Бесплатный фрагмент - Путешествия и приключения маленького барона Трампа и его удивительного пса Бульджера

МАСТЕРУ

ЭДВАРДУ ГОЛД ДЖОНСТОНУ,

ОДНОМУ ИЗ ПЕРВЫХ ПОЧИТАТЕЛЕЙ

МАЛЕНЬКОГО БАРОНА ТРАМПА,

ЭТА КНИГА БЛАГОДАРНО ПОСВЯЩАЕТСЯ.

ОТ РЕДАКТОРА

Перед вами — книга, которую невозможно спутать ни с какой другой. Ингерсолл Локвуд, забытый гений американского абсурда, написал её в 1890 году, и с тех пор она ждала своего читателя: того, кто не боится ни гротеска, ни старомодных острот, ни баронов ростом в три фута с псом, который умнее половины министров.

Наша задача была деликатной: сохранить неповторимый голос маленького барона Трампа — его напыщенную серьёзность, его ироничные отступления, его восточную пышность там, где речь идёт о предках-крестоносцах, и его трогательную нежность, когда он говорит о Бульджере. Мы не стали «упрощать» Локвуда для современного читателя. Мы лишь слегка причесали самые капризные фразы, убрали повторы, которые возникали из-за особенностей викторианской периодики, и разбили длинные главы на удобные подглавы. Ни одна сцена, ни один диалог, ни одна странная деталь — от чихательных приветствий до суда над собакой в Китае — не были выброшены или переписаны.

Читайте медленно. Смакуйте абсурд. И помните: где-то в параллельной вселенной маленький барон Трамп и его удивительный пёс Бульджер всё ещё путешествуют, а мы имеем честь пересказать лишь малую часть их приключений.

С неизменным почтением к читателю и к автору,

Литературный редактор

Глава I

Краткий рассказ об одном из прославленных предков маленького барона, прозванном «Рыцарем без рук». Его удивительная сила и отвага. Как он последовал за Ричардом Львиное Сердце на Восток. Блестящие подвиги на поле боя под стенами Яффы. Женитьба в присутствии Саладина и Львиного Сердца.

Я происхожу из одного из древнейших и благороднейших семейств Северной Германии — славящегося своей доблестью и любовью к приключениям.

Один из моих предков, едва разменяв третий десяток, как-то утром услышал за отцовским столом, что великий английский король Львиное Сердце собирается вести войско против неверных.

— Благородный родитель! — воскликнул юноша, вскакивая с места. Глаза его горели, щёки пылали. — Позволь и мне присоединиться к крестоносцам и помочь уничтожить врагов нашей святой веры.

— Увы, бедное дитя! — ответил отец, бросая сострадательный взгляд на сына, который по странной причуде природы родился без рук. — Ты не создан для тех ужасных битв, что ждут нашего кузена Львиное Сердце. Тебе нечем владеть боевым мечом, нечем опустить копьё. Это было бы убийством — посылать твоё беззащитное тело под занесённый ятаган беспощадного мусульманина. Сын мой, выкинь эти мысли из головы, обратись к поэзии и философии. Своей учёностью ты приумножишь славу нашего рода.

— Нет, благородный родитель, выслушай! — горячо возразил юноша, и взор его был красноречив. — Правда, природа отказала мне в руках, но она не так жестока, как кажется: в награду она дала моим ногам силу великана. Неужто забыл, как в прошлом месяце я одним ударом каблука своего охотничьего сапога завалил дикого вепря?

— Помню, — ответил старый барон с улыбкой. — Но…

— Прости, что перебиваю, отец, — продолжал молодой человек. — Я пойду в бой вдвойне вооружённым: к каждому стремени я приделаю по мечу, и горе тому мусульманину, что осмелится встретиться со мной на поле брани.

— Тогда ступай, сын мой! — воскликнул старый барон, и слёзы заструились по его иссечённым шрамами щекам. — Ступай, присоединяйся к нашему венценосному кузену Львиное Сердце. И если ты, безрукий, сможешь выдержать ярость неверных, имя Трампов озарится новой славой, и в этом родовом зале повесят портрет «Рыцаря без рук», на который во все времена будут смотреть с изумлением все любители доблестных деяний.

Радости моего юного предка не было границ.

Едва успев сделать необходимые приготовления к пути, с горсткой верных слуг он выехал из замкового двора под ликующие крики тысяч прекрасных дам, собравшихся из соседнего города пожелать доброго пути «Рыцарю без рук».

Лишь в знаменитой битве под стенами Яффы моему предку представился случай явить миру свою храбрость, необычайную силу и неудержимую ярость натиска.

Ни один, ни пятеро, ни десятеро простых солдат не осмеливались встать на пути «Рыцаря без рук».

Целые эскадроны в ужасе отступали перед этим таинственным мстителем за попранное христианство, который без единой кисти рук разил воинов-мусульман подобно тому, как буря клонит наземь колосья.

Снова и снова Саладин посылал цвет своего войска против «Рыцаря без рук», чья сила и отвага уже вселили ужас в сердца суеверных солдат. Мусульманский воин, сам не ведая, какая участь его ждёт, бросался на моего предка с занесённым ятаганом, и тогда «Рыцарь без рук» одним ударом меча, прикреплённого к стремени, разрубал грудь коня врага, а затем затаптывал неверного насмерть, когда тот падал на землю.

Наступил полдень.

Саладин, наблюдая с возвышенности за ходом битвы, с тревогой следил за чудовищным избиением самого цвета своего воинства.

Имя, звание и национальность моего юного предка уже были поведаны предводителю мусульман.

— Ла илаха илля-Ллах, Мухаммад расулу-Ллах! — воскликнул он, поглаживая бороду. — Блажен тот, кто может назвать этого воина-христианина своим сыном! Сколько же детей Пророка он погубил сегодня?

— Шестьсот пятьдесят девять, — был ответ.

— Шестьсот пятьдесят девять, — эхом отозвался Саладин. — А ведь всего лишь полдень!

Когда же наступила ночь, число это возросло до тысячи и семи.

Услышав о страшном дневном труде «Рыцаря без рук», великое сердце Саладина истекло кровью, но и он не мог сдержать своего восхищения перед столь дивной доблестью и умением.

— Ступайте! — воззвал великодушный вождь неверных. — Ступайте, возьмите из моего дома прекрасную рабыню Когилат — ту, что с очами цвета блестящего чёрного камня, само воплощение грации и цвет царственной красоты. Приведите её к «Рыцарю без рук» с царским приветом от Саладина: его доблесть делает его моим братом, пусть он даже и гяур. Ступайте!

Когда прекрасную Когилат привели к моему юному предку и объявили, что Саладин послал её ему в дар вместе с царским приветом как знак уважения к столь юному и столь отважному воину, первой мыслью христианского юноши было с негодованием прогнать её прочь.

Но в этот миг Когилат подняла свои большие блестящие глаза и устремила их прямо в лицо молодого человека.

Сердце человеческое не выдержало бы такого.

Повелительным жестом отослав её свиту из шатра, он приблизился к ней с почтительным видом и сказал:

— Когилат, странная судьба послала тебя ко мне. Посланник великого Саладина поведал мне о твоей добродетели, твоём добронравии и твоём одарённом уме, который хранит в себе самые восхитительные образы и столь же полезные знания. Он сообщил мне, что ты ведёшь свой род напрямую от той знаменитой принцессы вашей земли, Шахерезады, что на протяжении тысячи и одной ночи так пленяла разум султана Индии игрой своего блестящего воображения, что он отказался от своего страшного замысла мести. Как думаешь, Когилат, сможешь ли ты забыть своего ложного бога и возлюбить лишь Единого Истинного?

— Да, мой господин, — прошептала кроткая Когилат. — Если такова будет воля моего господина.

Улыбка озарила красивое лицо моего юного предка. Ему бы хотелось встретить чуть больше сопротивления при обращении прекрасной неверной в истинную веру, но как он ни вглядывался в её прекрасное лицо — долго и пристально, ища хоть признака коварства, — он не увидел ничего.

— Хорошо, Когилат, — продолжил он. — А теперь ответь мне от чистого сердца: готова ли ты стать моей женой по обрядам христианской церкви и законам моей родной земли?

И снова прекрасная Когилат ответила:

— Да, мой господин. Если такова будет твоя воля.

На следующий день было объявлено перемирие. И в присутствии двух великих предводителей враждующих армий — Львиное Сердце и Саладина, каждого в окружении великолепной свиты, — моего юного предка и принцессу Когилат обвенчал королевский исповедник. «Рыцарь без рук» возвышался над толпой в своей сверкающей кольчуге подобно колонне из полированного серебра. Когда же он подошёл к своей черноокой невесте, зажав обручальное кольцо в губах, оба войска потрясли землю могучим ликующим кличем.

Саладин погладил бороду. Львиное Сердце осенил себя крестным знамением.

Не прошло и получаса, как вожди вернулись в свои лагеря, и война вновь принялась за своё ужасное дело разрушения.

Именно этому союзу моего прославленного предка, «Рыцаря без рук», с мусульманской девой я обязан тем почти восточным богатством фантазии, которым обладаю.

Глава II

Старый барон не уверен в точном месте моего рождения. Почему — станет ясно позже. Мои родители в то время путешествовали по Африке. Замечательное восхождение старого барона на Лунные горы. Чудесное спасение из непроницаемого тумана. Как это удалось. В стране мелодичных чихателей. Всё, что там случилось. Как король мелодичных чихателей с великой честью проводил моих родителей в свой дворец и как он с ними обходился.

Хотя в моей власти удовлетворить любопытство читателей относительно того, в какой именно части света я впервые увидел тьму (ибо родился я ночью), но что касается точного места моего появления на свет — увы, я могу лишь повторить слова отца, когда его спрашивали об этом.

— Сын мой, — говорил он, — даже будь я на смертном одре, я бы только и смог сказать, что ты родился либо в центре великого озера, либо на острове, либо на полуострове, либо на вершине очень высокой горы, как я тебе не раз объяснял.

Так что пусть пока, благосклонный читатель, тебе будет довольно знать: в час моего рождения мои родители путешествовали по Африке; мой отец только что совершил одно из чудеснейших восхождений в истории — а именно, поднялся на высочайшую вершину Лунных гор; проводники бросили его, когда он достиг особенно опасного участка; но он пошёл дальше без них и достиг вершины после нескольких дней ужасных лишений, страдая от голода и жажды — ибо у той атмосферы есть особенность: после определённой высоты мышцы лица и горла немеют, и несчастный путешественник погибает от голода или жажды, даже находясь в виду сочных плодов и прохладной прозрачной воды.

Воссоединившись с моей матерью (которая сопровождала его так высоко, как только могли ступать лучшие мулы), они двинулись, как им казалось, обратно в ту долину, откуда начали путь.

Тут их окутал непроницаемый туман, и вскоре они безнадёжно и беспомощно заблудились.

На третье утро туман стал ещё плотнее — сомкнулся вокруг, как саван, почти совсем погасив дневной свет.

Когда отец бродил ощупью, он наткнулся на двух вьючных животных, которые помогали ему на более лёгких участках подъёма. Те мирно пощипывали сладкие нежные кусты, росшие на склоне.

И тут отцу пришла идея. Рождённая тем отчаянием, которое заставляет человека долго и упорно думать, прежде чем лечь и умереть.

Он рассудил так: если позволить этим животным наедаться досыта всякий раз, как у них разыграется аппетит, они с радостью останутся здесь, особенно видя вокруг такие отличные пастбища и полное избавление от трудов. Но пусть они почувствуют голод — а лучше, как его острый зуб вонзится им в потроха, — и мысли их сразу вернутся к дому, к хозяевам, к кормушкам, и они не замедлят отправиться в ту деревню, где им положено быть.

С энергией отчаяния отец наспех завязал им морды куском парусины — так, чтобы они не могли ни пастись, ни пить, — и замер в ожидании, затаив дыхание, ибо слёзы и стоны моей бедной матери, силы которой быстро таяли, раздирали ему душу.

Через несколько часов животные поднялись на ноги и забеспокоились. Ещё через час голод их так усилился, что они делали отчаянные попытки поесть — отец легко понял это по рывкам верёвки, которую привязал к их уздечкам.

После четвёртого часа наступила долгая тишина: казалось, животные размышляли, какой путь избрать.

Настал пятый час.

Мать, обессилевшая и усталая, забылась сном на руках у отца. Вдруг верёвки натянулись. Отец нежно разбудил свою спутницу, шепнув несколько слов утешения.

Верёвки натянулись снова.

Родители поднялись на ноги, вглядываясь в густоту непроницаемого тумана, который скрывал их друг от друга.

Тсс! Животные снова двинулись. Внезапным порывом — словно их умы наконец разрешили задачу, мучившую их несколько часов, — звери с громким фырканьем повернули от того места, ломясь сквозь кустарник, и заставили моих родителей развернуться.

Очевидно, между выводами их ума или инстинкта царило полное согласие, ибо ни разу они не разошлись в стороны и не остановились, разве что когда отец их сдерживал.

И так мои дорогие родители были спасены!

Весь тот день и часть следующего они брели своим унылым путём. Наконец туман поднялся, и отец сразу понял: хоть животные и ведут их к человеческому жилью, это не та земля, откуда он вышел, начав свой путь к горной вершине.

Тропа стала настолько отчётливой, что отец снял с животных импровизированные намордники и позволил им утолить голод, что те и сделали с величайшим наслаждением. Мать так обессилела, что без сил опустилась на землю. Освежив её глотком родниковой воды и соком дикого винограда, отец наскоро приготовил ложе из мягкой листвы, на которое оба с радостью и бросились после долгого и утомительного перехода.

Они быстро погрузились в глубокий и сладостный сон. Сколько проспали на своём лиственном ложе — не знали.

Без сомнения, много долгих часов, ибо когда проснулись, голод уже грыз их желудки. Они бы тотчас принялись собирать плоды, если бы их уши внезапно не поразили самые необычайные звуки.

Они протёрли глаза, огляделись, взглянули друг на друга — решили, что это шутит какой-то весёлый обманщик из сновидений.

Но нет; они бодрствовали и полностью владели рассудком. Странные звуки послышались снова — на этот раз ближе и отчётливее.

Они то нарастали, то затихали, то вздымались, то угасали.

Звуки были отрывистыми, резкими — и в них слышалась странная музыка.

Всё ближе и ближе. Всё громче и громче.

— Дикие звери? — шёпотом спросила мать, скорее не спрашивая, а ища подтверждения.

— Нет, — ответил отец. — Разве что людей можно назвать зверьми за их дикость.

— Внемли ещё! — прошептала мать.

Сомнений больше не оставалось. Словно хор множества голосов — пронзительных и свистящих, низких и ворчливых, мягких и музыкальных, хриплых и гортанных, — но все в какой-то грубой и дикой гармонии, сливаясь в едином мощном потоке, то тихом и едва слышном, то вдруг разражающемся свирепой и, казалось бы, угрожающей силой, певцы, горлопаны, завывалы — кто бы они ни были — ворвались в долину внизу дикой, но всё же упорядоченной нестройной толпой.

Это были люди в дикарских одеждах, с раскрашенными лицами, с дубинками, небрежно перекинутыми через плечо. И останавливаясь, и двигаясь вперёд, они не переставали вести свою дикую и таинственную песнь — отрывистую, резкую, порывистую, точно тысяча человек только что дружно и обильно чихнули, зачерпнув из тысячи табакерок.

