Бесплатный фрагмент - Путь Хайдеггера

Введение: На разрыве времени — Опыт мышления из запустения и поворота

Настоящий том — двадцать седьмой в серии «Путь Хайдеггера» — представляет собой подробный путеводитель по 98-му тому Полного собрания сочинений Мартина Хайдеггера (GA 98), озаглавленному «Anmerkungen XIII–XV (Schwarze Hefte)» — «Замечания XIII–XV». Этот том завершает публикацию так называемых «Чёрных тетрадей» и охватывает период с 1948/49 по 1951 год — время послевоенной Германии, начала холодной войны, эпоху, которую сам мыслитель характеризует как царство «запустения» (Verwahrlosung) и окончательного господства «по-ставления» (Gestell).

В отличие от ранних «Чёрных тетрадей», где значительное место занимали историко-политические и идеологические заметки, записи GA 98 являются итоговыми. Они почти исключительно сосредоточены на вопросах языка, бытия, различия и существа мышления. Это предельно концентрированная, афористичная и герметичная философская проза, подводящая черту под долгим путём мысли от «Бытия и времени» (1927) до «Вопросов техники» и «Писем о гуманизме». Данный путеводитель ставит своей задачей не просто пересказать содержание, но провести читателя по философско-лингвистическому ландшафту GA 98, эксплицируя его ключевые понятия, внутреннюю динамику и радикальный стиль.

1. Диагноз современности: Запустение как существо Бытия.

Центральный тезис, пронизывающий весь том, гласит: запустение есть существо Бытия. Хайдеггер понимает запустение не как моральный упадок или культурную деградацию, а как сущностное состояние самого бытия, когда его истина (как событие открытости и сокрытости) забыта, и на смену ей приходит правильность расчёта. Сущностным выражением этого запустения является техника, понятая не как совокупность машин, а как по-ставление — способ раскрытия истины, при котором всё сущее, включая человека, превращается в «запас» (Bestand), подлежащий исчислению, планированию и эксплуатации.

В этом контексте Хайдеггер предпринимает резкую критику публичности, журнализма, научного позитивизма и «мировоззренческого» философствования. Публичность, по его словам, организует «пустыню полного опустошения», а кино и радио суть «инструменты журнализма», который оповседневливает всё и всех. Особому осуждению подвергается современная наука, которая, мня себя вершиной рациональности, на деле является лишь «гибелью мышления», ибо она «ослеплённо бросается на мышление, чтобы сделать его добычей своей махинации».

2. От разницы к отношению: Различие и Событие.

Ключевым шагом позднего Хайдеггера является переход от понятия онтологической «разницы» (Differenz) между сущим и бытием к понятию «раз-личия» (Unter-Schied). Если разница есть ещё метафизическое понятие (поскольку она предполагает два отдельных члена, которые затем связываются), то различие есть событийное измерение, в котором сущее и бытие принадлежат друг другу, не сливаясь. Различие — это не отношение, а «вы-нос» (Austrag) — событийное различение, которое одновременно разделяет и соединяет.

Высшим именем для этого события является «событие» (Ereignis). Событие — это не происшествие, а то, что делает возможным всякое «бытие собой» и «принадлежность друг другу». В событии раз-собствляется (enteignet) сущее, у него отнимается притязание на самостоятельное бытие, чтобы оно могло принадлежать миру. Центральная фраза тома: «Собственное существо (Eigentum) события есть язык». Язык — не инструмент, а дом бытия, место, где различие приходит к слову. Хайдеггер говорит о языке как о «мировой тишине» (Welt-Stille), «музыке различия», о «настраивающем голосе слова», который не выражает значение, но задаёт тон нашему пребыванию в мире.

3. Мышление как сказывание и соответствие.

В этом томе Хайдеггер предельно чётко формулирует свою концепцию подлинного мышления. Мышление есть не представление (Vorstellen) и не исчисление (Rechnen). Оно есть «сказывание» (Sage) различия. Сказывание — это не высказывание (Aussage), которое утверждает что-то о сущем. Это «в-сказывание» (Einsage) в несказанное (Ungesprochene). Оно говорит «из тишины». Подлинное мышление есть «соответствие» (Entsprechen) обращению (Zuspruch) бытия. Оно «без-действенно» (tatenlos) и «без-притязательно» (anspruchslos). Оно не изменяет действительное, но оно есть «повод» (Anlaß) для поворота (Kehre) самой действительности как бытия в событие.

Хайдеггер вводит различение между «представляющим» и «щадящим» (schonend) мышлением. Представляющее мышление исходит из субъекта и его категорий; щадящее мышление оставляет (läßt) вещь быть в её собственном существе. «Шаг назад» (Schritt zurück) от первого ко второму есть основной жест позднего Хайдеггера.

4. Критика метафизики, теологии и «экзистенциализма».

Том полон резкой критики метафизики, которая от Платона до Ницше мыслит бытие как сущность (Seiendheit) сущего, как его высшую и общую причину. Её завершение — это техническое по-ставление. Хайдеггер отвергает как платонизм, так и его перевёрнутые формы (ницшеанство, экзистенциализм). «Экзистенциализм» Сартра и «экзистенциальная философия» Ясперса остаются, по его мнению, в плену той же метафизической субъективности. Ясперс, по словам Хайдеггера, осуществляет «тривиализацию западноевропейской философии».

Особенно интересна критика христианства. Хайдеггер утверждает, что христианство, претендуя на откровение, само осталось привязанным к метафизике. Попытки «доказать» бытие Бога — это «самый безумный атеизм», ибо они предполагают, что Бог есть сущее, которое можно доказать или опровергнуть. Подлинное отношение к божественному лежит не в вере как исповедании, а в «со-мышлении» (Andenken) и в «подозрении» (Ahnung) — в событийном предчувствии того, что не может быть предметом знания.

5. Язык, поэзия и «борозды» мышления.

