не предусмотрено.

— А что предусмотрено? — не выдержал Еремей.

— Проверка. В соответствии с регламентом 17.3-бис. Начнём с обхода территории.

Она взмахнула крылом, и планшет засветился. На берестяной поверхности проступили строки: «Маршрут №1. Мухоморье. Родник. Болото. Овраг. Отчёт по форме 4-В».

— Ведите, Хранитель, — скомандовала она.

Еремей вздохнул, поставил каравай на пенёк (бельчонок немедленно спикировал на него сверху) и побрёл в сторону Мухоморья. Жар-птица плыла следом, не касаясь земли, и тишина вокруг неё стояла такая, будто лес сам боялся ляпнуть что-то не то.

— —

Заметка на полях:

«Она спросила сертификат на хлеб. На ХЛЕБ. Я его из желудей пёк. Жёлуди упали с дуба. Дуб вырос из земли. Земля — она вообще чья? Канцелярии? Может, мне ещё на воздух сертификат попросить? Или на дождь? „Уважаемая Канцелярия, прошу выдать документ, подтверждающий, что дождь в моём лесу является мокрым“. Идиотизм».

Глава 3. Экскурсия

Остановка первая: Мухоморье

Мухоморье встретило их во всей красе. Поляна, усыпанная грибами всех размеров: от крошечных, только проклюнувшихся из земли, до здоровенных, с тарелку величиной. Красные шляпки в белую крапинку сияли на солнце. В центре поляны на самом большом мухоморе сидел Лось и задумчиво жевал. Завидев процессию, он перестал жевать и начал думать — что, учитывая скорость его мыслительного процесса, означало, что заговорит он минут через пять.

— Мухоморье, — объявил Еремей с гордостью. — Аптека леса. Лось голову лечит. Заяц храбрость пьёт. Лиса после неудачной охоты нервную систему успокаивает. Всё натуральное, без химии.

Жар-птица сверилась с планшетом.

— Согласно реестру психоактивных веществ, мухоморы относятся к категории «В» — ограниченный оборот. Требуется лицензия. Где лицензия?

— Какая лицензия?! — Еремей всплеснул руками. — Они сами растут! Я их не сажаю! Они вот — из земли! Земля их рожает!

— Самопроизвольное произрастание не освобождает от лицензирования, — отчеканила Жар-птица. — Если гриб растёт — значит, кто-то должен нести за него ответственность.

— Кто?! Господь Бог?!

— В рамках моей компетенции — вы.

Еремей заскрипел зубами. Жар-птица записала в блокнотик.

Лось наконец дожевал и открыл рот:

— М-м-м-м…

— Что? — Жар-птица уставилась на него.

— М-м-м-м… — продолжал Лось.

— Он говорит: «Мухоморы хорошие. Голова прошла», — перевёл Еремей.

— Данное заявление не имеет юридической силы, — отрезала Жар-птица. — Лось не является сертифицированным дегустатором.

Лось обиделся. Медленно, со вкусом. Сначала нахмурился (это заняло минуту). Потом развернулся (ещё минута). Потом ушёл в лес, и каждый шаг его звучал как оскорблённое молчание.

— —

Заметка на полях:

«Лось теперь обижен. На триста лет вперёд. Жар-птица сказала, что он „не является сертифицированным дегустатором“. Лось, между прочим, жрёт мухоморы уже двести лет. У него иммунитет к любым ядам. Он может сожрать то, от чего слон сдохнет. А эта… с бейджиком… будет мне рассказывать про сертификаты. Тьфу».

— —

Остановка вторая: Родник

Родник бил из-под корней древней берёзы. Вода была прозрачной до такой степени, что её можно было не заметить, если бы не тихое журчание. Еремей зачерпнул ладонью, отпил и блаженно зажмурился.

— Родник Святой Берёзы, — сказал он. — Вода живая. Пьёшь — и сто лет живёшь. Проверено.