— Спаси меня, муж! — воскликнула мать с побелевшим лицом. — Эти дикие дети леса подвергнут нас ужасным пыткам.

По лицу отца разлилась улыбка — такая мягкая, такая спокойная, что она не могла не ободрить.

— Никогда не бойся! — сказал он. — Я знаю их, я искал их! То, в чём было отказано многим путешественникам сильнее и смелее меня, чудеснейшим образом даровано члену семьи Трампов. Когда мы вернёмся в Европу, каждый монарх, каждое учёное общество поспешит прикрепить медаль на мою грудь, ибо, дорогая жена, твой муж — первый белый человек, ступивший в землю…

— В землю… — эхом отозвалась мать, подаваясь вперёд и сжимая его руку.

— …Мелодичных Чихателей!

— Мелодичных Чихателей? — переспросила мать с широко раскрытыми глазами, и во всех чертах её лица поселились изумление и веселье.

— Мелоди…

Но она не смогла продолжить. К бесконечному удовольствию отца, на неё напал сильнейший приступ чихания. Чихи неслись так часто, что звучали в точности как маленький паровоз на полном ходу.

Наконец приступ, казалось, прошёл.

— Мелоди… — тщетно; до второго слога она не добралась.

И тут, в свою очередь, начал чихать отец — сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее.

Как ни странно, их чихание вскоре начало подчиняться местным законам и полностью влилось в общий ритм, соблюдая такт, как ни старались они этому помешать.

— Так знай же, дорогая жена, — воскликнул отец, тяжело дыша после того, как его приступ закончился, — что те странные люди, что раскинулись на зелёной траве внизу, и есть «Мелодичные Чихатели». Они не только совершенно безвредны, но и удивительно кротки, добры и миролюбивы. Не бойся их! Их дубинки — только для дичи.

— Но почему… — начала мать осторожно, боясь нового приступа.

— Я понял тебя, — ответил отец. — Слушай. Знай, что в этой долине и в тех, что ниже, воздух всегда наполнен мириадами крошечных насекомых. Даже самый сильный микроскоп едва докажет твоим глазам, что они действительно существуют. С незапамятных поколений эти мирные варвары подвержены тем щекочущим ощущениям, которые только что испытали мы с тобой…

Тут моя бедная родительница снова принялась чихать — ровными, музыкальными каденциями, то взлетая, то опускаясь, то глубоко, то пронзительно, то всё быстрее и быстрее, то медленнее и медленнее, пока вновь не воцарилась тишина.

— …испытали, — продолжил отец, — и это сделало чихание таким же лёгким, как дыхание. Пользуясь результатами, которые они скоро поняли как неизбежные, эти дети природы не замедлили отложить обычную речь и буквально заговорить чиханием!

— Для них чих может иметь столько интонаций, столько оттенков, что они без труда выражают все необходимые чувства и ощущения — по крайней мере, необходимые в их нехитрой жизни, как ты вскоре увидишь.

Здесь моя бедная мать хотела бы выразить своё изумление, но не смела и рта открыть.

— Идём, дражайшая супруга, — весело воскликнул отец. — Мужайся! Спустимся в эту прекрасную долину, ибо пока мы стоим лишь на границе «Страны мелодичных чихателей», которая на их мягком музыкальном языке называется Ля-а-а-пчхи-ля.

Произношение этого слова снова погрузило моих бедных родителей в самый настоящий чихательный ураган, но, ничуть не смутившись, они направились навстречу туземцам, которые при первом же взгляде пали ниц и несколько мгновений издавали низкий, жалобный гул чихов, уткнув носы в траву.

Однако постепенно отцу удалось убедить их, что и он настроен столь же мирно.

Тогда Мелодичные Чихатели исполнили самый странный и притом приятный танец радости: их ноги отбивали такт в полном согласии с чихательным хором.

Как позднее узнал отец, танец выражал их глубокую благодарность «белым духам» за то, что те не съели их заживо.

Затем началось торжественное шествие домой. Отец шёл рука об руку с королём Чью-чью-лё, а мать сопровождали два десятка или больше его жён; любимую королевского дома звали Чью-ля-а-а-а-а, и каждая следующая — в зависимости от того, насколько низкое место она занимала в королевской привязанности, — имела имя всё короче, пока наконец «Чью-ля» не стало означать не больше, чем простая служанка.

Отец обнаружил, что деревни Мелодичных Чихателей — из-за частых и сильных наводнений от сети рек, которые полностью отрезают их землю от внешнего мира, — состоят из домов, построенных на деревьях или на высоких сваях.

Его и мать поселили в одном из самых просторных королевских жилищ; к ним приставили столько рабов и прислужников, что негде было повернуться.

К великому своему огорчению, отец отослал несколько сотен прочь — хотя бы для того, чтобы подобраться к матери поближе и разговаривать не на крике, — а затем передал королю Чью-чью-лё, что им обоим понадобится по меньшей мере неделя совершенного покоя и тишины, чтобы восстановить здоровье и силы после ужасных страданий на склонах Лунных гор.

Глава III

Моё рождение. Старый барон читает мой гороскоп. Рождение Бульджера. Старый барон надевает грязевые башмаки и отправляется на прогулку. Что он обнаруживает. Моя удивительная ранняя зрелость. Моя любовь к Бульджеру. Моё ужасное падение в грязевое озеро. Как мелодичные чихатели в своих грязевых башмаках пытались меня спасти. Их неудача. Бульджер приходит им на помощь. Как меня откопали и вернули матери. Замечательное действие тёплой грязи на мою голову и мозг. Мелодичные чихатели меня боятся. Моя любовь к арифметике и языкам. Наше прощание с мелодичными чихателями и возвращение домой. Как я рассчитал своих учителей и как старый барон заставил их заплатить за те уроки, которые я дал им. В этом месте рука моя дрожит, и чернила неровно ложатся из-под пера.

Я собираюсь записать события, которые, я уверен, читатель согласится со мной назвать самыми интересными в моей странной и богатой жизни. Возможно, следовало бы сказать: самыми интересными для меня. Ибо, благосклонный читатель, одно из этих «событий», упомянутых выше, — это не что иное, как моё рождение в этот великий и прекрасный мир — мир, полный удивительных вещей и ещё более удивительных существ, как вы скоро увидите, когда я продолжу свой рассказ.

Я родился в середине лета, в ночную пору.

Десять тысяч звёзд мерцали над колыбелью этого жалкого, крошечного, беспомощного комочка плоти. Но ярче всех, словно багровый факел, пылающий в небесах, Сириус, Пёсья звезда, сиял надо мной!

Мой отец взглянул на небо и, улыбнувшись, прошептал:

— Маленький странник, ты навсегда останешься любителем собак. Твоя улыбка будет им радостью, твои слова — музыкой, и в каком-нибудь четвероногом существе их породы ты обретёшь своего лучшего, вернейшего, истиннейшего друга.

И словно чтобы запечатлеть истинность отцовских слов, в тот же миг из соседней комнаты раздался крик матери-собаки, и одна из королевских жён по имени Чью-ля-а-а вбежала ко мне с корзиной крошечных щенков. Отец со смехом схватил плетёную колыбель этого новоприбывшего семейства и, подняв её предо мной, воскликнул:

— Выбирай, маленький барон, выбери себе друга и спутника.

Я протянул свою крошечную младенческую руку, и она опустилась на того, у кого была особенно большая голова.

— Ха-ха! — рассмеялся отец. — Ты сделал хороший выбор, маленький барон. У того, кого ты выбрал, так много мозгов, что голова у него буквально bulges [пучит]!

И когда мой младенческий язык попытался справиться с этим словом, оно исказилось в «Бульджер». Так случилось, что мы с Бульджером отправились в жизненный путь почти одновременно!

На следующий день отец обнаружил, что вода за ночь начала спадать; взглянув вниз с нашего высокого жилища, он увидел, что теперь оно стоит, очевидно, в центре довольно обширного острова. После завтрака, согласно местному обычаю, отец надел пару деревянных башмаков короля Чью-чью-лё — такие носили все мелодичные чихатели, когда пытались передвигаться по поверхности мягкой грязи, оставшейся после наводнения.

Эти деревянные башмаки чрезвычайно легки, хотя и столь же длинны и широки, как снежные ступни. Подошвы у них отполированы, и благодаря маслянистости местной почвы владелец может скользить по грязи с той же быстротой, что и бегун на снежных ступнях.

После нескольких часов прогулок вверх и вниз по склонам отец вернулся со странным известием: их жилище, без сомнения, до того как вода спала, находилось в озере; но постепенно, по мере отступления вод, образовался остров, который чуть позже превратился в полуостров, а тот, в свою очередь, при дальнейшем спаде — в вершину горы с пологими склонами. Так что, как он докладывал матери, до самой смерти он не сможет сказать, родился ли его сын в озере, на острове, на полуострове или на горной вершине. Этот факт чрезвычайно огорчал его, ибо, как и все члены его семьи, он испытывал величайшую гордость, записывая важные события с педантичной точностью, вплоть до мельчайших подробностей.

В отличие от большинства младенцев, которые, кажется, довольствуются тем, что проводят первые полгода жизни во сне, еде и плаче, я с самого начала проявлял самую удивительную раннюю зрелость.

Когда мне было всего несколько недель от роду, хотя я ещё не умел говорить, я уже научился свистеть Бульджеру. Его умственное и физическое развитие, казалось, шло в ногу с моим, и большую часть времени он проводил, глядя в моё детское лицо с выражением, которое означало лишь одно:

«О, как я буду рад, когда этот маленький язычок развяжется и ты сможешь назвать меня Бульджером и приказать мне исполнить твою волю».

И ждать ему оставалось недолго.

Единственное, что в тот ранний период моей жизни доставляло мне наибольшую радость, — это солнечный свет.

В помещении я был капризным, раздражительным, но стоило мне выйти на открытый воздух — вся моя природа менялась. Я вдыхал мягкую, бальзамическую атмосферу с такой силой и удовлетворением, что приводил отца в восторг. Моё лицо светлело, глаза странствовали от долины к холму, от горной вершины к небу.

Вид большого мира повергал меня в такой экстаз радости, что мать забеспокоилась, не предвещает ли это какого-то великого зла, которое должно со мной случиться.

Но величественный барон лишь улыбался:

— Ничего не бойся, жена. Это всего лишь значит, что в этой маленькой голове для ребёнка её месяцев живёт удивительно деятельный ум.

Всякий раз, когда Бульджер слышал, как его маленький хозяин вскрикивает от радости при виде прекрасного мира, его охватывал приступ неистового лая, во время которого он прыгал вокруг меня с самыми бурными и чрезмерными проявлениями сочувствия.

Без сомнения, между нами существовала чудесная связь.

К моей матери — я чуть было не сказал «к ужасу» — однажды, когда она гуляла со мной на руках по широкой веранде, опоясывающей дворцы Чью-чью-лё, я попытался вырваться из её рук, крича по-немецки: «Лос! Лос!» (Пусти! Пусти!) Мне было всего два месяца, и громкий, энергичный тон, которым я произнёс это первое слово на родном языке матери, изрядно её напугал.

До того я, по-видимому, больше интересовался мягким и музыкальным языком моей королевской няни Чью-ля, на котором мог изъясняться довольно легко.

Примерно в это время со мной случилось происшествие, которое, хотя и не стало причиной, но сильно ускорило столь желанное для Бульджера и меня освобождение от родительских уз. Ибо с самого входа в этот мир что-то говорило мне, что я буду не просто не по годам развитым ребёнком, которого родители используют на светских сборищах, чтобы навести тоску на и без того унылых людей, взбираясь на стул или стол и цитируя стихи, словно попугай, с полудюжиной деревянных, отрывистых жестов. Нет — я буду подлинным героем, настоящим путешественником, который не боится бросить вызов буре, встретиться лицом к лицу с диким зверем или приструнить варварский народ так, чтобы он делал то, что ему велят.

У матери был обычай в прохладное время дня сидеть со мной на широкой веранде, пока она штопала отцовские чулки. Ибо, хотя она и была благородного происхождения, она в юности так привыкла к немецкой бережливости во всём, что теперь, даже став женой настоящего барона, не могла отказать себе в удовольствии делать вещи по-старому, по-доброму.

Так она сберегала отцу много пфеннигов, которые добрый человек раздавал достойной бедноте и ушёл в могилу, осыпанный их благословениями.

И вот в один такой день на мать напал внезапный приступ чихания, и к её невыразимому ужасу она выпустила меня из рук. Вниз, вниз упал я, врезавшись в мягкую грязь и исчезнув из виду.

Бедная женщина рухнула наземь, как свинец.

Величественный барон поднялся на ноги, и краска сбежала с его мужественных щёк.

Но Чью-чью-лё, который как раз наносил визит моему отцу, лишь улыбнулся.

— Бесчувственный варвар! — прогремел великий барон. — Неужели у тебя нет уважения к слезам отца, к агонии матери? Позор тебе! Лучше бы я никогда не ступал на твою землю!

Чью-чью-лё не проронил ни слова. Повернувшись с властным видом и поистине королевскими манерами к толпе слуг, он взмахнул рукой.

Быстрее мысли отряд мелодичных чихателей бросился к своим деревянным башмакам.

Прочь, прочь помчались они, словно чёрные летучие мыши на крыльях.

Барон увидел, что в своём ужасном горе позволил рассудку покинуть его, и с бледным лицом, опустив голову, стоял, поддерживая падающую в обморок жену.

Он чувствовал, он знал: его присутствие среди мелодичных чихателей в эту минуту только смутит их, помешает им и, возможно, запутает настолько, что все их усилия окажутся напрасны. Они же с детства привыкли к этим огромным деревянным башмакам, к передвижению по поверхности этой коварной грязи, и если чьи-либо человеческие руки способны вернуть ему сына, то это сделают их руки.

Итак, он шепнул несколько слов ободрения на ухо матери и продолжал стоять, как статуя, не сводя глаз с длинных верениц мелодичных чихателей, которые извивались вокруг гребня горы, чтобы достичь того места, где, как они полагали, я исчез.

Вооружённые лёгкими, широкими деревянными лопатами, их смуглые руки вздымались и опускались с чудесной точностью и размеренностью, отбивая такт музыкальным нотам их чихания — то мягкого и тихого, то вдруг разражавшегося дикой, галопирующей мелодией.

Вниз! Вниз! Вниз! И всё напрасно!

Никакого знака меня не было, чтобы обрадовать сердца моих бедных, сражённых горем родителей.

Но слышите!

Что это за пронзительный крик?

Это не человеческий голос.

Нет. Это лай Бульджера. Вернее, его скулёж.

Он наблюдал за отрядом мелодичных чихателей, чьи белые лопаты тщетно взлетали и опускались, просунув голову сквозь перила веранды.

Никто не был в силах умом и сердцем уловить значение этого жалобного скулежа.

Чью-чью-лё увидел, что его люди стоят, опершись на лопаты, и в их глазах — сомнение и колебание.

Король молчал.

Заговорил великий барон:

— О, не дай им остановиться! Жизнь моя, богатство, всё, что имею, — твои, добрый, милый Чью-чью…

Приступ чихания оборвал его мольбу.

Снова раздался крик Бульджера, и на этот раз король внял ему.

Слуга, заметив королевский кивок, поспешил привязать широкие деревянные чашки к лапам пса, и его отпустили на поверхность грязи.

Что такое человек с его хвалёным умом?

Они находились в десяти шагах или более от того места, где я исчез.

Скуля, лая и завывая поочерёдно, мой дорогой Бульджер поспешил к тому месту, где его безошибочное чутьё подсказывало ему, что его любимый маленький хозяин ушёл вниз.