GA 98 — это настоящая феноменология языка как события. Язык не есть выражение (Ausdruck) внутреннего состояния и не есть средство коммуникации. Он есть «мировая пашня» (Weltacker), в которой мышление проводит «борозды» (Furchen). Борозды — это не предложения (Sätze) и не афоризмы. Это неприметные следы (Spuren) того, как слово собирает мир. Хайдеггер различает язык метафизики (язык субъект-объектного отношения) и язык сказывания (язык называния и умолчания). Умолчание (Verschweigen) есть высшая форма речи. Тишина (Stille) есть язык события.

В этом контексте важно обращение Хайдеггера к поэзии (Гёльдерлин, Рильке, Бенн) и к «алеманнскому» крестьянскому языку (слово «зимность» — Winterkeit). Поэзия, понятая не как эстетический феномен, а как событийное именование, стоит ближе к мышлению, чем наука. Однако мышление и поэзия — родственны, но не тождественны.

6. Смерть, конечность и стоянка смертных.

Тема смерти получает здесь новое, событийное истолкование. Смерть — это не биологический конец и не экзистенциальный проект. Смерть есть «горный хребет» (Gebirg) Бытия. Это измерение, в котором бытие собирается в свою высоту и глубину. Бытие-к-смерти есть событийная открытость смертности как способа принадлежности к различию. Смертный — не тот, кто умирает, а тот, кто способен умереть своей смертью, то есть войти в событие. Человек как смертный есть «пастух» (Hirt) бытия. Его «стоянка» (Aufenthalt) — это событийное пребывание вблизи различия. «В близости обитание есть самое далёкое» — эта парадоксальная формула указывает на то, что подлинная близость к существу требует бесконечного пути.

7. Стиль мышления: Афоризм, борозда, мосток.

Язык GA 98 значительно отличается от языка раннего Хайдеггера. Он более афористичен, герметичен, «поэтичен». Хайдеггер называет свои записи «штрихами» (Striche), «бороздами», «мостками» (Steg). Это не система и не учение. Это «указания» (Winke). «Лесные тропы» — это не сборник эссе, а пути, которые ведут в лес и обрываются. Только тот, кто сам идёт (geht), может на них что-то увидеть. Этот стиль является сущностным: мышление как сказывание не может быть изложено в виде последовательных тезисов. Оно может быть только «пройдено» (begangen) в языке, оставляя следы.

Зачем нужен этот путеводитель?

GA 98 — это философское завещание позднего Хайдеггера. Это попытка создать новый философский язык, который не описывает бытие, но говорит из него. Главная сила этого тома — в его радикальной честности: он не предлагает утешения, не даёт ответов, не строит систему. Главная уязвимость — в его герметичности. Настоящий путеводитель призван стать необходимым спутником в чтении этого сложнейшего текста. Он не упрощает Хайдеггера, но проясняет архитектонику его мысли, разворачивает ключевые понятия в их событийной взаимосвязи и показывает, почему «Примечания VI–IX» остаются одним из самых глубоких и плодотворных текстов в философии XX века. Это не карта, но указатель на нехоженые тропы самого мышления.

GA 98: Anmerkungen XIII — XV (Черные тетради) (Примечания XIII — XV)

Обзор: GA 98 — Мышление в эпоху запустения и поворота

98-й том Полного собрания сочинений Мартина Хайдеггера, завершающий публикацию так называемых «Чёрных тетрадей» (Schwarze Hefte), охватывает период с 1948/49 по 1951 год. Это время — послевоенная Германия, начало холодной войны, эпоха, которую сам мыслитель характеризует как царство «запустения» (Verwahrlosung) и господства «по-ставления» (Gestell). В отличие от более ранних «Чёрных тетрадей», где значительное место занимали историко-политические и идеологические заметки, эти записи — итоговые, сосредоточенные почти исключительно на вопросах языка, бытия, различия и существа мышления. Это предельно концентрированная, афористичная и герметичная философская проза, подводящая черту под долгим путём мысли от «Бытия и времени» до «Вопросов техники» и «Писем о гуманизме».

Главный вывод, который можно сделать из этого тома: в поздний период своего творчества Хайдеггер предпринимает систематическую попытку радикального обновления философского языка, перехода от метафизического «представления» (Vorstellen) к событийному «сказыванию» (Sage). Мышление здесь выступает не как познание сущего, а как ответ на зов бытия, как «соответствие» (Entsprechen) различию.

1. Запустение, по-ставление и судьба Бытия

Центральная тема тома — диагноз современности как эпохи «запустения» (Verwahrlosung). Хайдеггер понимает запустение не как моральный упадок или культурную деградацию, а как сущностное состояние самого бытия, когда его истина (как событие открытости и сокрытости) забыта, и на смену ей приходит правильность (Richtigkeit) расчёта. «Запустение есть существо Бытия», — утверждается в тексте.

Сущностным выражением этого запустения является техника, понятая не как совокупность машин, а как «по-ставление» (Gestell) — способ раскрытия истины, при котором всё сущее, включая человека, превращается в «запас» (Bestand), подлежащий исчислению, планированию и эксплуатации. «Существо техники есть безусловное производство неограниченной производимости присутствующего», — пишет Хайдеггер. По-ставление есть «судьба» (Geschick) бытия в эпоху его завершающейся метафизики. Это не катастрофа в обычном смысле, а «путь спирально восходящий в бездну мировой тишины».

В этом контексте Хайдеггер предпринимает резкую критику публичности, журнализма, научного позитивизма и «мировоззренческого» философствования. Публичность организует «пустыню полного опустошения», где любое непривычное слово немедленно растирается в «летучий песок мнения». Кино и радио суть «инструменты журнализма», который оповседневливает всё и всех, включая науку и теологию. Особо резким нападкам подвергается современная наука, которая, мня себя вершиной рациональности, на деле является лишь «гибелью мышления», ибо она «ослеплённо бросается на мышление, чтобы сделать его добычей своей махинации».