Жар-птица наклонилась, всмотрелась. Достала из футляра на поясе какой-то приборчик — стеклянную трубочку с делениями. Опустила в воду. Подождала. Вынула. Сверилась с планшетом.

— Магический фон воды — 5,2 единицы. Норматив — 6,8. Не соответствует.

— Как это — не соответствует?! — Еремей чуть не поперхнулся. — Она всегда такой была! Пятьсот лет! Ещё мой дед из неё пил!

— Возможно, ваш дед не имел должных измерительных приборов, — парировала Жар-птица. — Кроме того, отсутствует документ о святости источника. Кто проводил освящение? Имеется ли протокол?

— Никто не проводил! — заорал Еремей. — Она сама святая! Она из земли такая течёт!

— Самосвятство не признаётся, — холодно сказала Жар-птица. — Замечание номер… — она заглянула в блокнотик, — номер одиннадцать.

— Как одиннадцать?! — ахнул Еремей. — Вы же только что записывали номер один!

— Пока вы говорили, я мысленно внесла ещё девять, — объяснила Жар-птица, не поднимая глаз.

Еремей замолчал. С этой логикой спорить было невозможно.

— —

Заметка на полях:

«Она сказала — „самосвятство“. Это теперь мое любимое слово. Самосвятство. Надо запомнить. Буду использовать при случае. „Водяной, ты чего брагу без спросу гонишь? Это самосвятство!“ Звучит. Жаль только, что родник теперь „не соответствует“. Пятьсот лет соответствовал, а сегодня перестал. Наверное, у воды настроение плохое. Или у прибора».

— —

Остановка третья: Болото. Кикимора.

Болото встретило их запахом тины и лёгким туманом. Кикимора как раз была при деле: стояла на кочке, раскинув руки-прутики, и напускала вечернюю дымку. Туман стелился над водой, густой, перламутровый, подсвеченный закатным солнцем. Выглядело это так красиво, что даже Еремей, видавший болото тысячу раз, засмотрелся.

— Кикимора, — представил он. — Наш специалист по туманам. Триста лет стажа. Лучшие туманы в губернии.

Кикимора, заметив гостей, прервала работу и поклонилась. Вид у неё был взволнованный — Еремей накануне предупредил, что придёт проверка.

— Здрасьте, — сказала Кикимора. — Вот, туманю помаленьку…

Жар-птица уже держала приборчик над водой.

— Влажность тумана — 94%. Норматив — 87—90%. Превышение.

— Так это ж хорошо! — встряла Кикимора. — Чем влажнее, тем туманнее! Туманистей? Туманистее?..

— Кроме того, — перебила Жар-птица, не слушая, — не обнаружено разрешение на туманную деятельность. Лицензия на напускание атмосферных явлений отсутствует. Квалификационный сертификат? Диплом?

— Какой диплом?! — Кикимора всплеснула руками, и с них полетели капли. — Я триста лет тумАню! Я самородок!

— «Самородок» — не квалификация, — отрезала Жар-птица. — В соответствии с регламентом, для напускания туманов требуется пройти обучение в аккредитованном учреждении и получить документ государственного образца.

Кикимора села на кочку. Глаза её наполнились слезами — мутными, болотными, но совершенно искренними.

— Я не могу учиться, — прошептала она. — Я старая. Я даже буквы путаю. «Туман» пишу с двумя «м»…

— С двумя «м» — это неправильно? — шёпотом спросил Еремей.

— Отстань, — всхлипнула Кикимора. — Ты тоже с двумя «м» пишешь.

Жар-птица записала что-то в блокнотик — видимо, пункт о неграмотном персонале.

— —

Заметка на полях:

«Кикимора теперь рыдает. Говорит — уволится и уйдёт в город, в дворники. „Там, — говорит, — туманы не нужны, только метла“. Жар-птица разбила сердце старухе. А у Кикиморы, между прочим, лучшие туманы в области. Да, влажность выше нормы. Но они красивые! У них душа! Хотя в регламенте про душу, наверное, ничего нет. Надо будет глянуть».