Отряд мелодичных чихателей снова принялся за работу с удвоенной силой, их белые лопаты со странным эффектом сверкали на фоне черноты грязи.

Бульджер подбадривал их громким, радостным лаем.

Внезапно воздух пронзило чистое, звонкое, мелодичное «Чью-ю-ю».

Они заметили меня!

Благодаря редкой для моих месяцев предусмотрительности я успел зажать нос одной рукой, прежде чем достичь грязи, и таким образом спас свои лёгкие от наполнения.

Но сколь бесполезной была бы эта предосторожность, не приди мне на помощь мой верный Бульджер!

Его радость теперь не знала границ.

Мне показалось, что я уловил улыбку на залитом слезами лице старого барона, когда меня вынесли на веранду — больше похожего на оживший ком земли, чем на что-либо иное, ибо воздух вернул меня к жизни. Мои глаза были не только широко открыты — они оказались единственным чистым местом на всём моём теле.

Совершенно не обращая внимания на моё грязное состояние, моя нежная мать судорожно прижала меня к груди, и я искренне верю, что она прижалась бы губами к моей покрытой грязью голове и лицу, не увидь она широкую ладонь барона, поднесённую с подозрительной близостью, пока её материнское сердце изливалось в словах. Несколько тазов тёплой воды — и я снова стал собой.

Нет. Я больше никогда не был собой. Моё купание в тёплой грязи Ла-а-а-пчхи-ля произвело во мне замечательную перемену: оно остановило рост моего тела и направило все мои силы вверх — в мою голову и мозг.

За один короткий месяц моя голова почти удвоилась в размере.

Моё младенческое лицо и выражение исчезли!

И прежде чем народилась следующая луна, я превратился в живое чудо!

Не только размер моей головы был примечателен — из моих глаз лучился поразительный ум.

Бедные женщины страны Ла-а-а-пчхи-ля съёживались предо мной, точно перед существом из другого мира, а затем, постучав себя по лбу, приближались к матери и шептали:

— О, всемилостивейшая Чью-ля-а-а-а-а-а, Великий Дух ошибся и вложил сюда вместо одной души две!

А потом они изящно изгибали свои тела, пока лбы не касались ног матери, и удалялись, пятясь задом, как подобает самым благовоспитанным придворным дамам, каждая указывала на меня пальцем и широко раскрывала глаза, исчезая в дверях.

Вся сцена была столь гротескной, что я разразился хохотом.

Услышав это, бедные создания кубарем покатились друг через друга в безумных попытках выбраться из дома, на ходу вопя во всё горло:

— Спасите нас! Спасите! Он нас околдует!

— Маленький барон, — сказал отец тоном притворного гнева, — не следовало пугать дам двора короля Чью-чью-лё.

— Чью-пя! Чью-пя! (Идиотки! Идиотки!) — ответил я, подняв взгляд от грифельной доски, на которой решал арифметический пример, ибо я очень любил цифры.

Более того, мой отец уже научил меня сложению, показав, как выменивать ничего не стоящие стеклянные бусы на ценную слоновую кость, и делению — отнимая девяносто центов из каждого заработанного мной доллара. Задолго до того, как я научился читать и писать, я знал буквы нескольких языков по названиям и мог произнести по буквам любое слово, в котором не было немых букв.

Никто не радовался моим удивительным успехам больше, чем Бульджер.

Он, казалось, инстинктивно знал, что его маленький хозяин — не обычное существо, и относился к нему соответственно.

Теперь мы простились со Страной Ла-а-а-пчхи-ля и мелодичными чихателями.

Король Чью-чью-лё с могучим отрядом слуг проводил нас до своей границы, заставив леса греметь их мелодичным «чью-чью-а-а-а-ньем». Стоя на плечах старого барона, я помахал им на прощание, на что они ответили таким настоящим ураганом «Чью-чью-а», что Бульджер прямо-таки завыл от восторга. Любая особая почесть, оказанная его хозяину, всегда была для него личным делом.

Старый барон намеревался проникнуть ещё глубже в сердце Африки, но дело в том, что непрерывный рост моего ума был столь удивителен, что поглощал его внимание с утра до ночи. Он пытался скрыть это от меня, но всё напрасно.

Прежде чем мне исполнилось два года, мой мозг стал таким тяжёлым, что мать была вынуждена зашивать кусочки свинца в подошвы моих башмаков, чтобы я оставался в вертикальном положении. И всё же, несмотря на эту предосторожность, меня часто находили стоящим на голове и решающим сложные математические задачи с помощью пальцев ног, подобно тому как китайцы пользуются своими счётными приспособлениями.

Первое, что сделал мой отец по возвращении домой, — отвёл меня к френологу, чтобы составить карту моей головы.

Осмотр длился месяц.

Наконец, по завершении карты, выяснилось, что у меня имеется тридцать две отчётливые шишки.

К тому же хорошо развитые!

Поэтому было немедленно решено нанять тридцать двух учёных наставников, чтобы каждый наставник занимался отдельной шишкой и делал всё возможное для её увеличения — даже если она вырастет в настоящий рог.

Мой отец был полон решимости ничего не упустить, чтобы развить мои умственные способности до предела. Я не сказал ни слова ни за, ни против этого плана.

За один короткий год я выучил всё, что могли меня научить тридцать два наставника. Более того, я научил каждого из них пятидесяти вещам, которых они раньше не знали и которые я выучил, путешествуя с родителями по чужим землям.

Однажды прекрасным утром, к великому удивлению моих тридцати двух наставников, я рассчитал их всех.

По моему совету старый барон теперь послал каждому наставнику счёт за услуги, оказанные мной ему.

Каждый наставник отказался платить.

Тогда по моему совету старый барон возбудил против каждого из них судебное разбирательство.

Суд, заслушав мои показания, вынес заключение, которое заняло пять тысяч страниц линованной бумаги и потребовало целую неделю для чтения. В нём утверждалось, что каждая вещь, которой я научил каждого из моих тридцати двух наставников, настолько замечательна и своеобразна, что в глазах закона стоит по меньшей мере сто долларов. Таким образом, счёт каждого наставника составил пять тысяч долларов, или в общей сложности сто шестьдесят тысяч долларов.

Затем суд объявил перерыв на год, поскольку все три судьи были настолько истощены умственно и физически, что нуждались в двенадцатимесячном отдыхе, прежде чем браться за какие-либо другие дела.

Глава IV

Как старый барон потерял в весе, тревожась о вложении моих денег. Влияние его тревоги на остальное домочадство. Я беру дело в свои руки и изыскиваю способы приумножить состояние. Я становлюсь чрезвычайно богатым. В возрасте восьми лет меня охватывает неодолимое желание посетить далёкие земли, и я начинаю упаковывать вещи. Старый барон возражает. Как я принимаюсь за получение его согласия. Дикие проделки моих товарищей. Как мы штурмовали замок, сорвали соколиную охоту, разрушили лисью охоту, созвали десятерых докторов и подожгли соседние поля. Старый барон устаёт от моих выходок и соглашается отпустить меня. Моя радость и радость Бульджера.

Вопрос, который теперь занимал ум моего отца, исключая все прочие мысли, заключался в том, как вложить эту крупную сумму денег, чтобы к достижению моего двадцать первого года рождения у меня был достаточно большой доход для жизни, подобающей барону — особенно когда он принадлежит к столь знаменитой семье, как наша.

Дело в том, что мой отец позволил этому вопросу настолько отравить его душевный покой, что он заметно потерял в весе.

Моя мать, видя его плачевное состояние, тоже начала расстраиваться и тревожиться до такой степени, что также сильно исхудала. С потерей веса естественно уменьшился и их аппетит, и еды стали готовить мало или вовсе никакой; во всяком случае, не больше, чем требовалось, чтобы насытить нас с Бульджером.

Тогда слуги — и домашние, и дворовые — тоже начали терять вес. В отчаянной попытке поддерживать душу в теле лошадей и скотину стали кормить скудными пайками, и следствием стало то, что они тоже вскоре начали чахнуть.

Так что зрелище стало довольно печальным: мои бедные родители, превратившиеся в кожу да кости, разъезжали по стране в экипаже, которым правили призрачные кучер и лакей, а везли их четыре лошади, чьи кости так и гремели под кожей, когда их уговаривали или погоняли ленивой рысью.

Только мы с Бульджером сохранили свою упитанность и хорошее расположение духа.

Наконец я решил вмешаться и положить скорый конец этому прискорбному положению дел. Я взял со старого барона торжественное обещание, что он будет следовать моим указаниям буквально и не станет возражать, как бы дикими и неразумными они ему или моей матери ни казались. Затем, велев ему съесть немного хорошей сочной пищи, лечь пораньше и хорошенько выспаться, я почтительно поприветствовал его и сказал:

— Барон, до завтрашнего утра!

Я едва закончил свой завтрак, как дверь открылась и старый барон вошёл в комнату.

Он выглядел заметно посвежевшим. Цвет вернулся к его щекам, блеск — к глазам.

Он был уже другим человеком.

— Вот, милостивый государь, — начал я, протягивая ему пергаментный свиток. — Это список всех известных составителей альманахов в нашей стране. Немедленно встретьтесь с ними и купите у них право предоставлять погодные предсказания на следующий год!

Старый барон начал было возражать.

— Барон! — строго заметил я, поднимая руку. — Истинный рыцарь даёт лишь одно слово.

Он замолчал и жестом велел мне продолжать.

Я продолжил следующим образом:

— Уважаемый родитель, когда вы получите это право у каждого из них, вернитесь ко мне.

Через несколько дней мой отец выполнил своё поручение.

Он вошёл в мою комнату и вложил мне в руки необходимые уступки от каждого известного составителя альманахов в стране.

Я снова велел ему как следует подкрепиться, хорошо выспаться и повидаться со мной утром.

Когда мы с Бульджером возвращались с завтрака, старый барон предстал в дверях моих апартаментов.

Он выглядел сильным и здоровым. Его лицо снова округлилось, а походка обрела былую упругость.

Я снова вложил в его руки пергаментный свиток и сказал:

— Равномерно и обильно рассыпьте содержимое этого свитка по каждому альманаху, на страницах, посвящённых месяцам ноябрю, декабрю, январю и февралю.

Он посмотрел на меня вопросительно, и губы его зашевелились.

— Благородный сэр! — сказал я, прежде чем звук вырвался из его уст. — В нашей семье рыцари всегда были без страха и упрёка.

Он молча склонил свою величественную фигуру и удалился.

Возможно, у читателя есть некоторое любопытство узнать содержание пергаментного свитка, который я вложил в руки старого барона в этот раз.

Если краткость — душа остроумия, то оно было остроумно. Если хороший круглый почерк — одежда правды, то оно было правдиво. Как бы то ни было, слова, которые моё перо начертало на этом свитке, гласили следующее:

«Все признаки указывают на чрезвычайно холодную зиму». «Признаки таковы, что грядущая зима будет самой суровой за полвека». «Прогнозы единодушны: зима исключительно долгая и с жестокими морозами». «Самые искусные предсказатели сходятся в том, что температура опустится ниже уровней, редко достигаемых в этих широтах». «Около этого времени ожидайте необычных холодов». «Укрывайте растения». «Теперь позаботьтесь о своих зимних овощах как следует». «Уберегите их от чрезмерных заморозков». «Удвойте запас зимнего топлива». «Теперь ожидайте свирепых снежных бурь». «Готовьтесь к лютым морозам на протяжении всего этого месяца». «Приготовьтесь к чрезвычайно сильным градовым бурям». «Остерегайтесь внезапных и пронизывающих северных ветров». «На весь этот месяц тепло укрывайте домашнюю скотину». «Берегитесь смертельных метелей — они обрушатся с яростным напором».

После нескольких дней отсутствия отец вернулся в усадьбу. Его прибытие было должным образом объявлено мне Бульджером, которому я сказал:

— Ступай, добрый Бульджер, и проводи барона в мои покои.

Он умчался, выделывая игривые прыжки и заливаясь лаем, и вскоре вернулся, введя старого барона с тем радостным видом, который был так привычен для него, когда он усердно мне прислуживал.

— Я повиновался тебе, сын мой! — произнёс старый барон, величественно изгибаясь в поклоне.

— Хорошо, — ответил я, жестом предлагая ему сесть.

— А теперь, чтимый наставник моих детских, нетвёрдых ещё ног, внемли моим словам. Наша задача почти окончена. Через несколько дней вложение этих денег, которое причинило тебе столько беспокойства, поистине ограбив тебя и отняв у тебя сердце, будет завершено. Да, завершено. И что ещё лучше, оно будет вложено столь удачно, что ты сможешь называть себя отцом одного из богатейших детей в королевстве.

— Внемли, барон. Ступай теперь на главные рынки страны и заключи с каждым торговцем мехами письменный контракт на поставку тебе ранней осенью всех шкур — выделанных, невыделанных или всё ещё на спинах владельцев, — которые они под своими подписями и печатями гарантируют поставить.

Слова едва слетели с моих губ, как старый барон вскочил с кресла и горячо прижал меня к груди.

— Сын мой! — воскликнул он, поглаживая мой выдающийся лоб. — Это мастерский ход! Он достоин губернатора провинции! Я жажду приступить к этому доброму делу. Позволь мне отправиться сегодня же ночью!

— Подождите, барон, — сказал я, усаживая его обратно в кресло и мягко удерживая. — Подождите, барон. Предстоит сказать ещё кое-что. Когда вы закончите закупку всех мехов, которые ожидаются в королевстве в этом году, истратьте остаток денег на скупку всех дров, угля и торфа, какие только найдёте. Не потому, что я желаю извлечь прибыль из скудных запасов бедняка, а просто чтобы не дать другим обижать его, объединившись против него, — что они непременно сделают, как только появятся первые погодные предсказания.

— Ах, маленький барон! — воскликнул мой отец. — Как предусмотрительно! Ибо, как ты говоришь, мы не должны взваливать бремя на плечи бедняка.

Усердие, с которым мой отец претворял мои планы в жизнь, было таково, что за один месяц я скупил и перепродал всю продукцию мехового рынка. С небольшой наценкой, это правда, но достаточно большой, чтобы сделать меня чрезвычайно богатым человеком.

Всё было сделано так мягко и искусно, что никто никогда не заподозрил ту умную уловку, благодаря которой я смог приобрести достаточно богатства, чтобы отправиться в путешествия, когда только мне вздумается, и знать, что даже если меня захватят и будут держать для выкупа самые алчные разбойники, у моих банкиров найдётся достаточно золота, чтобы меня выкупить.

По завершении моего восьмого года меня охватило неодолимое желание немедленно приступить к исполнению моих давно лелеемых планов — посетить далёкие земли, населённые странными и любопытными народами. Мой собственный дом, мой собственный язык, мои собственные люди утомляли меня и тяготили.

Во сне я расхаживал по палубе крепких кораблей, выкрикивал приказы, ставил паруса в штиль и убирал их в непогоду. Я проводил время с утра до ночи, упаковывая ящики с подходящими товарами для торговли с дикарями, чтобы проникнуть в глубины, не посещаемые цивилизованным человеком, и подняться вверх по рекам, закрытым с начала мира для белокрылых вестников торговли и коммерции.

Но, как ни странно, мой отец, побуждаемый, возможно, мольбами матери, твердо и решительно выступил против моего проекта покинуть дом.

Я был вне себя от разочарования. Я умолял, я молил, я угрожал. Впервые в жизни — мне даже сейчас больно в этом признаться — я был виновен в известной степени непочтительности к создателям моего существа.