2. Различие (Unter-Schied) и событие (Ereignis): от разницы к отношению

Ключевым шагом позднего Хайдеггера является переход от понятия онтологической «разницы» (Differenz) между сущим и бытием к понятию «раз-личия» (Unter-Schied). Если разница есть ещё метафизическое понятие (поскольку она всё ещё предполагает два отдельных члена, которые затем связываются), то различие есть событийное измерение, в котором сущее и бытие принадлежат друг другу, не сливаясь. «Разница себя событийствует из раз-личия», — говорит Хайдеггер. Различие — это не отношение, а «вы-нос» (Austrag), событийное различение, которое одновременно разделяет и соединяет.

Высшим именем для этого события является «событие» (Ereignis). Событие — это не происшествие, а то, что делает возможным всякое «бытие собой» и «принадлежность друг другу». В событии раз-собствляется (enteignet) сущее, то есть у него отнимается притязание на самостоятельное бытие, чтобы оно могло принадлежать миру. «Собственное существо (Eigentum) события есть язык», — эта фраза становится центральной. Язык — не инструмент, а дом бытия, место, где различие приходит к слову. Хайдеггер говорит о языке как о «мировой тишине» (Welt-Stille), «музыке различия», о «настраивающем голосе слова», который не выражает значение, но задаёт тон (Stimmung) нашему пребыванию в мире.

3. Мышление как сказывание (Sage) и соответствие (Entsprechen)

В этом томе Хайдеггер предельно чётко формулирует свою концепцию подлинного мышления. Мышление есть не представление (Vorstellen) и не исчисление (Rechnen). Оно есть «сказывание» (Sage) различия. Сказывание — это не высказывание (Aussage), которое утверждает что-то о сущем. Это «в-сказывание» (Einsage) в несказанное (Ungesprochene). Оно говорит «из тишины».

Подлинное мышление есть «соответствие» (Entsprechen) обращению (Zuspruch) бытия. Оно не активно, не деятельно в смысле производства результатов. Оно «без-действенно» (tatenlos) и «без-притязательно» (anspruchslos). Оно не изменяет действительное, но оно есть «повод» (Anlaß) для поворота (Kehre) самой действительности как бытия в событие. Хайдеггер сравнивает мышление с пастухом (Hirt), который не господствует над стадом (овечками-мыслями), но хранит его. Мышление есть «пред-любовь» (Vor-Liebe) ко всякой любви.

В этом контексте Хайдеггер вводит различение между «представляющим» и «щадящим» (schonend) мышлением. Представляющее мышление исходит из субъекта и его категорий; щадящее мышление оставляет (läßt) вещь быть в её собственном существе. Шаг назад (Schritt zurück) от первого ко второму есть основной жест позднего Хайдеггера.

4. Критика метафизики и теологии

Том полон резкой критики метафизики, которая от Платона до Ницше мыслит бытие как сущность (Seiendheit) сущего, как его высшую и общую причину. «Метафизика есть история бытия», но история его забытости. Её завершение — это техническое по-ставление. Хайдеггер отвергает как платонизм, так и его перевёрнутые формы (ницшеанство, экзистенциализм). «Экзистенциализм» Сартра и «экзистенциальная философия» Ясперса остаются, по его мнению, в плену той же метафизической субъективности, лишь перекрашенной в «заботу» или «проект». Ясперс, по словам Хайдеггера, осуществляет «тривиализацию западноевропейской философии».

Особенно интересна критика христианства и теологии. Хайдеггер утверждает, что христианство, претендуя на откровение, само осталось привязанным к метафизике. Попытки «доказать» бытие Бога — это «самый безумный атеизм», ибо они предполагают, что Бог есть сущее, которое можно доказать или опровергнуть. Подлинное отношение к божественному лежит не в вере как исповедании, а в «со-мышлении» (Andenken) и в «подозрении» (Ahnung) — в событийном предчувствии того, что не может быть предметом знания. «Более важным, чем всякая этика, есть этос», — говорит Хайдеггер, имея в виду не свод правил, а событийное обитание (Wohnen) в близости к различию.

5. Язык, поэзия и «борозды» мышления

Этот том — настоящая феноменология языка как события. Хайдеггер возвращается к изначальному смыслу говорения (λέγειν) как собирания. Язык не есть выражение (Ausdruck) внутреннего состояния и не есть средство коммуникации. Он есть «мировая пашня» (Weltacker), в которой мышление проводит «борозды» (Furchen). Борозды — это не предложения (Sätze) и не афоризмы. Это неприметные следы (Spuren) того, как слово собирает мир.

Хайдеггер различает язык метафизики (язык субъект-объектного отношения, высказывания и доказательства) и язык сказывания (язык называния и умолчания). Умолчание (Verschweigen) есть высшая форма речи. Оно не есть не-говорение; оно есть говорение несказанного. Тишина (Stille) есть язык события.

В этом контексте важно обращение Хайдеггера к поэзии (к Гёльдерлину, к Рильке, к Бенну) и к «але-маннскому» крестьянскому языку (слово «зимность», Winterkeit). Поэзия, понятая не как эстетический феномен, а как событийное именование, стоит ближе к мышлению, чем наука. Однако Хайдеггер предостерегает от смешения: мышление и поэзия — родственны, но не тождественны. Мышление беднее и строже.

6. Смерть, конечность и стоянка смертных

Тема смерти, центральная для «Бытия и времени», получает здесь новое, более событийное, истолкование. Смерть — это не биологический конец и не экзистенциальный проект. Смерть есть «горный хребет» (Gebirg) Бытия. Это измерение, в котором бытие собирается в свою высоту и глубину. Бытие-к-смерти есть не психологическое отношение к неизбежному финалу, а событийная открытость смертности как способа принадлежности к различию. Смертный — не тот, кто умирает, а тот, кто способен умереть своей смертью, то есть войти в событие, которое не может быть представлено. «Смерть есть мировая тишина умирания», — пишет Хайдеггер.

Человек как смертный есть «пастух» бытия. Его местность (Ortschaft) — это не точка в пространстве, а событийная стоянка (Aufenthalt) в от-ношении (Ver-Hältnis) мира и вещи. Обитание (Wohnen) есть не проживание в доме, а событийное пребывание вблизи различия. «В близости обитание есть самое далёкое», — эта парадоксальная формула указывает на то, что подлинная близость к существу требует бесконечного пути, а не мгновенного схватывания.