— —

Остановка четвёртая: Водяной

Водяного они нашли на обычном месте — он сидел на коряге посреди болота, свесив ноги в воду, и держал в лапах бочонок. Завидев делегацию, он широко улыбнулся и помахал рукой.

— О! Комиссия! — закричал он радостно. — Проходите, садитесь! Браги хотите?

— Водяной, — процедил Еремей сквозь зубы. — У нас проверка. Веди себя прилично.

— А я и веду! — обиделся Водяной. — Я ж не просто так пью. У меня мероприятие. Дегустация. Оценка качества местной продукции.

Он подмигнул Жар-птице. Та осталась неподвижна.

— Производство алкогольной продукции на территории лесного массива, — произнесла она ледяным тоном, — требует наличия лицензии, акцизных марок и сертификата качества.

— Всё есть! — радостно заявил Водяной и нырнул под корягу. Вынырнул он с мятой бумажкой, на которой было коряво написано: «Лицензия. Дана Водяному на производство браги. Качество — отличное. Подпись — Водяной».

Жар-птица посмотрела на бумажку. Потом на Водяного. Потом на Еремея.

— Это не лицензия.

— Как это — не лицензия?! — возмутился Водяной. — Там же написано: «Лицензия»!

— Это написано от руки. На бересте. И подписано вами же.

— А кто ещё мне лицензию выдаст? — Водяной развёл лапами. — Канцелярия, что ли? Так Канцелярия в такую даль не ездит! У нас тут самоуправление!

— Самоуправление не предусмотрено регламентом, — отрезала Жар-птица. — Замечание номер… — она заглянула в блокнотик, — номер двадцать четыре.

— Сколько?! — Еремей схватился за голову.

— Двадцать четыре, — повторила Жар-птица. — Из них четырнадцать — лично ваши, Хранитель. Десять — общие.

— А десять общих — это какие?

— Отсутствие плана эвакуации при лесном пожаре, — начала зачитывать Жар-птица. — Отсутствие огнетушителей. Отсутствие стенда с информацией о технике безопасности…

— Какой стенд?! — взвыл Еремей. — У нас лес! Тут деревья! Кто будет читать стенд?! Дятел?!

— …отсутствие книги жалоб и предложений, — продолжала Жар-птица, не обращая внимания. — Отсутствие уголка потребителя. Отсутствие…

— Потребителя?! — Еремей уже почти рыдал. — Какие тут потребители?! Грибники, что ли?!

— Грибники являются потребителями лесных ресурсов, — подтвердила Жар-птица. — Они имеют право знать, куда жаловаться.

Водяной, пользуясь моментом, приложился к бочонку. Кикимора всё ещё сидела на кочке и писала в уме заявление об уходе. Еремей стоял с видом человека, который только что узнал, что его триста лет жизни — это сплошное нарушение регламента.

— —

Заметка на полях:

«Уголок потребителя. Она сказала — уголок потребителя. В лесу. Где ближайший потребитель — за семь вёрст, и тот грибник с компасом, который третий час не может выйти к деревне. Я должен повесить стенд. „Уважаемый грибник! Если вас не устраивает качество эха — обратитесь в Канцелярию. Если мухомор оказался недостаточно галлюциногенным — пишите жалобу. Бланки — у Лося“. Бред. Но если это поможет…»

Глава 4. Кризис

Вечер опустился на лес, как мокрая тряпка — тяжело, душно, без намёка на прохладу. Еремей и Жар-птица сидели у дупла. Точнее, Еремей сидел на пне, а Жар-птица висела в воздухе напротив, скрестив крылья на груди. Блокнотик лежал у неё на коленях, раскрытый, весь в мелких строчках. Планшет светился, подгружая какие-то цифры.

— Предварительные итоги, — сказала Жар-птица. — Общее количество замечаний: тридцать семь.

Еремей не ответил. Поганка на плече съёжилась до размеров горошины. Бельчонок, прибежавший было за вечерней порцией орехов, оценил обстановку и ретировался.