Бульджер, изучив положение в течение нескольких дней, пришёл к заключению, что старый барон каким-то образом является причиной моего несчастья, и порой требовались мои строжайшие приказы, чтобы удержать его от желания вцепиться зубами в икры старого барона, когда тот после очередной бурной беседы покидал мою комнату.

— Что же! — восклицал я голосом, дрожащим от горя. — Неужели я обречён растрачивать великолепные дары, которыми одарила меня природа, запертый в стенах этого жалкого города, чьи самые шумные сцены — это ссоры на его рыночных площадях, чьи люди никогда не видят более величественного зрелища, чем проезд королевского конного отряда? Этому не бывать, не бывать! Ты сам говорил, что я не обычный ребёнок, которого можно развлекать мячиком и волчком и забавлять картинками в книжках.

Но старый барон ожесточил своё сердце, и все мои мольбы были тщетны.

И всё же я не отчаивался в конце концов добиться своего.

Постоянная капля воды точит камень. Теперь я решил добиться согласия старого барона на мой проект отъезда, прибегнув к совершенно иной тактике. Сказал я себе:

— Он хочет, чтобы я был ребёнком — я им и буду!

И немедля принялся заводить дружбу со всеми озорными маленькими негодяями в городе.

Ни один юный бездельник не избежал моего внимания.

Чем необузданнее, деятельнее и неутомимее была его способность к озорству, тем крепче я обвивал его своими привязанностями.

От серой зари до росистого вечера эти мои приятели и собутыльники толпами слетались к замку. Они почитали меня своим предводителем и повиновались моим приказаниям с такой покорностью, словно я обладал какой-то властью над ними.

Старый барон видел сгущающуюся тучу и склонял голову, как бы желая встретить грядущую бурю с лучшим шансом ей противостоять.

Приходил ли званый обед — оказывалось, что лучшие бургундские вина таинственным образом исчезли, а бутылки наполнены обычным кларетом. Выходил ли старый барон с друзьями в поля для соколиной охоты — он обнаруживал, что птиц перекормили, и они сидят тупо-безучастно, когда с них снимают колпачки. Говорили ли повару, что ожидаются гости и что нужно быть особенно внимательным к маленьким клёцкам в супе — к ужасу старого барона в центре каждой клёцки оказывалась вишнёвая косточка.

Один из моих сообщников был достаточно отважен, чтобы стащить табакерку старого барона и наполнить её перцем. Результат можно вообразить. Другой позаботился о том, чтобы налить воду во все трутницы, прежде чем гости попросили свои трубки. Когда они пытались встать из-за стола, то тут и там обнаруживалось, что их косички надёжно привязаны к спинкам стульев.

Одним из моих любимых подвигов было расположиться на первой лестничной площадке и «держать мост, подобно Горацию Коклесу в древности», пока моя дикая ватага из двух десятков маленьких варваров с воплями, визгом и криками, которые сделали бы честь любой орде настоящих дикарей, какую мне доводилось посещать, бешено неслась вверх по лестнице. Я же своим деревянным мечом отбивал их палки, изредка хлопая слишком дерзкого юнца по костяшкам и отправляя его с рёвом вниз по лестнице — к бесконечному удовольствию Бульджера, который всегда настаивал на участии в этой схватке и ликовал от моей доблести.

Наконец, к великой моей радости, я заметил, что старый барон подаёт признаки сдачи.

Как благоразумный генерал, я приказал атаковать по всей линии.

На следующий день должна была состояться лисья охота. Я велел одному из моих доверенных лейтенантов скормить гончим столько сырого мяса, сколько они смогут проглотить, примерно за час до старта.

Десятерых других — самых быстрых на ногу и самых бойких на язык — я отправил к домам десяти ведущих врачей и хирургов города и его ближайших окрестностей с одинаковым посланием к каждому: все мужчины, женщины и дети в усадьбе тяжело заболели, и нужно прийти с величайшей поспешностью, имея при себе врачебные сундуки, дабы остановить эпидемию.

Десять докторов галопом въехали во двор почти одновременно, только чтобы обнаружить старого барона и его друзей, собравшихся на помосте и ведущих перешёптывающееся совещание по поводу странного поведения гончих. Разгневанные ученики Галена отказались прописывать лекарства бедным животным и снова ускакали прочь, а их полные сумки мерно хлопали по ногам.

Между тем я не бездельничал.

К когтям двух десятков или более кур старого барона я привязал некое подобие запалов моего собственного изобретения, столь воспламеняющихся, что малейшее трение заставляло их вспыхнуть, а затем выпустил их на волю в полях и саду, прилегающих к фамильному залу.

Их продержали взаперти всё лето, и они были в восторге от перспективы хорошенько, всласть покопаться в сухих листьях и стерне открытых полей.

Полесские к этому времени уже кое-как привели гончих в чувство, когда раздался крик: «Пожар! Пожар!» Охотники поспешно спешились и вместе со слугами бросились в безумной спешке за вёдрами с водой.

Я спокойно сидел в своих покоях с Бульджером подле, когда поднялась тревога.

Старый барон сначала склонен был думать, что, хотя в тех проделках, которые заключались в перекармливании гончих и созыве десяти докторов в усадьбу по ложному следу, явно просматривалось моё мастерство, однако пожар в соседних садах и полях был действительно тем, к чему я не имел никакого отношения. Однако возвращение почтенного доминиканского петуха, который был либо слишком слаб, либо слишком ленив, чтобы взорвать привязанные к его когтям запалы, прояснило дело.

Теперь ум старого барона был чист относительно того, кто задумал преступление, в котором его бедные куры стали столь невольными сообщницами.

В ту ночь мы с Бульджером легли в постель с лёгкими сердцами.

Старый барон наконец согласился отпустить нас в наше первое путешествие в поисках странных приключений среди любопытных народов далёких земель.

Глава V

Приготовления к моему первому путешествию. Старый барон выбирает порт, из которого я должен отплыть. Описание порта «Ничейный порт». Как я избежал его зыбучих песков, водоворота и «Молота Тора». Штиль в Южных морях, я чудесным образом спасаю свой корабль. Земля! Кое-что о прекрасном острове. Я покидаю корабль и отправляюсь в глубь острова. Как я повстречал самых необычайных существ. Описание их. Они оставляют меня, чтобы испросить позволения своего вождя представить меня ко двору. Как мне показалось, что на меня нападает банда гигантских существ. Моя странная ошибка. Они оказываются теми же существами, что я встретил накануне. Что вызвало превращение. Страна Ветроедов. Меня приводят ко двору Зтвиш-Зтвиша. Ещё о любопытных людях. Привязанность вождя ко мне. Взрывы младенцев.

Приготовления к моему первому путешествию

Я со всем пылом души принялся за подготовку к моему первому путешествию.

Бульджер быстро понял, что означает вся эта суета. Он был в восторге от перспективы поездки в далёкие земли, где жизнь менее однообразна. Он часами сидел и смотрел, как я работаю, и время от времени, чтобы порадовать его, я указывал на разные предметы, разбросанные по комнате, и велел ему принести их, что он неизменно и делал, проявляя огромное удовольствие от того, что ему позволяют помогать своему маленькому хозяину.

По сути, все любезно помогали, так что к моему великому удовлетворению у меня оставалось больше времени на изучение навигации.

Моя бедная мать, милостивая баронесса, не позволяла никому другому помечать мою одежду. Своими тонкими белыми пальцами она вышивала герб и инициалы на моём гардеробе.

Был ещё один вопрос, который я обдумывал несколько дней: какой национальный костюм мне следует принять.

После долгого и зрелого размышления я решил облачиться в восточное платье. Я сделал это по нескольким причинам. Это был мой любимый наряд. Его живописная грация взывала к моей любви к прекрасному, а с другой стороны, его лёгкость и свобода делали его очень удобным для того, кто отличался чрезвычайной гибкостью конечностей и пружинистостью шага.

Пока старый дом в прямом смысле слова переворачивался вверх дном и всех — от повара до горничной — ставили на уши, старый барон отнюдь не бездельничал. Он позаботился, среди прочего, о том, чтобы меня хорошо снабдили здоровым чтением, и принёс мне несколько книг с максимами, наставлениями, размышлениями, мыслями и этюдами, которые он попросил меня запихнуть в пустые углы моих сундуков. «Ибо, — сказал он, и надо признать, весьма разумно, — у тебя будет много праздных часов в штиль. Тебе надлежит питать свой ум, дабы его удивительное развитие не остановилось и ты не стал обычным ребёнком, не помышляющим ни о чём выше игр и картинок в книжках».

Моя бедная мать, милостивая баронесса, добавила к этому запасу хорошей литературы, подарив мне маленький томик под названием «Прямой путь к доброму здравию, или Каждый сам себе доктор». Что касается моего лекарского сундучка, я лично за ним следил, ибо всегда был искусен в чтении всяческих симптомов и был одарён редкой способностью почти инстинктивно знать, какое средство дать от той или иной болезни, не ставя предварительно экспериментов на пациенте, пробуя одно за другим, как это принято у большинства людей, мнящих себя целителями.

Странная просьба старого барона. Ничейный порт

Всё шло хорошо, я был в превосходном расположении духа, когда старый барон пришёл ко мне с предложением, которое, сам не знаю почему, мне не понравилось, хотя, казалось бы, должно было произвести обратный эффект. Он предложил отправиться к Северному морю на неделю или десять дней раньше меня, в какой-нибудь порт, где я намеревался купить и оснастить быстроходное крепкое судно. Он сам купит корабль, лично проследит за его оснащением и наймом отборной команды.

Что я мог сделать? Если бы я отказался от его предложения, это было бы равносильно признанию с моей стороны недоверия. Неужели у него на уме какой-то план, чтобы сорвать мой замысел? О, прочь такую мысль! Но должен признаться, я принял его предложенные услуги не без серьёзных опасений. Эта внезапная тревога со стороны старого барона по поводу того, чтобы ускорить мой отъезд, после того как он так долго и так энергично противился ему, вызвала у меня некоторую тревогу на душе.

Перед тем как отправиться к Северному морю, чтобы купить для меня корабль, старый барон вошёл в мои апартаменты и сказал следующее:

— Прости меня, маленький барон, что прерываю твои труды, ибо я вижу, что ты глубоко погружён в изучение навигации.

— Говорите, барон, — сказал я, поднимая взгляд с озорной улыбкой. — Это право принадлежит вам.

— У меня есть последняя просьба, — продолжил он своим обычным спокойным тоном. — Впрочем, это не очень важно. Скорее, это причуда, не более того. Ты знаешь из моих уст и из чтения наших семейных хроник, что в древние времена мы были очень крупными землевладельцами на побережье Северного моря. Мы владели несколькими портами, широко занимались торговлей, отправляя не менее двадцати кораблей в год. Один из портов нашего домена был знаменит — знаменит необычайным характером своих приливных и отливных течений, фарватера и так далее. Об этом порте говорили, что он опаснее открытого моря, что корабли в нём в действительности в меньшей безопасности, чем вне его. Не знаю, сколько в этом правды, но я точно знаю, что один человек, наш предок, не только вошёл в него, но и благополучно вышел, ибо ты должен знать, что фарватер, по которому корабль входил в этот порт, нельзя было использовать для выхода — неодолимое течение всегда текло в одну сторону, а именно с моря в этот таинственный бассейн. Чтобы выйти, отважный мореплаватель должен был доверить свою барку другому фарватеру, и в этом таилась опасность.

— Меня бы очень порадовало, маленький барон, если бы ты смог доказать миру, что, как бы трудно ни было другим капитанам — и встарь, и ныне — выходить из этого порта, для тебя он не представляет непреодолимых препятствий. А потому я пришёл просить тебя отплыть именно из этого порта!

— Он называется? — небрежно спросил я, поворачиваясь к карте Северного моря.

— Ничейный порт, — ответил барон.

— Мне нравится его название, — сказал я. — Прикажите моему кораблю ждать меня там!

Старый барон поднялся и, величественно и грациозно поклонившись, удалился. Я проводил его до двери и отпустил с самым почтительным поклоном.

«Ничейный порт, — повторил я про себя. — А, вот и карта!» Текст под картой гласил следующее:

«Заброшен много лет; вход лёгок; выход настолько опасен, что грозит тяжёлыми повреждениями, если не гибелью, парусным судам; внешний фарватер заблокирован страшным водоворотом и качающейся скалой под названием „Молот Тора“; внутренний бассейн чрезвычайно опасен из-за постоянно движущихся песков; закрыт по приказу Королевского министерства торговли и морского флота».

Прочитав эти слова, я вскочил и начал мерить шагами комнату — дико и полубессознательно. Кровь бросилась в мозг. Мне пришлось остановиться и вцепиться в спинку высокого дубового кресла, иначе бы я зашатался и упал на пол. Бульджер сильно встревожился и издал приглушённый, жалобный вой. Я заговорил с ним как можно спокойнее, чтобы утешить.

Через несколько минут головокружение прошло, и мой разум полностью прояснился.

— Нет, это невозможно, — прошептал я. — Старый барон не мог быть неверен мне! Прочь такая мысль! Он ошибается по недомыслию и недостатку опыта. Он плохо представляет, насколько опасна задача, которую он мне ставит. Для него разговоры о кораблекрушениях и смерти в Ничейном порту — всего лишь легенды о былом моряцком житье. У него нет и тени подозрения, что его столь легкомысленная просьба подвергает его единственного ребёнка, сына и наследника княжеского состояния и прославленного имени — либо поглощению этими движущимися песками, либо всасыванию в гибельный водоворот, либо сокрушению ударом Молота Тора.

— И однако, зачем роптать? Протестовать уже поздно. Старый барон уже объявил миру — для него гордую новость — что его сын собирается возродить былую славу семьи! Я должен сделать одно из двух: встретить эти опасности как человек хладнокровного, спокойного мужества, либо обречь себя на жизнь тупой и вялой деятельности, стать магнатом провинции, а не героем двух миров!

— Нет! Жребий брошен! Я сказал — и это уже сделано! Мой корабль отплывает из Ничейного порта, либо в тот день это маленькое тело скормит рыбам!

Без сомнения, мои глаза засияли, и щёки запылали алым румянцем, ибо Бульджер, который слушал мой монолог с самым болезненным выражением на морде, тщетно пытаясь уловить смысл моих слов, теперь разразился очень живой серией лая, прыгая и скача по комнате в диком веселье. Он слишком хорошо знал, какая ужасная борьба только что происходила в моём уме. Теперь он понял, что всё хорошо. Верное существо, если бы только он мог выразить свою любовь, как бы он заставил покраснеть всех человеческих влюблённых!

Прощание с домом

Когда приблизился час прощания с баронским залом, эта добрая дама, милостивая баронесса, моя мать, внезапно вспомнила о тысяче и одной вещи, которые она считала для меня чрезвычайно важными. Она предупредила меня, чтобы я не спал на сквозняке; не ел только что испечённого хлеба; не пил холодной воды, когда разгорячусь; не стриг ногти слишком коротко; не спал с открытым ртом; не носил нижнее бельё дольше недели; не забывал чистить зубы; непременно стриг волосы на новолуние; не напрягал глаза, читая при плохом свете; не глотал пищу, не прожевав её как следует; не смеялся с набитым ртом; не пытался остановить чихание; не забывал срезать мозоли; не ковырял в зубах металлическим остриём; не разглядывал кончик носа без зеркала; не ел мясо без перца, а овощи без соли; не напрягался после сытного обеда; не стоял на затекшей ноге; не ходил так быстро, чтобы закололо в боку; не ложился спать, прежде чем не полежу немного на правом боку; непременно принимал пилюлю, если видел вспышки в темноте; не забывал повязать чулок вокруг шеи, если горло болит, и так далее, и тому подобное.