7. Стиль мышления: афоризм, борозда, мосток

Язык «Примечаний VI–IX» значительно отличается от языка «Бытия и времени» и даже от языка «Вкладов в философию». Он более афористичен, более «поэтичен», более герметичен. Хайдеггер называет свои записи «штрихами» (Striche), «бороздами», «мостками» (Steg). Это не система и не учение. Это указания (Winke). Они не могут быть прочитаны как обычная книга. «Лесные тропы» (Holzwege) — это не сборник эссе, а пути, которые ведут в лес и обрываются. Только тот, кто сам идёт (geht), может на них что-то увидеть.

Этот стиль является не случайным, а сущностным. Мышление как сказывание не может быть изложено в виде последовательных тезисов и доказательств. Оно может быть только «пройдено» (begangen) в языке, оставляя следы. «Стиль сказывания мышления вырастает из подозрения (Vermutung) различия», — заключает Хайдеггер.

Философско-лингвистический анализ GA 98 и сопоставление с существующими переводами

В дополнение к предыдущему анализу содержания 98-го тома Полного собрания сочинений Хайдеггера («Примечания VI–IX», 1948/49–1951), необходимо провести специальное исследование двух аспектов, которые не были раскрыты в общем обзоре: во-первых, это уникальный философско-лингвистический строй самих заметок, во-вторых, это проблема перевода этого текста на другие языки и отличие данного изложения от существующих переводных версий.

1. Философско-лингвистический анализ «Anmerkungen VI–IX».

Данный том «Чёрных тетрадей» выделяется на фоне не только ранних работ Хайдеггера, но и предыдущих «Чёрных тетрадей» своей предельной языковой концентрированностью. Если «Бытие и время» (1927) ещё стремилось к академической строгости неокантианского толка, а «Вклады в философию» (1936–1938) создавали пафосный, почти пророческий язык «события» (Ereignis), то стиль «Примечаний VI–IX» можно охарактеризовать как философскую аскетику.

А. Преодоление дискурса: от предложения (Satz) к борозде (Furche). В этих заметках Хайдеггер сознательно разрушает синтаксическую структуру классического философского предложения (Satz). Текст состоит из фрагментов, где подлежащее и сказуемое часто разделены многозначительными тире, либо сказуемое вовсе опускается, уступая место чистой номинации. Хайдеггер сам определяет этот стиль как проведение «борозд» (Furchen) в «пашне языка» (Sprachacker). Цель такого синтаксиса — остановить движение мысли, которое в обычном предложении стремится к выводу (Schluss). Вместо линейного аргументативного продвижения, текст создает круговое движение, заставляя читателя возвращаться к ранее прочитанному, чтобы уловить «созвучие» (Einklang) фрагментов.

Б. Деструкция глагола «быть» и игра с письмом (Seyn / Seyt / Scy). В томе наблюдается экстремальная игра с орфографией. Хайдеггер использует архаичные и видоизмененные формы написания слова «бытие»: «Seyn», «Seyt», «Scy». Это не просто типографский каприз. Каждая модификация выполняет аналитическую функцию:

1. Seyn: Отсылает к досократическому опыту бытия, еще не отягощенному логикой субъект-объектного различения.

2. Seyt / Scyt (durchgestrichen): Часто встречается перечеркнутое написание. Это графический жест отказа (Verzicht) от метафизического понимания бытия как наличной данности. Перечеркивание указывает на движение «изживания» (Verwindung), при котором слово удерживается, но лишается своей власти.

В. Перформативная лингвистика: умолчание (Verschweigen) и этимологизация В отличие от традиционной философии, стремящейся к ясности (Klarheit), Хайдеггер здесь культивирует «скромность» (Sparsamkeit) и «за-молчание» (Verschweigen). Текст не стремится быть понятным (verständlich) в коммуникативном смысле; он стремится быть «слышимым» (hörig) в событийном смысле. Хайдеггер широко использует внутреннюю этимологию: он заставляет слова «говорить» их собственную историю (например, разбор слова «событие» (Ereignis) как «Er-äugen» — всматривание). Однако это не филология в классическом смысле. Для Хайдеггера этимология — не историческая справка, а поэтический жест, открывающий смысловое поле за счет звучания (Laut) и корня (Wurzel).

2. Отличие данного изложения от существующих переводов.

При сопоставлении текста излагаемого мною GA 98 с существующими зарубежными переводами «Чёрных тетрадей» Хайдеггера (в частности, с французскими и английскими версиями), выявляются критические расхождения, касающиеся не лексики, а архитектоники и тона. Информация о содержании тома подтверждается, например, материалами издательства Vittorio Klostermann, отмечающими, что текст представляет собой «Denken des Seyns», выходящее за пределы философии, с ключевой темой «Gestell».

А. «Политическое» vs. «Поэтическое» в поздних тетрадях.

Существующие зарубежные (особенно англо-американские) интерпретации «Чёрных тетрадей» часто фокусируются на антисемитских пассажах ранних томов, формируя нарратив о «политическом Хайдеггере». В противовес этому, в предлагаемом изложении GA 98 акцент сделан на аполитичном, сугубо языковом измерении этих записей. Как справедливо отмечают библиографические источники, в этом томе (1948–1951) политические комментарии отходят на второй план. В нашем русскоязычном изложении улавливается «тон аркадической безмятежности» (Ton arkadischer Gelassenheit), о котором пишет рецензент Badische Zeitung; этот тон переводится не в психологическую, а в лингвистическую плоскость — как переход от пропозиционального языка к языку «намёка» (Wink). Б. Проблема перевода ключевых неологизмов: «Verhältnis» и «Gelassenheit». В иностранных переводах часто теряется амбивалентность ключевых терминов Хайдеггера.

1. Ver-Hältnis: В приведенном русскоязычном изложении этот термин передан через дефис и тире («От-ношение»), что визуально разрывает слово и указывает на его этимологию («держать-в-себе»). В стандартных английских переводах («relation» или «re-lation») этот жест этимологизации часто теряется, сводя понятие к банальному отношению.

2. Verhalten / Gelassenheit: Том в нашем рускоязычном изложении «говорит» о «щадящем мышлении» (schonendes Denken) и «Verhalten». Английские переводы («composure», «releasement») часто кауфманизируют эти термины, придавая им дзен-буддистский или моралистский оттенок. Приведенный анализ возвращает этим понятиям их онтологическую строгость: сдержанность как способ не-вмешательства в бытие вещи.

В. Отличие методологии данного обзора В отличие от большинства академических статей, которые либо критикуют Хайдеггера за политику, либо апологетически повторяют его тезисы, данный аналический обзор применяет метод историко-философской реконструкции с элементами имманентной критики.

1. Признание герметичности: Вместо того чтобы объяснять Хайдеггера «простыми словами», наша реконструкция-обзор признает нарочитую сложность его позднего стиля («Furchen», «Steg») как сущностную характеристику его метода. Это повторяет хайдеггеровское требование не упрощать (nicht versimpeln) простое (Einfache).

2. Генеалогия понятий: В отличие от подхода, где «Gestell» переводится просто как «enframing», данный анализ связывает это понятие с историей слова «legein» (сочленение) и «логосом», показывая, как техника вырастает из самой сути языка. Это спасает «Gestell» от социологического редукционизма.

3. Отказ от «экзистенциалистского» ярлыка: В то время как англо-саксонская традиция упорно называет Хайдеггера «экзистенциалистом», наш аналитический обзор-реконструкция демонстрирует его разрыв с этой традицией (критика Сартра и Ясперса как «метафизики субъективности»), фокусируясь вместо этого на понятии «смертные» (Sterblichen) в их отношении к языку. Философско-лингвистический анализ GA 98 показывает, что Хайдеггер в этот период выступает не столько как создатель новой онтологии, сколько как экспериментатор с лиминальными возможностями языка. Представленный в нашем обзоре анализ отличается от существующих переводов и интерпретаций тем, что он рассматривает языковые странности (архаизмы, дефисы, синтаксические разрывы) не как помеху, а как единственный адекватный способ выражения мысли о «Различии» (Unter-Schied), которое не может быть высказано (aussagbar), но может быть сказано (sagbar). В этом ключе, данный обзор является не просто пересказом, а филологическим и философским воспроизведением хайдеггеровского жеста — движения от говорения (Rede) к Сказыванию (Sage).

Итоговое заключение

GA 98 — это философское завещание позднего Хайдеггера, доведённое до предела мысли о языке и событии. Этот том демонстрирует попытку создать новый философский язык, который не описывает бытие, но говорит из него (или из близости к нему). Ключевые понятия — «различие», «событие», «сказывание», «щажение», «мировая тишина» — работают здесь не как термины, а как событийные имена.

Главная сила этого тома — в его радикальной честности. Хайдеггер не предлагает утешения, не даёт ответов, не строит систему. Он указывает на забвение и на необходимость поворота (Kehre), который не может быть произведён волей, но может быть подготовлен неприметным, бережливым, щадящим мышлением.

Главная уязвимость этого текста — в его герметичности и риске быть непонятым или истолкованным превратно. Постоянное подчёркивание собственного одиночества, непризнания и борьбы с «публичностью» может быть воспринято как поза, а «эзотерический» язык — как неоправданное усложнение. Однако для тех, кто готов принять вызов мышления как события, а не как метода, «Примечания VI–IX» остаются одним из самых глубоких и плодотворных текстов в философии XX века. Это не ответы, а вопросы высочайшего напряжения. Это не карта, а указатель на нехоженые тропы.

Примечания VI (1948/49).

(Начало, без отдельного заголовка)

Но сказывание (Sage) различия (Unterschiedes) могло бы быть ошибочным — но заблуждение (Irre) еще есть охранение (Wahrnis).

Иное, чем уверенность (Gewißheit) представления (Vorstellens), есть не недостоверность, а со-мыслящее (andenkende) подозрение (Vermuten); это подозрение внимает тайне (Ratsal) различия.

Пока человек движется в рефлектирующем представлении, ему отказано в познании охранения (Wahrnis) различия.

Человеческое существо (Menschenwesen) стало слишком убогим в своем отношении к Бытию (Seyn), чтобы еще какой-либо возврат к своему самости (Selbst) мог разведать или тем более обрести местность (Ortschaft) опыта.

Ручеек к ego cogito иссякает вдали от потока Бытия (Seyns) и его покоя в песке исчисляющего накопления поставленного (Hergestellten).

Когда человек станет смертным (Sterblichen)?

Ручеек рефлектирующего представления, которое, правда, обеспечивает производство (Herstellen), совершает лишь уклонение от мира (Welt), существуя в забытости различия, — так оно противится событию (Ereignen) человека в существо смертности.

Ужас (Angst) вы-ставляет (ent-setzt) в чисто укрытое ничтожение (Nichten) непознанной разницы (Differenz).

Ужас существуют (west) из вы-ставления (Ent-setzen).

Вы-ставление же покоится в долго сокрытом событии (Ereignen).

Вы-ставление выводит человеческое существо из простой зависимости от сущего (Seiende); — перемещает в неиспытуемое охранение (Wahrnis) бытия (Seins), которое само приходит только с сущим как таковым из раз-личия (Unter-schied), как которого мир (Welt) событийствует (sich ereignet).

Вы-ставление есть указание (Wink) уклоняющегося события (Ereignens).

Ничтожение в вы-ставлении происходит из раз-личия (Unter-Schied).

(Продолжение. С. 3–4)

Почему немцы снова и снова не узнают и отрицают присущее им образующее (bildsame) существо (Wesen) и его образующее произведение (bildendes Werk)? Для того чтобы против них и таким образом еще через них, ограниченных и глупых, вздорных и грубых, возникло нечто пребывающее (Bleibendes).