Когда настал момент прощаться с милостивой баронессой, моей доброй матерью, я был глубоко тронут. Все слуги и вассалы — и домашние, и дворовые — прошли передо мной, поцеловали мою руку и осыпали благословениями.

Могу смело сказать, что единственным присутствующим, кого не тронули слёзы, был Бульджер. Он так стремился отправиться в путь, что провёл час или около того, бегая от усадьбы к карете и обратно в жалких попытках заставить процессию тронуться.

Мы наконец тронулись. Сотни рук помахали нам на прощание. Величественные деревья, замыкавшие баронский зал, торжественно колыхались. Я обрадовался, когда мы выкатили за ворота, ибо нуждался в отдыхе и покое. Мои нервы были так натянуты последний месяц, что перемена обстановки принесла мне бальзам и расслабление.

В Ничейном порту. Изучение опасностей

Моё путешествие к Северному морю было спокойным и небогатым событиями.

Я нашёл свой корабль благополучно стоящим на якоре в Ничейном порту, а старый барон был там и заботился о нём. Он представил меня шкиперу, прижал в своих любящих объятиях и с милостивой улыбкой и величественным взмахом руки уселся в фамильную карету. Его единственным прощальным словом было:

— Сын мой, мудрость твоя передалась тебе по наследству. Ты не мог бы её приобрести. А посему используй столь благородный дар благородно. Прощай!

Я молча склонил голову. Карета отъехала. Я остался один. Нет, рядом был верный и любящий друг. Он поднял на меня свои большие блестящие глаза, словно говоря: «Не печалься, маленький хозяин. Кто бы ни ушёл, я останусь с тобой навсегда!»

Повернувшись к шкиперу, я приказал спустить баркас и немедленно приступил к осмотру таинственного порта, в котором стоял мой корабль.

Я обнаружил, что это просторный бассейн, зажатый скалистым берегом. В одних местах воды спали под чёрной стеклянной гладью; в других — всё было движением и волнением. Волны с шипением и бульканьем подступали к баркасу, неся с собой кружащиеся массы белого песка, переносимого то туда, то сюда, словно обречённого на вечное беспокойство.

Тот факт, что мои люди, удившие рыбу в разных частях бухты, часто вылавливали глубоководную рыбу, доказывал мне, что Ничейный порт пересекает фарватер глубиной от четырёх до шести морских саженей. Единственная трудность состояла в том, чтобы зафиксировать границы этого постоянно меняющегося пути достаточно долго, чтобы пересечь бассейн.

Затем я обратил внимание на водоворот. Он обозначал соединение внешнего фарватера с бассейном Ничейного порта.

Купив несколько списанных корпусов для проверки силы и ярости водоворота, я приказал прикрепить крепкий швартов к береговой лебёдке и таким образом смог подвести баркас на расстояние длины корабля к водовороту с полной безопасностью. По правде говоря, когда он пробуждался во всей своей ярости вторжением какого-либо крупного плавучего тела, это было зрелище, способное устрашить самое храброе сердце!

С глубоким гулом и рокотом его воды вздымались в бурном волнении, кипя, бурля и клокоча, пока пенящаяся белая пена не покрывала пучину подобно мантии из белого полотна. Затем, подняв вторгшееся тело (в данном случае один из тех корпусов, что я велел спустить на воду), рассерженные воды с силой кружили его вокруг. В одно мгновение, словно истощившись от этого чудовищного усилия, на пучину опускалась таинственная тишина. Пенная простыня, разорванная в клочья, нежно танцевала на ряби вод. Всё было мирно, если не считать того, что корпус всё ещё лежал, дрожа, как испуганное существо, на лоне этого отдыхающего чудовища! Ибо, смотрите! Оно пробуждается снова. Всё быстрее и быстрее кружит оно свою добычу. Всё глубже и глубже его широко распахнутые челюсти затягивают злополучный корпус! Ужасный рёв возвещает, что конец близок! Корпус исчез! Да, но подождите! Оно снова отдаст добычу! Даже сейчас куски досок плывут к морю, танцуя на стремительных водах. Вскоре последуют скомканные, разбитые, раздавленные останки того крепкого корпуса. Это водяное чудовище не питается тем, что глотает! Оно разрушает ради самой любви к разрушению.

Настала ночь. Я вернулся на корабль. Движущиеся пески и водоворот обнажили свои ужасы. Но я больше не боялся их! Подобно укротителю лошадей, когда он наконец вставляет стальное удило меж скрежещущих и лязгающих зубов дикого молодого скакуна, я почувствовал, что они побеждены.

— А теперь за Молот Тора! — крикнул я, садясь рядом с Бульджером на мгновение размышления.

Молот Тора

Первый проблеск серого света на востоке застал меня на палубе.

«Молот Тора» был огромной чёрной кремнистой скалой, выступавшей из воды примерно на двадцать футов и заканчивавшейся молоткообразной головой. Он охранял фарватер у моря, стоя точно посередине, заставляя судно проходить с той или другой его стороны. Под водой этот грозный часовой, должно быть, оканчивался гигантским шаром, который с течением времени проточил для себя гнездо в коренной породе фарватера; ибо он раскачивался свободно, приводимый в движение каждой мощной волной из стороны в сторону, угрожая быстрое уничтожение любому проходящему судну.

Честно говоря, вид этого ужасного орудия разрушения меня напугал! Как мне ускользнуть от бдительности этого гигантского часового, не знающего ни сна, ни отдыха, чьи удары с одинаковой яростью обрушиваются и на друга, и на врага? Как мне убаюкать его на несколько кратких мгновений?

Решив внимательно изучить силу, быстроту и характер ударов Молота Тора, я велел соорудить несколько больших конструкций из досок и брёвен неподалёку от этого могучего каменного часового. Одну за другой я велел бросить их в фарватер.

Сначала я был почти парализован, обнаружив, что даже лёгкий водоворот, вызванный проплыванием одной из этих деревянных конструкций, приводил качающуюся скалу в сильную вибрацию — всегда в сторону проплывающего объекта. Судя по воздействию Молота Тора на эти плавучие массы досок и брёвен, одного удара было бы достаточно, чтобы раздавить жизнь из моего корабля, несмотря на его необычайную прочность.

Я стоял, пронзённый мрачными предчувствиями. Я чувствовал, как капли пота выступают на лбу и стекают по щекам. Неужели я должен сдаться и вернуться домой сломленным духом, униженным, посмешищем, мишенью для деревенских острословов, предметом насмешек в каждой крестьянской хижине?

О нет! Не может, не должно этого быть!

Как удар молнии, мысль вспыхнула в тёмном горизонте моего разума. Не сон ли это? Неужели правда?

Одна из деревянных конструкций ещё оставалась. С большим трудом сдерживая волнение, я велел бросить её в фарватер и занял удобную позицию, чтобы снова наблюдать гнев возвышающегося часового! Через несколько мгновений Молот Тора почувствовал приближение судёнышка и изогнулся в бессильной ярости, нанося удары по воздуху, которые сыпались всё быстрее и быстрее! Да, я был прав! Как только Молот Тора начинал свою работу смерти и разрушения, он не отворачивался от неё, пока оставался какой-либо объект, на который он мог бы излить свою ярость! И для злополучного судёнышка не было спасения, пока оно не было разбито в щепки! Нависая над ним, удар следовал за ударом со страшным грохотом и шумом. Лишь когда жалкие останки относило к морю, этот чёрный кремнистый столб переставал своё яростное раскачивание.

Повернувшись к своему шкиперу, который стоял, уставив на меня свои изумлённые глаза, я спокойным и беспечным тоном крикнул:

— Через три дня, шкипер, если будет ясно, мы покидаем Ничейный порт!

В его горле встал ком, но он проглотил его и весело крикнул в ответ:

— Есть, сэр.

Хитроумный план

И каких это были три суматошных дня! Мои люди быстро прониклись духом своего нового командира. Я заставлял их много работать, но хорошо кормил, раздавал грог щедрой, но разумной рукой и следил, чтобы все их нужды были удовлетворены. В свою очередь, их изумление переросло в восхищение, а восхищение — в привязаность.

В первый день всех, кого можно было освободить от других работ, поставили делать рыболовные лески с хорошим крепким крючком на одном конце и поплавком из пробки — на другом. Лески нарезали длиной около трёх саженей, а поплавки покрасили в ярко-малиновый цвет. Затем я отдал приказ оснастить три фальшивые мачты: одну на миделе, одну на носу и одну на корме.

Мои люди принялись за работу с охотой, но я несколько раз заставал их за тем, что они постукивали себя по лбу и обменивались многозначительными взглядами. Но если этот последний приказ поверг их в глубокое недоумение, то следующий подействовал как бомба, разорвавшаяся в их среде. Шкипер и все прочие стояли и смотрели на меня так, словно ждали, что я их уничтожу. Мой приказ был: установить рулевое управление под фигурой на носу.

Тем временем в Ничейный порт не спеша вошло каботажное судно, которое я вызвал. Я приказал шкиперу выплатить его команде трёхмесячное добавочное жалованье и рассчитать их. После этого моим людям было приказано пришвартовать каботажник к нашему правому борту.

Я искренне верю, что в этот момент мой тщательно продуманный план был спасён от полного провала только мудростью моего верного Бульджера. Едва каботажник пришвартовали к нашему борту, как Бульджер легко перепрыгнул через поручни и принялся развлекаться, резвясь на чистой палубе. Внезапно он остановился у одного из люков и разразился самым яростным лаем. Я подозвал одного из офицеров и велел ему быть начеку и выяснить, в чём дело. Через несколько минут он доложил, что в трюме обнаружен спрятавшийся один из уволенных матросов. Когда я пригрозил заковать его в кандалы, он признался, что его замыслом было отрезать каботажник, как только наш корабль приблизится к водовороту.

Вот это была близкая опасность! Дорогой, верный Бульджер, как много мы тебе обязаны этим открытием!

Побег из Ничейного порта

Третий день настал ясный и прекрасный. Ветер был самый благоприятный — сильный, дующий с берега.

При первом проблеске света мои люди уже зашевелились и высматривали моё появление. Они приветствовали нас с Бульджером троекратным сердечным «ура». Они решили, что чего не знаю я — знает Бульджер!

Наконец всё было готово! Я кивнул шкиперу, и через мгновение лебёдка начала вращаться, и весёлое «Эй, взд-о-о-о-о!» матросов сказало мне, что якорь тронулся.

Сотни лесочек с поплавками, хорошо наживлённые, теперь были выброшены за борт. Стоя на кормовом поручне с подзорной трубой в руке, я пристально и тревожно наблюдал за ними. Представьте мою радость, когда я увидел, как несколько этих малиновых поплавков исчезли, словно молния, снова поднялись и снова исчезли на мгновение.

— Первый пункт достигнут, — крикнул я. — Я нашёл фарватер!

Быстро передав слово шкиперу, который управлял рулевым устройством, мой добрый корабль медленно двинулся из Ничейного порта — кормой вперёд. Снова и снова наживлённые лески с малиновыми поплавками выбрасывали за борт. Глубоководная рыба, кишевшая в постоянно движущемся фарватере, не переставала трудиться. По мере того как наш корабль продвигался, они дёргали лески и таким образом чётко обозначали извилистый путь. С трубой в руке я следил за успешной работой этой части моего плана с трепетом в жилах и бьющимся сердцем. Громкое «ура» моих людей сказало мне, что мы миновали движущиеся пески. Да, это правда! Мы пересекли бассейн Ничейного порта! Его страшные зыбучие пески кружатся и вздымаются напрасно. Не суждено им было поглотить корабль Маленького Барона!

Но смотрите! Фарватер сужается! Воды становятся чёрными и беспокойными. И слышите! Разве вы не слышали этого глухого рокота? Я спрыгиваю с кормового поручня! Прохожу среди своих людей, роняя здесь и там слово ободрения. Моё совершенное спокойствие впечатляет их. Весёлого «Есть, сэр!» не раздаётся, но я вижу ответ в их лицах. Он гласит: «Мы доверяем тебе, маленький капитан, говори!»

Глухой рокот становится всё громче и громче. Стремительное течение подхватывает нас и несёт, словно щепки на пенящемся потоке горной реки. Наше крепкое судно качается, как игрушечная лодка. Каботажник, пришвартованный сбоку, скрипит и стонет в бешеных усилиях вырваться.

Подозвав Бульджера, я обвязываю его верёвкой и крепко привязываю к грот-мачте — из страха, что внезапный крен может сбросить его за борт.

Вперёд, вперёд, мы мчимся сквозь испуганные воды. Рёв оглушителен. Я бросаю взгляд на своих моряков. Их загорелые лица побледнели. Они цепляются за ванты и штаги. Их глаза прикованы ко мне.

Смотрите! Ужасный водоворот прямо по курсу. Он разевает свои покрытые пеной челюсти, как какое-то ужасное чудовище. Мы прыгаем прямо ему в пасть. Неужели мы погибли? Как может быть иначе? Словно наше крепкое судно — ореховая скорлупа, кружащиеся, беснующиеся, крутящиеся, бьющиеся, кипящие воды подхватывают его в свои объятия, поднимают высоко над уровнем моря, поворачивают кругом и бросают с такой ужасающей силой, что вокруг вздымаются стены воды, грозя поглотить хрупкую деревянную вещь.

Но чудеснейшая перемена: посмотрите, как оно плывёт по стеклянному озеру! Пена танцует на солнце на ряби волн. Всё мирно там, где за миг до того природа бесновалась с бесовской яростью.

Быстрее мысли я прыгаю в бизань-ванты:

— Рубите фальшивые мачты!

Они с грохотом падают за борт. Мои люди работают с безумной серьёзностью. Они слишком хорошо знают, что каждое мгновение может быть последним. Наш грот уже поднят, зарифлен без слова и крика. Мы слишком близки к смерти, чтобы петь! Смотрите! Смотрите! Ветер наполняет великий парус! Мы движемся. Воды, кажется, чуют наше спасение. Они пробуждаются к новой ярости. Глубокий рокот из самых недр земли призывает их очнуться от летаргии. Они протягиваются к нам. Слишком поздно! Слишком поздно! Мы выскальзываем из их досягаемости. Мы спасены! Мы спасены! Крик взлетает из сорока глоток, с которых Страх теперь снял руку!

Оглянитесь! Словно ограбленный своей добычи, водоворот пробуждается с удвоенной яростью. Сотня рукоподобных потоков воды извергается и обрушивается вокруг нашего доброго судна, тщетно пытаясь втянуть его обратно в ту ужасную воронку.

Мы промокли от облаков брызг и тумана, медленно, но верно продолжая свой курс. О, если бы мы уже были в безопасности на вздымающемся приливе открытого моря, ибо впереди ещё одна опасность.

Наш фарватер внезапно сужается. Я мог бы добросить галету до скалистой стены, которая зажимает нас с обеих сторон. Снова на корабль и команду опускается глубокая тишина, нарушаемая лишь странным звуком мчащейся воды — то вырывающейся наружу, то затихающей столь же размеренно, как качание маятника. Это Молот Тора, бьющий испуганную воду в пену, раскачиваясь из стороны в сторону.