Родственность (Verwandtschaft) тех, кто около 1932 года каждый по-своему знал, что стоит на всемирно-исторической решающей ступени, — не самая плохая (Готфрид Бенн, Эрнст Юнгер). Что все они в поверхностном (Vordergründigen) по-своему заблуждались, никто не станет отрицать; но еще меньше они согласятся с сегодняшней болтовней (Geschwätz), которая навязывает немцам извне некую мировую общественность (Weltöffentlichkeit) и даже отчасти правильными поверхностными аргументами.

Вы не усматриваете ничего от Бытия (Seyt), пока вы суете носы в сущее (Seiende).

4. О судьбе языка и чистой речи в эпоху господства делания

Даже то, что ещё сохраняет облик чистоты — чистый язык, — немедленно подлежит превращению в утилизированный товар. Это превращение (Ver nutzung) означает не просто употребление, но такое использование, которое расходует язык, лишая его сущностной силы и сводя к функции. Непочтенный, то есть лишённый того уважения, которое одно лишь и позволяет языку быть средоточием истины, он становится добычей любого делателя (Macher). Делатель — это не творец и не мастер в высоком смысле, а тот, кто оперирует готовыми средствами, не вопрошая об их происхождении.

Поворотливость выражения, его способность быстро приспосабливаться к любым задачам, уходит в бесконечное — не в смысле полноты, а в смысле пустой беспредельности. Причина этого в том, что то, что собственно должно было бы быть сказано (das Zu-Sagende), исчезло. Остаётся лишь машинерия хитрого умения говорить, которая господствует теперь даже над диктатом — тем, что когда-то было указанием самой сути.

Возникает вопрос: почему мы должны выносить столько видимости (Schein), сколько фальшивых блесков и подмен, чтобы обрести лишь немногое от Бытия (Seyt)? Здесь «Seyt» означает не сущее и не традиционно понимаемое бытие, а само событийствующее измерение, в котором только и может раскрыться различие между сущим и бытием.

Если бы мы обладали способностью сказывания (Sagen) в основательном слове (gediegenen Wort), то есть в слове, которое несёт в себе всю тяжесть и простоту сущностного, то речь (Sprechen) стала бы более редкой. Язык оставался бы более пребывающим (wahrender) — он не растворялся бы в потоке сообщений, а длился бы как хранилище смысла. Человеческое существо (Menschenwesen) стало бы более обитающим (wohnender): его отношение к миру было бы не использованием и потреблением, а пребыванием вблизи вещей. Тогда мир (Welt) дарил бы полноту простоты (Einfalt) — той единственной простоты, которая не есть обеднение, но свернутая в точку полнота. Вхождение (Einkehr) тайны (Ratsal) — того сокровенного, что не поддается расчету, — переступило бы порог различия (Unterschiedes), то есть того события, которым сущее и бытие разделяются и одновременно принадлежат друг другу.

Существующее (Wesende), то есть то, что действительно есть и длится в своей сущности, должно оставаться в неприметном (Unscheinbaren). Оно не может и не должно выходить на авансцену публичности, ибо там оно неизбежно искажается. Там же, в этой неприметности, исключительно может совершаться и собирание (Sammlung) — не простое сосредоточение внимания, но приведение мысли к её единственной сути. Для этого, правда, необходимо найти формирующую форму (prägende Form), которая хранила бы неприметное как таковое, не превращая его в нечто наглядное и общедоступное, но и не заслоняя его окончательно.

Родственность (Verwandtschaft) свободно-основательных (frey Gediegenen), то есть тех, кто укоренён в событии (Ereignis) и не зависим от мнения толпы, укоренена в самом событии, а не в сознательном установлении связей. Эта родственность не есть ни союз, ни организация; она есть способ бытия, при котором каждый, оставаясь в своей неприметности, принадлежит одному и тому же истоку.

5. О пределах предъявления доказательств и о месте творчества

Тот, кто полагается на предъявление доказательств (Beweisen), мнит себя обладателем истины. Кто требует доказательств, тот не знает, что такое истина. И тем, и другим мышление остаётся чуждым. Доказательства имеют силу лишь в области уже установленного сущего; они не способны проложить путь к тому, что только ещё хочет быть сказанным из самого события бытия.

Большинство ожидает от философии поставки (Belieferung) того, что они могли бы мыслить — то есть представлять и выставлять вокруг себя в качестве защиты для всего остального своего мнения. Но мышление говорит лишь о том, как следует мыслить. Кто обращает на это внимание, тот уже мыслил.

Здесь важен вопрос: каким образом правильный способ мышления приводит к тому, что́ должно быть мыслимо? И почему этот способ отнюдь не является лишь формой для некоего содержания? Способ (Weise) есть здесь созвучие с намеком (Wink) Бытия (Seyns) — слушающее впринадлежание (hörende Gehören) в мирствование (Welten) различия. Ибо различие — это не отношение между двумя готовыми вещами, а событие, в котором мир и сущее впервые приходят к себе.

Мудрость (Weisheit) есть существующее (Wesende) такого указания (Weisens). Указание вводит в различие; пленение (Befängnis) же — когда мы застреваем в привычных представлениях — заставляет его забыть.

Место творящих (Schaffenden) и их творческого (Schöpferischen) принадлежит области делания (Machenschaft) как округу производства (Herstellens). Делание — это способ обращения с сущим, при котором сущее понимается исключительно как подлежащее изготовлению и управлению.

Скоро это сущностное место человека (Wesensstelle des Menschen) будет опустошено — или же осаждено и вытоптано голыми делателями (Macher). Они суть функционеры масс, которые они же и заковывают в цепи. Местообитание (Ortschaft) смертных (Sterblichen) — тех, кто способен умереть собственной смертью, а не просто перестать жить, — устрояется из различия. Первыми это местообитание заселяют пастыри (Hirten). Их передовым отрядом (Vorhut) являются сказывающие (Sagenden). Среди них подготавливают беседу (Gespräch) мира прежде всего мыслящие (Denkenden). Они подготавливают её, указывая на невысказанное (Ungesprochene) языка. Но язык здесь понимается (erfahren) как мировая тишина (Welt-Stille) — не как отсутствие шума, а как безмолвное присутствие всего сущностного.

6. О существе различия и забвении

Блуждание (Irre), в котором пребывает мысль, ещё есть истинность (Wahrnis). Истинность — это не правильность суждения и не соответствие познания вещи, но само хранительное измерение, в котором только и может раскрываться сокровенное. Иное по отношению к достоверности (Gewißheit) представляющего — это не недостоверность, а подразумевающее (andekende Vermuten) — то, что не утверждает и не доказывает, но вверяет себя тайне. Подразумевание внимает тайне (Ratsal) различия.

Пока человек движется в рефлексии, ему остаётся недоступным познавание (Erkennen) истинности различия. Рефлексия всегда возвращает мысль к ней самой и к её содержаниям, не позволяя выйти к тому, что делает эту мысль возможной. Человеческое существо стало слишком скудным в своём отношении к Бытию (Seyn), чтобы ещё когда-либо возврат к его самости мог разведать или тем более обрести место обитания опыта.

Ручеёк (Rinnsal) к «cogito ergo sum» иссякает далеко от потока Бытия и его покоя в песке исчисляющего накопления изготовленного. Когда же человек станет смертным — не просто живущим среди сущего, но способным внять своему конечному существу?

Ручеёк рефлексивного представляния — который, правда, обеспечивает производство, — совершает лишь уклонение от мира, существующее в забвении различия. Тем самым он препятствует событию человека в существо смертности.

Ужас (Angst) вы-ставляет (ent-setzt) в чистое, ещё сокрытое ничтожение (Nichten) непознанной разницы (Differenz). Ужас существует из вы-ставления (Ent-setzen). Вы-ставление же покоится в долго сокрытом событии. Вы-ставление выводит человеческое существо из простой зависимости от сущего и перемещает в неиспытуемую истинность Бытия.

7. О сказывании и молчании

Замкни сказывание в молчащее слово и брось его ключ в простое (Einfache) прочь. Простое — это не упрощённое и не общедоступное, но собранное в себя, не нуждающееся в обосновании извне.

Почему немцы снова и снова не узнают и отрицают присущий им образующий (bildsam) характер и его образующее дело? Чтобы против них и таким образом ещё через них — узких и глупых, сварливых и грубых — возникло нечто пребывающее.

Родственность тех, кто около 1932 года каждый по-своему ведал (wüßte), что стоит на решении в мировой истории, — не самая худшая. То, что все они в поверхностном по-своему заблуждались, никто не станет отрицать; но ещё меньше они согласятся с сегодняшними толками, которые навязывают немцам извне некую мировую публичность, используя отчасти верные поверхностные аргументы.

Вы ничего не видите от Бытия (Seyt), пока вы суёте свои носы в сущее.

8. О безмыслии публичности

Бездумно (Besinnungslos) устремляется публичность на каждое непривычное для неё слово. Она разрывает едва названное дело и растирает его в лёгкий песок своего мниения. Так она организует пустыню полного опустошения (Verwüstung). В сравнении с ней всякое разрушение есть лишь предварительная ступень и поверхностное следствие уже господствующего запустения (Verwahrlosung). Запустение — это не упадок и не утрата, но сущностный способ бытия, при котором сущее лишается своего сокровенного измерения. Оно подрывает всякое произрастание в его существе.

Внутри сферы насилия публичности больше нет никакой публикации (Veröffentlichung), если этим именем должно называться сообщение написанной мысли. И само сообщение стало невозможным. Одновременно местообитание одиноких (Einsamen) обустроилось в непознанном Бытия (Seyns). Здесь господствуют иные законы сказывания и слышания. Медленно и далеко обдуманно произрастают лишь немногие, которые здесь селятся.

Одинокие — которые никогда не смеют сами так себя называть — не отступают, но суть передовые хранители (Vorhüter) превращения (Wandlung) в обживание (Erwohnen) мира.

9. О сущности языка и дома Бытия

Для пред-возводящего (vorbauende) мышления язык — это не просто средство передвижения (Vehikel), чтобы в нём и с ним испытывать многообразное действительного и человеческих особенностей. Язык — это ещё не высказанная беседа (Gespräch) мира, где мир мыслится как хранительное событие тайны различия.

Язык — это не выражение (Äußerung), служащее инструментом познания духа и характера человека. Язык — это дом Бытия, то есть мирски-овеществляющее событие раз-личия. Потому он есть решение (Ent-Scheidung) о забвении и утаении Бытия — он есть опасность человеческого существа в стремительности всемирного события.

Дом — это не вместилище (Gehäuse), но своё (Einheimische) мирской истинности раз-личия. Дом — это основательное (Gediegene) четверицы (Vierung) зеркальной игры — игры, в которой небо, земля, божественные и смертные отражаются друг в друге.

10. О языке как мировой тишине и музыке различия

Язык как указатель (Zeiger), как σῆμα. Язык как выражение (expressio). Язык — это основательность (Gediegenheit) события. Язык — это мировая тишина (Welt-Stille). Язык — это музыка различия.

Говорящее в языке — это настраивающая (stimmende) голос слова, отнюдь не значение (Bedeutung), подразумеваемое в голом представлянии. Настраивающее властвует в тоне и потоке сказывания, в изменении и распределении звука, в медлении и устремлении речи. Настраивающее не тождественно названному и не состоит из него. В настраивающем существуют голос мировой тишины. Это и есть подлинное означание, которое, действуя мирски, указывает и являет слышание и впринадлежание. В мирствовании покоится означание, а не в представляющем полагании.

11. О способе мышления и его отличии от метода

В пред-возводящем и пред-строящем мышлении «пред-» (vor-) говорит разное. Пред-ставление (Vor-stellen) есть одновременно восприятие (Vernehmen) присутствующего как такового и становится, таким образом, пред-ставлением себе в субъекте как постоянно обеспеченной сфере презенции (Präsenz) репрезентации. Это «пред-» есть одновременно то «прежде» (Zuvor) πρότερον φύσει, которое возникает в онтологически-онтической трансценденции и идёт вместе с презентацией в производстве (Herstellen), как «перед» и «назад». «Пред-» в предшествующее (Vor-herige) поставленного (apriori) и «пред-» для обращённого на себя человеческого существа.