Несмотря на мои усилия выглядеть спокойным, я чувствую, как сердце бьётся быстрее. Холодная дрожь леденит мои руки. Взгляд вперёд поражает меня, словно удар невидимой руки. Вон там, с утренним солнцем, покоящимся на его молоткообразном гребне, раскачивается этот грозный столб кремнистой скалы, угрожая мгновенным уничтожением любому судну, отважившемуся попытаться пройти мимо.

По моему приказу на каботажнике были поставлены все паруса, а руль закреплён так, чтобы он прошёл справа от Молота Тора.

— Мужайтесь, люди! — крикнул я. — Будьте готовы все! Отрубить швартовы! Отдать шлюпку!

Затем, взмахнув рукой шкиперу, наш грот рухнул вниз. Всё работало как по волшебству. Наш корабль замедлил ход, в то время как каботажник рванулся вперёд к своей гибели. Смотрите, как отважно мчится обречённое судёнышко: бриз посвежел, и несколько весёлых вымпелов и флагов, которые мои люди подняли на топ-мачту, затрепетали на свежем утреннем воздухе.

Вот! Вы не слышали этого треска? Молот Тора ударил его! Удар за ударом! Треск! Треск! Треск!

Теперь наш час — или никогда! Я не был застигнут врасплох. Как только мы освободились от каботажника, я приказал поставить достаточно парусов, чтобы держать наш корабль устойчиво на курсе.

Мы уже приближаемся к Молоту Тора, который быстро разбивает каботажник в бесформенную массу. Море полно щепок и обломков. Молот Тора склоняется к своему ужасному делу разрушения, не обращая внимания на наше присутствие. Что могло устоять против его ужасной ярости? Эти крепкие брёвна поддаются, как прутья. Ещё минута — и чудовище с его жертвой остаются у нас за кормой!

Вот! Вот! Мы проходим мимо него! Наши паруса дрожат от самой силы его дыхания! Наша палуба усыпана щепками! Рёв и треск оглушительны. Молот Тора заносится для последнего удара по рёбрам и килю своей разбитой и раздробленной жертвы!

Ура! Ура! Наш добрый корабль ныряет в глубокую качку океанской груди! Мы в открытом море! Ничейный порт, прощай!

Когда мои люди оглянулись на скалистые ворота и мрачного часового Ничейного порта, они подбросили шапки в воздух и издали крик за криком. Бульджер прыгал по палубе, изо всех сил стараясь своим энергичным лаем выразить восхищение своим маленьким хозяином.

Шкипер приблизился, коснулся шапки и, почёсывая палубу носком ботинка, весело крикнул:

— Браво, маленький барон! Это было сделано великолепно! Я был уверен, что нам никогда не пройти сквозь движущиеся пески. А когда мы их миновали, я готов был поклясться, что водоворот быстро разделается с нами. Но когда мы благополучно вышли из него, я подошёл к кормовому поручню, готовый прыгнуть за борт, ибо чувствовал, что ничто не спасёт нас от удара Молота Тора. Я поседел и состарился, встречая бури в нептуновом царстве, но никогда не чувствовал, что у меня есть хозяин, до сего момента.

Я кивнул и улыбнулся и быстро перевёл разговор на другую тему.

— Кстати, шкипер, — сказал я, — помни: как только минуем Ла-Манш, поворачивай носом на юг!

— Есть, маленький барон! — был ответ.

Подозвав Бульджера, я теперь спустился вниз. Я хотел побыть один. Дело в том, что мне нужен был отдых. Ужасное напряжение моих нервов, вызванное надеждами и страхами последних нескольких дней, начинало сказываться. Я бросился на койку и погрузился в глубокий сон, из которого меня разбудил жалобный скулёж и плач Бульджера. Шкипер обеспокоенно щупал мой пульс.

Я проспал три дня и три ночи. Всё это время Бульджер наотрез отказывался покидать мою сторону или принимать пищу, хотя шкипер и соблазнял его самыми лакомыми кусочками. Когда я вскочил и встряхнулся, его радость не знала границ.

— Где мы, шкипер? — крикнул я.

— В открытой Атлантике, курс прямо на юг, маленький барон! — был ответ.

— Хорошо! Пошли-ка мне кусочек бекона и сухарей. Атлантический бриз разбудил мой аппетит. И, шкипер, — добавил я, — маленького жареного цыплёнка для Бульджера.

На юг! Мёртвый штиль и чудесное спасение

— А теперь — в страну тепла и солнечного света! — прошептал я. — Теперь — на родину апельсина и пальмы! Холодные ветры не по мне, я дитя тропиков, рождённый в земле, где природа работает, а человек играет. Ни один ледяной порыв не пел свою печальную песню над моей колыбелью! Пусть те, кто хочет, тратят половину жизни, ожидая, пока мать-Земля проснётся от зимнего сна! Заморозь тело — заморозишь и мозг. Я из тех, кто любит цветы больше, чем снежинки. Славная южная земля! Приветствую тебя, твоё дитя снова приходит в твои объятия, о, прими его нежно и любовно!

На юг, всё на юг, мой добрый корабль мчался вперёд. Днём я расхаживал по палубе, наблюдая за игрой дельфинов или за изумлением Бульджера, когда случайная летучая рыба, трепеща, падала на палубу; ночью, устремив взгляд на пылающий Южный Крест, я мечтал о том времени, когда ступлю на прекрасный берег, украшенный коралловыми ветвями и перламутровыми раковинами, в чьих прозрачных водах золотые рыбки гнездятся среди морских растений не менее ярких оттенков.

Прошло три недели с тех пор, как последний рокот Молота Тора долетел до наших ушей.

Мой хронометр показывал полдень. Все паруса были поставлены, и наш добрый корабль кренился так же грациозно, как ласточка, склоняющаяся в полёте, чтобы коснуться прохладных вод стеклянного озера. Внезапно ветер упал, наш корабль застыл на неподвижном море, мой вымпел повис, как верёвка. Не хватало воздуха, чтобы поднять дым из камбузного очага. Странная таинственная тишина навалилась на корабль и море. Я слишком хорошо знал, что это предвещало. Один из тех страшных штилей, которых моряки боятся больше бушующего шторма, настиг нас. Наш корабль стоял, словно пришвартованный к мраморному пирсу!

И когда мысль молнией пронеслась в моём мозгу, что пройдут дни, даже недели, прежде чем ветры снова поднимутся, чтобы нести нас дальше, на меня нахлынуло чувство полнейшей апатии. Мне потребовалось огромное усилие, чтобы стряхнуть его. Я не смел позволить своим людям увидеть хоть тень уныния на моём лице. И всё же это была трудная задача. Не будь я из прочного материала, я бы заплакал, видя, как моё продвижение остановлено в тот самый момент, когда победа была почти в моих руках.

И снова, как тогда, когда ужасы Ничейного порта восстали, словно демоны лютой силы, чтобы навсегда запереть меня в этом скалистом бассейне, мои мысли вернулись к дому — к старому барону и его милостивой супруге, моей дорогой матери; к слугам и вассалам баронского зала; к деревенским жителям и арендаторам. Как, о как смогу я взглянуть им всем в лицо, если буду вынужден вернуться домой с унизительным признанием, что моё путешествие было неудачей?

Бульджер первым заметил тень на моём челе. Он устремил на меня свои тёмные блестящие глаза так умоляюще, словно говорил: «О, маленький хозяин, что с тобой? Не могу ли я сделать что-нибудь, чтобы прогнать эту мрачную меланхолию с твоего лица? Ты знаешь, как я тебя люблю. Научи меня помочь тебе. Моя жизнь — твоя. Твоя печаль лежит свинцом на моём сердце. Скажи мне что-нибудь, маленький хозяин!»

Нежно и любовно я гладил его голову и говорил с ним самыми мягкими тонами. Он обрадовался, но всё равно сидел и смотрел на меня, ибо обмануть его, притворяясь беззаботным и беспечным, было невозможно.

Наступила вторая неделя: мы лежали, как бревно в мельничном пруду, наши паруса не посещал даже самый слабый ветерок; море погрузилось в сон, подобный смерти. Отчаяние сидело на лицах моих людей.

— Воспрянь, маленький барон! — шепнул я себе, расхаживая по каюте. — Где твоя хвалёная хитрость? Где твоя превозносимая мудрость? Никогда больше не говори, что ты человек проектов, быстрый на выдумку и быстрый на исполнение! Ты потерял свою хватку за спицу колеса фортуны!

— Так ли ты думаешь? — воскликнул я в ответ на собственные мысли. — Следуй за мной — увидим!

Одним прыжком я пересёк сходни. Шкипер лежал спящим на палубе. Люди группами, там и сям, были самой картиной отчаяния. Разбудив шкипера энергичным рывком за пояс — чему помог и бешеный взрыв лая Бульджера, — я крикнул:

— Эй, шкипер! Спишь от переутомления? Свистать всех наверх!

Люди живо поднялись, весьма позабавленные моей шуткой над шкипером, который стоял и тёр глаза, полуоглушённый моим внезапным взрывом.

— Позвать корабельного плотника! — продолжал я.

Схватив кусок мела, я начертил план большого ящика или сундука, длиной почти в ширину нашего корабля, и дал плотнику указания построить его из самых крепких досок, какие есть на борту. Он и его помощники вскоре принялись за работу.

Затем, повернувшись к коку, я приказал ему зарезать свиней и птицу, которых мы взяли в качестве запаса свежего мяса, и велел быть осторожным и не пролить ни капли крови.

Эти приказы буквально сводили моих людей с ума от любопытства. Шкипер приблизился и попытался получить от меня объяснения, но тщетно. Я был слишком погружён в мысли, чтобы говорить.

Длинный ящик был готов через несколько часов. Теперь пошёл слух, что я собираюсь покинуть корабль и попытаться достичь земли на вёслах, и этот длинный ящик предназначен для провизии. Шкипер снова устремил на меня вопросительный взгляд. Я сделал вид, что не замечаю его умоляющих взоров.

К этому времени у кока было готово свежее мясо. Под моим руководством его всё перенесли в длинный сундук, залили кровью, и ящик плотно закрыли тяжёлой стеклянной крышкой, сделанной из нескольких кусков, привезённых для починки разбитых иллюминаторов. К этому времени люди так возбудились из-за этого таинственного ящика и его ещё более таинственного содержимого, что я был вынужден приказать им отступить, чтобы плотник и его помощники могли продолжить свою работу без помех.

Следующим шагом было утяжелить длинный сундук свинцом и прикрепить к обоим его концам подъёмные тали с помощью прочных железных колец. Когда всё было готово, я крикнул моим людям быть наготове и опустить сундук за кормовой леер. Расположившись так, чтобы видеть спуск длинного ящика, я аккуратно погрузил его примерно на три фута под воду, а затем крепко привязал к корме корабля.

Я едва успел дать команду поставить все паруса, как корабль начал двигаться!

Действие на моих людей было неописуемым. Некоторые побледнели и стояли, словно застыв от страха. Другие дико, безумно смеялись. Третьи, не потерявшие присутствия духа, бросились к кормовому поручню, чтобы разгадать тайну. Одного взгляда было достаточно! В конце концов, это была простая вещь.

Постепенно остальные пришли в себя и поспешили присоединиться к товарищам, чтобы заглянуть в воду, где я привязал длинный ящик — со стеклянной крышкой и странным содержимым. Тем временем наш добрый корабль двигался всё быстрее и быстрее по вялым, неподвижным водам. Когда тайна была полностью разгадана, раздалось звонкое «ура», трижды повторённое.

Тайна? Так слушайте же, в чём состояла эта тайна!

В первые дни этого мёртвого штиля, который опустился на нас, словно страшное одеяло, распростёртое руками какого-то невидимого чудовища, чтобы остановить наше продвижение, я заметил, что воды кишат акулами необычайной длины; что эти свирепые демоны глубины толпами, в бесчисленных стаях, вились вокруг нашего судна, привлечённые помоями, выброшенными за борт, и, без сомнения, также запахом множества живых существ на борту корабля. Когда иногда в воду попадало особенно много отбросов, натиск этих прожорливых чудовищ был так свиреп, что они буквально сотрясали судно, когда ударялись о его борт или корму, сцепившись друг с другом, как наступающие когорты обученной пехоты.

На этой подсказке я и действовал. Если, рассуждал я, я смогу только обуздать эту ныне дикую силу, почему бы мне не использовать её, чтобы спасти свой корабль от опасности, худшей, чем бушующий шторм? Ибо гораздо лучше было бы встретить лицом к лицу завывающий ветер и покрытые пеной волны, чем погибнуть от жажды, прикованным к открытому морю этим безветренным штилем.

Теперь, однако, всё изменилось. Всё дальше и дальше шёл наш добрый корабль с всё возрастающей скоростью, бесшумно и быстро скользя по зеркальным водам. Моё устройство работало гораздо лучше, чем я смел мечтать, потому что, когда свежая кровь начала сочиться сквозь щели длинного ящика, прожорливые морские чудовища были почти безумны от её запаха и вкуса. Крупнейшие и свирепейшие напирали сомкнутыми рядами, подбрасывая в воздух своих меньших товарищей, когда они занимали свои места в диких и жадных поисках добычи, которая манила их всё время так близко, но всё время оставалась вне досягаемости. Как только передние ряды этой армии из мириадонтов пучины показывали признаки усталости, длинные вереницы свежих и нетерпеливых рекрутов бросались вперёд, отбрасывая своих изнурённых собратьев вправо и влево, словно кусочки пробки, и принимались за дело — преследовать вечно отступающую добычу, которая, хотя и источала из себя свою жизненную кровь и была им ясно видна, тем не менее, казалось, не знала усталости и мчалась вперёд и вперёд перед дикой, бурной атакой их наступающих, ныряющих когорт!

Луна теперь сияла, как тарелка из полированного серебра, на синем своде небес, и глубокую тишину спящих вод нарушали всплески этих могучих тел, сверкающих в её свете, когда они трудились и боролись, чтобы толкать наше судно вперёд. Я не мог спать. Закутавшись в шерстяной плащ, чтобы защититься от коварных тропических рос, я бросился на палубу, положив голову Бульджера к себе на колени. Что-то шепнуло мне, что если эти томящиеся от голода мародёры глубин только продержатся до тех пор, пока утреннее солнце не окаймит восток, моя щека почувствует дыхание грядущих ветров.

Так и вышло. При первом проблеске дневного света я заметил рябь на озероподобной груди океана. И в тот же самый момент я заметил, что наш корабль замедляется. Я вскочил на кормовой поручень. Однако! Наши союзники покинули нас. Ни одного последователя того буйного лагеря не было видно! Ах, они и не подозревали, как они спасли корабль и команду! Как безграничен человеческий эгоизм! Звери полевые, чудовища морские должны служить его удовольствиям, повиноваться его приказам.

Я указал на рябь в воде, и когда первый сильный порыв ветра достиг нас, мы были готовы встретить его. Все паруса были поставлены. Моё сердце подпрыгнуло от радости, когда наш корабль случился к ветру, повинуясь рулю, словно живое существо!

Вот так я спас свой корабль и команду от опасности, худшей, чем штормовые валы.

Земля! Первая встреча

С этого времени всё шло хорошо. Не прошло и недели, как я был потрясён криком, который прозвучал для моих ушей слаще, чем голос монарха для придворного.

— Земля! Прямо по курсу!

Схватив подзорную трубу, я вскочил в грот-ванты и устремил свой взгляд в указанном направлении. Да, это была правда! Вот она лежала перед нами, поднимаясь из океана пологим склоном, её высоты увенчаны деревьями с разноцветной листвой, её берега заканчивались длинными полосами белоснежного пляжа. Над неведомой землёй висела пурпурная дымка глубокого насыщенного оттенка, подобная щеке спелой сливы. Когда мы приблизились, защищённая от ветра гавань, казалось, приветствовала нас. Однако ни звука, ни признака жизни не доносилось, чтобы нарушить глубокий покой, окутывающий бухту и берег.

Медленно и величественно наш добрый корабль вошёл в гавань и бросил якорь. Тогда на меня обрушилась лучезарная красота этой земли. Десять тысяч раковин перламутровых тонов и оттенков сверкали на белых песках, а в прозрачных водах морские цветы и листва глубочайшего малинового цвета нежно покачивались на приливе. Вверх по пологим берегам, казалось, природа устроила пышный карнавал. Ни один куст или дерево не довольствовалось простой зеленью. Каждое махало каким-нибудь цветком богатейшей яркости в мягком бальзамическом воздухе. Там и сям ручеёк сбегал по склону холма, журча, булькая и плеская о замшелые камни в своём русле. Воздух был тяжёл от аромата этого огромного сада — такого прекрасного и в то же время такого безмолвного и пустынного.

На следующий день, оставив шкипера командовать, я отправился на прогулку в одиночку, в сопровождении лишь моего верного Бульджера. Моей мыслью было посмотреть, содержит ли этот остров (ибо я думал, что это остров) что-нибудь причудливое и любопытное. Чем дальше я продвигался в глубь этой прекрасной земли с её яркими цветами, журчащими ручьями, ясным небом и душистым воздухом, тем больше я удивлялся, обнаруживая, что ни лоза, ни куст, ни дерево не дают ни ягод, ни плодов для питания. И хотя это была именно такая страна ручьёв, цветов и бальзамического воздуха, о какой мог бы мечтать какой-нибудь житель далёкого Севера, но по ней не ступала нога человека, ибо редко бывает, чтобы народы тропиков были готовы готовить себе какую-либо иную пищу, кроме той, что природа расстилает перед ними. Теперь я начал благодарить себя за то, что обильно запасся сушёными фруктами, покидая корабль для экскурсии по острову — ибо таким он мне казался.

В этот момент Бульджер остановился, поднял нос в воздух, долго и сильно потянул ноздрями, а затем устремил на меня свои тёмные глаза, словно говоря: «Берегись, маленький хозяин, какие-то живые существа приближаются!»

Я едва успел выхватить один из пистолетов и бегло взглянуть на затравочный порох, как с странными криками и ещё более странными движениями дюжина или более существ человеческой породы бесшумными шагами выпрыгнула из зарослей и окружила нас. Я поднял пистолет, который сжимал в правой руке, готовый остановить продвижение этой банды любопытнейших созданий, убив их предводителя; ибо, судя по зловещему виду их лиц и ужасному состоянию их тел — по-видимому, от страшных мук голода превратившихся в просто мешки кожи, натянутой на скелеты, кости которых, казалось мне, гремели при каждом шаге, — я ожидал немедленной попытки с их стороны сбить нас с ног и съесть.

Но я очень быстро успокоился. Во-первых, тем, что они не носили никакого оружия; а во-вторых, мягкостью их голосов и качающимися движениями их тел, которые я истолковал как своего рода приветствие, смешанное с желанием подружиться с человеческим существом, столь отличным от них самих. Хотя я дал им понять (или попытался), подражая кивающим движениям их голов и пытаясь превзойти их в умении делать глубокие поклоны — столь грациозные и лёгкие, что они сделали бы честь французскому учителю танцев, — что им нечего бояться, они тем не менее продолжали отступать от меня так же быстро, как я приближался. Бульджер был несколько удивлён моим желанием подружиться с такой голодной на вид компанией и продолжал свирепо рычать, с подозрением поглядывая на них, пока они продолжали свои качающиеся движения, всё время отступая от меня.

Теперь я оказался перед группой бамбуковых хижин в форме зонтиков, в которые большая их часть отступила. Немалым трудом мне удалось наконец выманить их и убедить, что мои намерения совершенно мирны. С четверть часа или более они кружили вокруг меня в безмолвном изумлении, в то время как я, с своей стороны, смотрел в немом изумлении на этих экстраординарных представителей нашей расы. Что они думали обо мне, вы узнаете по ходу моего рассказа, но как мне описать их вам, чтобы дать хотя бы слабое представление об их удивительном облике?

Представьте себе скелеты довольно маленького роста, расхаживающие вокруг, с обвисшими мешками на них — кожа свисает складками повсюду, хлопает при каждом шаге, — и вы получите некоторое смутное понятие о совершенно нелепом и гротескном виде этих существ. Почти каждая кость в их телах была видна под этим тонким покрытием. Их щёки свисали, как два пустых мешка, по обеим сторонам лиц, носы торчали, как лезвия ножей. Глубокие морщины и складки пересекали их лица, придавая им вид ужасной меланхолии и полнейшей жалкости. Своими скелетными пальцами они то и дело хватались за складку кожи и разглаживали её или перекладывали в другое место, как кто-то делает со свободно сидящей одеждой.

И всё же, сколь убогими и меланхоличными ни казались эти существа глазу наблюдателя, их голоса были лёгкими и весёлыми, мягкими, как звуки флейты. Они болтали и смеялись между собой, были полны озорства и указывали своими карандашными пальцами на различные части тела Бульджера и моего, с явным удовольствием взирая на столь новые и странные для них вещи. Несколько раз, глядя на эти скорбные и жалкие лица и одновременно слушая их счастливую, детскую болтовню, я разражался хохотом, что было не только очень невежливо, но и неизменно заставляло их в беспорядке отступать.

Однако постепенно они становились смелее и с помощью своего рода жестового языка дали мне понять, что желают прикоснуться ко мне. Прибегнув к тому же общему языку человечества, я сообщил им, что буду только слишком счастлив удовлетворить их просьбу, и обнажил свою грудь и закатал рукава куртки. Они наполовину пожалели о своей безрассудной смелости и, сбившись в кучу, переплели руки и ноги таким образом, что, будь моя жизнь на кону, я не смог бы сказать, где один начинается, а другой кончается. Но после нескольких минут уговоров мне удалось убедить их подойти и возложить на меня руки.

Раздались громкие восклицания изумления. Как я позже узнал, произнесённые ими слова означали: «Глыба!» «Чурбан!» «Камень!» «Твёрдый!» «Сплошной!»

В этот момент, почувствовав голод, я открыл свой мешок с сушёными фруктами и отправил несколько кусочков в рот. И тут разразилась ещё более бешеная буря изумления, смешанная с криками ужаса и отвращения. Они снова отступили и завязались в узел. Неужели, спросил я себя, эти существа никогда не прикасаются к твёрдой пище?

Заметив теперь, что они совещаются между собой о том, какую линию поведения избрать в отношении меня, и опасаясь, что они могут решить удрать в чащу (ибо они были быстры в движениях, как духи и привидения), я не стал терять времени и дал им понять, что желаю быть приведённым к их королю или правителю.

Это, казалось, обрадовало их. Но после многократных киваний головами они отступили на короткое расстояние и устроили своего рода совещание. После этого один из их числа, который казался своего рода предводителем и чьё имя, как я позже узнал, было Го-Уизз, приблизился ко мне с многократными низкими поклонами и сумел сообщить мне, что их вождь живёт на большом расстоянии отсюда и что я должен остаться здесь, пока они вернутся к своему правителю и испросят его позволения проводить меня к нему.

Я охотно согласился на такое устройство. Го-Уизз затем привёл меня в одно из их жилищ, указал на ложе из хорошей сухой тростниковой подстилки и предложил мне устроиться поудобнее, пока он снова не придёт, чтобы проводить меня пред светлые очи их вождя по имени Зтвиш-Зтвиш.

Мы с Бульджером не заставили себя упрашивать, ибо были уставшими до костей после долгого перехода. Сделав полдюжины или более поклонов, столь же низких, как у Го-Уизза и его спутников, я начал готовиться к ночному отдыху.

Мгновение или два я стоял, глядя на удаляющиеся фигуры этих необыкновенных людей, которые, гуськом, быстро и бесшумно, как столько же призраков, промелькнули прочь от этого места. Затем, бросившись на ложе из тростника, я крикнул Бульджеру, чтобы он ложился рядом. Но он был не так доверчив, как я, и, поласкав мои руки, занял позицию у двери жилища, чтобы уберечь своего маленького хозяина от какой-либо измены со стороны людей-призраков.

Удивительное превращение

День теперь погас внезапно, как лампа, задутая ветром. Бульджер отказался спать. Но я, защищённый от ночных рос этой густой тростниковой крышей, вскоре погрузился в глубокий и освежающий сон, из которого Бульджеру было трудно меня разбудить, ибо я смутно помню, как он царапал меня за руку несколько мгновений, прежде чем я смог стряхнуть оковы сна, так крепко державшие меня.

Поспешно сев, я обнаружил, что Бульджер в большом возбуждении расхаживает по полу, время от времени останавливаясь, чтобы втянуть утренний воздух — и было ясно видно, что он приносит ему какое-то предупреждение. Мне тотчас же пришло в голову, что поблизости рыщут дикие звери. Я проверил заряд в пистолетах. Бульджер выглядел очень довольным, видя, что я полностью осознал нависшую опасность.

Теперь он стал смелее и, выскочив на открытый воздух, обошёл жилище, только чтобы вернуться с поднятой дыбом шерстью и рычанием, выражающим подозрение, что всё неладно. Его всё возрастающая тревога теперь начала вызывать у меня подлинную тревогу. Я был уже на грани того, чтобы поспешно отступить к своему кораблю, когда в моём сознании пронеслась мысль: «Как! Бежать от этих быстрых, как призраки, людей? Попытка будет напрасной!» Поэтому я решил довериться судьбе, будь что будет. Хижина была крепко сбита, и её крыша, по крайней мере, защитит нас от града отравленных стрел.

Пока я был занят беглым осмотром места, громкий крик Бульджера заставил меня вздрогнуть. Я взглянул — и дрожь страха зигзагом пробежала по моему телу.

Вооружённый отряд был полностью в поле зрения. С дикими криками — глубокими и раскатистыми — они приближались всё ближе и ближе. Их массивные формы раскачивались из стороны в сторону. Их огромные конечности двигались, как шагающие дубы. Их руки казались крепкими ветвями, заканчивающимися кистями, которые в тусклом утреннем свете принимали форму узловатых, искривлённых шишек; ужасающая сила угадывалась в их широких и тяжёлых плечах. Один удар такой руки, весившей, как кузнечный молот, поверг бы в прах беспомощное существо вроде меня!

Бульджер, как он ни был храбр, съёжился при этом зрелище. В мгновение ока я собрался с мыслями и мысленно простился со старым бароном и с нежной баронессой, моей матерью, в их далёком доме под северным небом.

Вот они уже у самого порога и стоят, колотя себя в широкие груди и издавая глубокие раскатистые звуки. Инстинктивно я обнажил кинжал и взмахнул им в воздухе.

Действие было поразительным! С ужасными криками, стонами и воплями они отступили в величайшем страхе, перекатываясь друг через друга, отскакивая, как гигантские футбольные мячи, ударяясь о землю и отскакивая в вертикальное положение.

Когда наконец эти человеческие воздушные мешки успокоились и обрели некое подобие отдыха, один из их числа разразился самой плачевной и умоляющей речью, которая, как я позже узнал, имела примерно следующий смысл:

«О, хозяин! О, волшебник! О, таинственная глыба! О, непроницаемый чурбан! Убери это страшное орудие! Не уколоти нас его ужасным остриём, не пронзи нашу нежную кожу! Малейшее прикосновение этого ужасного лезвия заставит наши тела лопнуть, как проколотые воздушные шары! Не бойся нас. Мы твои друзья. Мы пришли проводить тебя к нашему великому вождю Зтвиш-Зтвишу. Я Го-Уизз, твой раб».

Внезапно истина открылась моему изумлённому разуму. В словах говорившего не было лжи. Это был Го-Уизз! Остальные были его спутниками — теми убогими, жалкими мешками с костями, которые расстались со мной только днём раньше.

С улыбкой и мягким взмахом руки я поспешно вернул кинжал в ножны и дал Го-Уиззу понять, что ему нечего бояться меня. Полубезумный от любопытства, я теперь приблизился, чтобы рассмотреть Го-Уизза и его спутников поближе. Чистая правда, когда я говорю, что это были, человек за человека, те же самые существа, с которыми я повстречался, отправляясь исследовать остров.

Но эта удивительная перемена, спросите вы? Как они за одну короткую ночь выросли до такого геркулесового сложения — руки и ноги массивные, как у японских борцов?

Я отвечаю: всё дело было в воздухе! Когда я впервые встретил этих господ, они ещё не обедали. Теперь они только что пришли с сытного приёма пищи. Ибо вы должны знать, что я находился теперь в стране удивительных Ветроедов! Когда воздух спокоен и ветры спят, эти любопытные люди вынуждены поститься, и их кожа висит морщинистыми мешками, как я описывал; но когда ветер поднимается для безумной резвости или даже для лёгкого дуновения, эти странные существа сразу же начинают увеличиваться в размерах, и не проходит много времени, как каждая морщина и складка исчезают, словно по волшебству.

Когда Го-Уизз и его товарищ стояли передо мной, меня поразил нелепый контраст между их голосами и выражением лиц. Вчера, с их свирепыми и зловещими лицами, их голоса были мягкими и флейтоподобными; сегодня их голоса были ужасны — глубоки и раскатисты, тогда как их лица, теперь надутые гладкие и круглые, казались улыбающимися и добродушными.

Когда я стоял, потерянный в изумлении при виде этих странно преображённых существ, Го-Уизз раскатисто произнёс что-то, что я легко понял как просьбу позволить ему проводить меня в резиденцию его великого вождя Зтвиш-Зтвиша. Я с улыбкой согласился и начал собирать свои пожитки. Бульджер был совершенно сбит с толку и устремил на меня свои блестящие глаза, словно говоря: «Дорогой маленький хозяин, как ты можешь доверять себя этим огромным горам плоти, один из которых мог бы раздавить твоё хрупкое тело так же легко, как я — мышь?» Я несколько раз приласкал его и погладил по шёлковой шерсти, чтобы он знал, что я уверен в своей правоте.

При дворе вождя Зтвиш-Зтвиша

Го-Уизз и его отряд, какими бы неуклюжими они ни казались, отнюдь не были медлительны в ходьбе. Они двигались вперёд бодрым шагом, ибо воздух был спокоен и им было мало что нести. Время от времени, сталкиваясь друг с другом, они отскакивали, как резиновые мячики. Мне было трудно удержаться от смеха, особенно когда я видел полную растерянность на морде Бульджера. Он закатывал на меня глаза самым комическим образом.

Однако наконец мы вошли в деревню Ветроедов, где при дворе держался великий вождь Зтвиш-Зтвиш. Он тоже был довольно кругло раздут, хотя, как я позже узнал, законы страны не позволяли ему есть столь сытно, как его подданным. Там и сям были видны морщины. Его лицо и руки не имели того пухло-тугого вида, который был обычен для его людей после сытной еды. Он уже был полностью извещён о моём прибытии на его остров и о моём необычайном весе и плотности для моего роста. Около пятнадцати Ветроедов потребовалось, чтобы уравновесить меня на весах.

Вождь Зтвиш-Зтвиш принял нас с Бульджером с величайшей добротой. Меня сразу же представили его министрам и членам его семьи. Королева Фью-ю была очень величественной дамой, с достоинством и сдержанностью в манерах; но маленькая принцесса Пуф-фа очаровала меня своим детским любопытством. Их превосходительства, министры, стояли за своим господином и, казалось, были намерены давать ему гораздо больше советов, чем он желал слушать. Их звали Хисс-са, Уирр-Уирр и Ш-Бум.

Вы легко можете представить себе волнение, вызванное моим прибытием в доме вождя Зтвиш-Зтвиша. От высшего до низшего, от вождя до слуги — все умоляли и просили позволить им ощупать меня. Желая произвести благоприятное впечатление на этих странных людей, чтобы иметь хорошую возможность изучать их на досуге, я в течение часа или более добродушно подставлялся под похлопывания, пощипывания, тычки, растирания и поглаживания. Бесполезно пытаться дать вам представление о тысяче и одном восклицании удивления, восторга, изумления, страха, тревоги и ужаса, которые раздавались из этой толпы странных существ, которые, хотя сами, казалось, так не думали, были для меня столь же великой диковинкой, как я для них.

Мой запас сушёных фруктов теперь совсем истощился, и я начал ощущать муки голода. Я всегда был благословлён прекрасным аппетитом, и чистый, бодрящий воздух этого острова только усилил его. Бульджер, я видел, тоже бросал вопросительные взгляды по сторонам в поисках признаков кухонных приготовлений. Я объяснил вождю Зтвиш-Зтвишу, как мог, положение дел, и он немедленно призвал к себе Хисс-су, Уирр-Уирра и Ш-Бума для совещания. Они затеяли оживлённейшую дискуссию, которая продолжалась с четверти часа на четверть часа без каких-либо признаков скорого окончания. Всё это время мой бедный желудок удивлялся, отчего перекрыты привычные поставки.

Как и правители во всём мире, вождь Зтвиш-Зтвиш был нетерпелив и своенравен. Наконец он совершенно потерял терпение и задвигался так энергично, что его три министра, так сказать, постоянно подпрыгивали. Если подождать достаточно долго, всё когда-нибудь кончается. Мне наконец было предложено приблизиться к вождю, который спросил, видел ли я с момента прибытия на его остров хоть что-нибудь, что мог бы съесть. Я был вынужден признаться, что нет. Тогда последовало новое совещание, закончившееся тем, что Зтвиш-Зтвиш схватил свою пробковую дубинку и тремя быстрыми ловкими ударами отправил каждого из своих министров в разном направлении. Зрелище было столь нелепым, что я охотно отказался бы от обеда ради права самому замахнуться такой дубинкой.

Внезапно мне пришла идея. Я мог видеть, что это поселение Ветроедов находится недалеко от берега. Поэтому, как мог, я втолковал вождю Зтвиш-Зтвишу, что могу питаться устрицами и другими моллюсками, которых я заметил в огромных количествах на белых песках океана. Когда им стало совершенно ясно, что я намерен удовлетворить свой голод, пожирая таких ужасных и отвратительных тварей, которые живут внутри этих раковин, я был действительно встревожен тем переполохом, который это вызвало. Королева Фью-ю и принцесса Пуф-фа заболели и поспешно удалились в свои апартаменты, в то время как все, даже свирепый Го-Уизз, были охвачены симптомами тошноты.

Однако постепенно они оправились, и были отданы распоряжения полудюжине слуг, которые, не будучи обжорами, находились в хорошей походной форме, отправиться на берег и принести запас моллюсков, чтобы утолить мой голод, который к этому времени уже вцепился мне в кишки.

Тем временем нас с Бульджером проводили в аккуратную бамбуковую хижину с зонтикообразной крышей и оставили одних, пока не прибудет запас пищи. Я был слишком голоден, чтобы спать. И Бульджер тоже был в том же положении. Но он был само терпение, как всегда, когда знает, что его маленький хозяин страдает. Я бросился на кучу сухого тростника, и мой любящий товарищ пришёл и положил голову на мою руку.

После томительного ожидания около часа громкий крик возвестил мне, что в деревне Ветроедов случилось что-то необычное. Это было прибытие слуг, принёсших устриц. Я с трудом сдерживал себя, пока вождь Зтвиш-Зтвиш не пригласил меня прервать долгое голодание.

Когда я прибыл к вождю, я увидел огромную толпу собравшихся людей, желающих увидеть, как «человек-глыба» глотает твёрдую пищу. Вождь Зтвиш-Зтвиш и его двор занимали передние места.

Как вы к этому времени знаете, голос Ветроеда зависит от его состояния. Если он только что поел и его тело округлилось, как хорошо надутый воздушный шар, его голос глубок и раскатист; если же он не принимал пищи день или два и его кожа свисает складками на его костяке, он говорит мягким, флейтоподобным тоном.

Когда я вышел вперёд, сопровождаемый Бульджером, и встал рядом с грудой устриц, поднялся оглушительный гул, в котором глубокие раскаты раздутых Ветроедов смешивались с мягкими флейтоподобными тонами постящихся.

Не заметив под рукой никакого инструмента, чтобы вскрыть раковины, я не подумав вытащил кинжал из ножен. В одно мгновение в собравшейся толпе началась ужасная паника. Королева Фью-ю и принцесса Пуф-фа упали в обморок. Вождь Зтвиш-Зтвиш, будучи в постящемся состоянии, унёсся в свои апартаменты, как привидение. Министры Хисс-са, Уирр-Уирр и Ш-Бум, будучи раздуты до предела, ударили ногами о землю и укатились прочь, как огромные футбольные мячи.

Быстрее мысли я вложил кинжал обратно в ножны — вид его сверкающего острия вызвал всё это смятение — и, воспользовавшись уроками, преподанными мне Го-Уиззом и его спутниками при нашей первой встрече, я начал серию киваний головой и качательных движений корпусом, что вскоре восстановило доверие к моим мирным намерениям и вернуло рассеявшуюся аудиторию на их места. Го-Уизз, забежавший дальше всех, теперь громче всех хвастался, что он ничуть не испугался. Вождь Зтвиш-Зтвиш с заметной дрожью снова занял своё место, но я заметил, что он не сводит глаз с того места, куда я спрятал свой кинжал в поясе.

Хотя вид аппетитных устриц только разжигал мой аппетит, я был теперь ужасно озадачен, как же мне открыть раковины, ибо законы страны Ветроедов карали смертью любого, у кого обнаружат заострённый инструмент. В самом раннем детстве ногти у них состригают до мяса, пока они не теряют способность расти, и их место занимает кусок жёсткой кожи. Зубов у Ветроедов нет; вернее, их зубы не прорезаются выше дёсен. Природа, казалось, постепенно перестала утруждать себя снабжением этих людей тем, что им совершенно не нужно.

Вы должны помнить, что эти любопытные люди не всегда довольствовались такой скудной диетой. В древние времена — как сообщил мне вождь Зтвиш-Зтвиш — их предки питались фруктами; когда фрукты исчезли, они вынуждены были прибегнуть к сокам, которые текли из деревьев, а когда они постепенно иссякли, они обнаружили, что различные ветры, дующие над островом, наполнены какими-то невидимыми зародышами или частицами, способными поддерживать жизнь.

Продолжу: заметив на земле кремнёвый топор, я взял его и принялся вскрывать одну из самых больших устриц. В собрании установилась глубокая тишина. Искусным поворотом я открутил верхнюю раковину и, подняв нижнюю, на которой лежала жирная и сочная тварь, не ведающая о своей участи, я открыл рот и грациозно отправил лакомый кусочек исчезнуть! Сотня криков — наполовину ужаса, наполовину изумления — раздалась, как большой хор, из окружавшей толпы Ветроедов. Снова и снова этот взрыв затихал, только чтобы разразиться с удвоенной силой. Многие из зрителей, для которых это зрелище было чудовищным, так тяжело заболели от увиденного, что поспешно покинули это место, прежде чем я успел проглотить второй кусок.

Можете себе представить, как они себя чувствовали. Примерно так же, как вы, если бы я начал глотать куски камня и железа.

Королева Фью-ю робко цеплялась за руку мужа; но принцесса Пуф-фа смело приблизилась ко мне, чтобы лучше видеть «маленького человека, сплошь твёрдого». Я снова поднял одну из самых больших раковин и дал её обитателю бесшумно скользнуть вниз по горлу, не забывая каждый раз отсоединять белую мышцу, скреплявшую створки, для Бульджеровой доли пиршества.

Постепенно тошнота Ветроедов при виде человека, глотающего пищу кусками, уступила место пожирающему любопытству приблизиться и лучше рассмотреть мой способ утоления голода. Я достаточно понимал, чтобы знать, что многие из Ветроедов всерьёз сомневались, действительно ли я глотаю устриц. Для меня они были немногим меньше, чем какой-то фокусник или ловкач. Маленькая принцесса Пуф-фа взобралась на одну из скамеек, и как только устрица исчезала у меня в горле, она настаивала, чтобы я открывал рот как можно шире, чтобы она могла заглянуть сама — не спрятал ли я устрицу под языком или за щекой.

Внезапный крик ужаса поразил зрителей не меньше, чем меня. Маленькую принцессу унесли в обмороке. Это были мои зубы! Они напугали нежную Пуф-фа до полусмерти. На мгновение всё пришло в смятение. Ободряемые Го-Уиззом, многие Ветроеды схватились за дубинки и подступили с убийственными намерениями. Но появление принцессы Пуф-фа — живой и улыбающейся — всё исправило. Теперь толпу охватило непреодолимое любопытство приблизиться и взглянуть своими глазами на ужасную вещь, которая повергла Пуф-фа в обморок. Мои челюсти вскоре начали болеть от того, что я так широко разевал рот, чтобы дать каждому из них взглянуть на мои двойные ряды режущих и жующих пластин из слоновой кости. И если уж сам себя хвалить, у меня в те дни была одна из самых великолепных партий зубов, которые когда-либо прогрызали себе путь через ломтик нинбургского бисквита или перемалывали кусок немецкого жареного гуся.

С этого времени эти простодушные и наивные люди довольно основательно убедились, что «Маленький человек, сплошь толстый» — доброе и мирное существо и во всех отношениях совершенно безвредное. Дети облепили меня и, ободряемые моими улыбками и киваниями, скоро подружились со мной. Я был рад этому, ибо мне не терпелось внимательно изучить Ветроедов — и старших, и младших.

Обычаи Ветроедов. Пищевые пристрастия

Можете судить о моём удивлении, когда я увидел, как стайка этих детей — оживших шариков из пуха — занялась новой для них забавой: разбегались, со всего размаху бросались на меня и отскакивали, как резиновые мячики от дощатого забора.

Что ж, полагаю, вам не терпится услышать что-нибудь более определённое об этих странных людях.

Для меня они не были совсем уж неизвестны. Я читал кое-где старинные книги путешествий арабских авторов о какой-то подобной расе, чьи тела были столь хрупки, что они не могли употреблять никакой более грубой и тяжёлой пищи, кроме сладких соков деревьев, а их кожа была столь прозрачна, что их называли «стеклотелыми» — биение их маленьких сердец было отчётливо видно глазу наблюдателя. Я не сомневаюсь, что эти авторы имели в виду обитателей этого чудесного острова, на котором не было плодов, ягод или съедобных корней и чьи предки, как сообщил мне вождь Зтвиш-Зтвиш, в прежние века поддерживали свою жизнь именно так.

Но должен признаться, что сам факт существования людей, буквально питающихся воздухом — точнее, ветрами, наполненными какими-то невидимыми частицами животворящей материи — было чем-то, о чём я не осмеливался мечтать даже в самых активных упражнениях моего воображения. Можете судить о моём восторге, когда я оказался среди этих необыкновенных людей и обнаружил, что они — истинные дети природы, кроткие нравом и миролюбивые.

И однако я недолго пробыл среди них, прежде чем сделал открытие, которое оказалось весьма важным для меня. Я узнал, что, хотя правда такова, как я её изложил, и Ветроеды, как правило, — миролюбивая раса, кроткая и чуждая злодейству, из этого правила есть исключения. Странно сказать, это зависело от того, каким ветром они питались.

Все женщины, например, были сама кротость. Они питались мягкими зефирами юга. Но огромное большинство этих людей довольствовалось утолением голода с помощью сильного и здорового западного ветра; в то время как многие, исходя из какого-то представления, что у него более сладкий и нежный вкус — нечто вроде густого, орехового привкуса, — предпочитали порывистый, нерегулярный восточный ветер. Однако лучшие врачи нации считали его не вполне здоровой пищей и утверждали, что те, кто привык питаться этим ветром, никогда не бывают такими цветущими и здоровыми, как те, кто ограничивается питательным и бодрящим западным ветром.

Некоторые — как в каждой стране есть любители сильной, жирной пищи, — настаивали на питании суровым, порывистым северо-западным ветром, утверждая, что он лучше всего подходит для их нужд и что природа предназначила человеку потреблять могучий и сильный ветер, чтобы он был готов к битве жизни. Были даже некоторые — очень немногие, что и говорить к чести этого кроткого и миролюбивого народа, — которые, вопреки законам страны и прямым приказам вождя Зтвиш-Зтвиша, приветствовали дуновение сердитого, свистящего, буйного северного ветра и пили эту опасную жидкость до тех пор, пока их лучшая природа совершенно не менялась, и из мягких, робких и миролюбивых они становились грубыми и сварливыми.

К этой породе принадлежал и капитан Го-Уизз. Более того, как сообщил мне Уирр-Уирр, сам вождь Зтвиш-Зтвиш выказывал признаки страха, когда видел Го-Уизза, входящего в деревню развязной походкой, с воспалёнными глазами, нетвёрдой походкой, невнятной речью после сытной трапезы грубым и ударяющим северным ветром. В таком состоянии Го-Уизз терял тот небольшой контроль над собой, какой имел, и однажды до того забылся, что изрёк угрозы и вызов вождю Зтвиш-Зтвишу, выгнав того из его собственных апартаментов, надвигаясь на него с куском кремня, который он отточил до опасного острого края.

Таковы были любопытные люди, среди которых я теперь оказался, в приятной близости с их правителем.

Несчастный случай со взрывом младенцев

Через несколько дней после моего прибытия в деревню Ветроедов я, к несчастью, стал невинной причиной довольно серьёзного происшествия, которое на время сделало меня несколько непопулярным при дворе вождя Зтвиш-Зтвиша.

Всё случилось так:

Я уже рассказывал, как быстро дети обнаружили плотность моего тела и с каким наслаждением они бросались на меня со всего размаху, чтобы позабавиться тем, как отскакивают, словно резиновые мячики. Теперь вы должны помнить, что даже после сытной еды целая дюжина таких малышей весила примерно один фунт.

Я поощрял их играть вокруг себя, чтобы лучше наблюдать их причудливые проделки и повадки. Одна из них заключалась в том, что они переплетали руки и ноги, образуя цепь из человеческих звеньев; одно звено крепилось к пику крыши, другое — к какому-нибудь высокому шесту или палке, а иногда цепь протягивалась через улицу и оканчивалась на крыше противоположного жилища. Так, развесившись гирляндой, они проводили часы, раскачиваясь взад-вперёд в прохладное время дня, часто укачивая себя до сна. И совсем не редко было видеть, как какая-нибудь мать, разыскивая своего ребёнка, торопливо подходит, останавливается, снимает цепь живых звеньев, отцепляет своего младенца, восстанавливает цепь и торопится домой.