Но «пред-» в пред-возведении (Vorbauen) определяется из мирски-событийной близости. Пред-возведение — это передовой отряд (Vorhut) обитания: хранение (Hüten) близости. Это истинность мира в сказывании. Хранение означает: сокрытие в неповреждённом события. «Пред-» в пред-возведении происходит из раз-личия и именует «для-» (für-). Мыслящий как возделыватель (Bauer). Пред-возводить — воз-хранять (er-hüten) мир тайне раз-личия.

12. О возникновении истории и запустении земли

В событии мира впервые исчезает (entschwindet) история. Так распадается опора для историографии (Historie). Земля как планета, представленная для производства, в принципе завоёвана. Это нападение на землю совершается из забвения мира.

Земля изготовлена. Мир ждёт пощады (Schonung). Пощада мирствует в событии различия. В производстве земля опустошена (verwüstet). Поворот (Kehre) к пашне (Acker). Зерно свободного свершения (freyen Geschehens). Постоялый двор (Wirtshaus) одиноких.

Кто остаётся уединённым и обособленным, тот никогда не станет одиноким. Ибо одиночество есть высокая простота (Einfalt) к миру. Только из мира — вхождение земли и власть неба. Без истории, но богато из события. Жест даров, свободный от поползновений (Tüincbe).

13. О пред-возведении и языке как мировой тишине

Обиходное (geläufige) слово тотчас же зарывается (zerwühlt) публичностью. Она организует пустыню полного запустения. В запустении уже нет места для подлинной публикации мысли. Местообитание одиноких обустраивается в непознанном Бытия.

Одинокие — передовые хранители превращения в обживание мира. Для пред-возводящего мышления язык — это ещё не высказанная беседа мира. Мир здесь мыслится как хранительное событие тайны различия.

Язык — это не выражение. Язык — это дом Бытия, т. е. мирски-овеществляющее событие раз-личия. Поэтому он есть решение о забвении Бытия, он есть опасность для человеческого существа. Дом — это не вместилище, но своё мирской истинности раз-личия. Дом — это основательное четверицы зеркальной игры.

14. О ма́стерском и преодолении метафизики

Ма́стерское (Meisterliche) мастер никогда не выучил; он не может ему и научить. Только после преодоления (Verwindung) забвения Бытия (т. е. метафизики в её существе) безысходное несчастье (heillose Unheil) истории входит в памятование (Andenken). Преодоление здесь означает не отрицание и не простое оставление позади, но вхождение в сущность метафизики таким образом, чтобы она была возвращена в её собственное сокровенное основание.

15. О стихиях и размыкании истины

Стихии (Elemente) в своём исходном, ещё не затронутом различением существе: земля, небо, смертные, божественные. Истина Бытия — это не свойство познания, но событийное (ereignishaft) измерение, в котором сущее может являться как сущее. Человек принадлежит этому событию, а не противостоит ему как субъект объекту.

Бездна, отделяющая мыслящего от обыденного сознания, не может быть заполнена никакой постепенностью. Требуется скачок (Sprung) — оставление привычного представительства и переход в сказывание, которое слушает само Бытие.

Истина (Wahrheit) в её событийном смысле — это не застывшее положение, а свершающееся размыкание (Lichtung) сокрытости. Истинность (Wahrnis) — это хранительное измерение этого размыкания, в котором различие между сущим и бытием не уничтожается, но впервые становится ощутимым.

16. О da-sein и фундаментальном отличии от субъективности

Da-sein — в этом слове, мыслимом фундаментально-онтологически, именуется местное (Orthaftes) и временное (Zeithaftes). Но место — это местообитание (Ortschaft) экстатического существа-времени (Zeit-Wesens). «-sein» же принадлежит к Бытию (Seyn) и означает не присутствие (Anwesen) присутствующего. Da-sein есть имя пред-игры (Vorspiel) мира, поскольку существо человека одновременно испытывается как обитающее.

Ницшеанское мышление покоится на основопытном переживании всей метафизики: бытие есть постоянная устойчивость (ständige Beständigkeit). Поскольку Ницше пытается спасти такое бытие в становлении — т. е. поскольку он должен мыслить волю в этом существе, — его мышление остаётся метафизическим. Размышление об истине (непотаённости) самого бытия как постоянной устойчивости остаётся столь же забытым, как и прежде. Между мышлением Ницше и вопросом об истине бытия, заданным в «Бытии и времени», зияет бездна, которая одновременно разверзается против определения человеческого существа как subjectum у Декарта в существе da-sein.

17. О письме и невероятности современного слова

Написанное (Geschriebene) современников — невероятно (unglaubwürdig); не только потому, что оно остаётся бессущностным, но и потому, что оно способно всё выразить и изобразить самым искусным образом. Нигде не видно следа борьбы между мыслимым и сказыванием. Возможно, рутина (Routine) способна при нужде восполнить и это.

Зверство (Bestialität), которое широко распространяется в публичном осуждении каждого пути мышления, превосходит все прочие его вырождения. Весь мир хотя и болтает о чутье (Gespür) — но для чего? Не существует ничего единственного (Einzigartiges); ибо единичное (Einzige) имеет своё существо в том, что оно не принадлежит к какому-либо роду и само никогда не может стать родом. Поэтому и пребывание единичного имеет единственный (einzige) способ. Оно не продолжается (dauert) во времени. Оно внезапно (jäh) гибнет. Оно внезапно возникает.

Тем не менее, единичное единично принадлежит Единому (Einen), которое, как мир событийствуя, объединяет в тайну раз-личия (Ratsal des Unter-Schiedes). Единичное никогда не кичится исключительностью.

18. О родственности и её обитании в пред-хранителях

Как событийствует родственность (Verwandtschaft) передового отряда (Vorhut) пастырей (Hirten)? Как обитают родственные (Verwandte)? Как хранит родственность своё пребывание?

Немногие из родственности, сокрытые друг от друга. Существо пре-вращения (Ver-wendung) покоится в мирском событии свободных (Freye) в пощаду (Schonen) собственности (Eigentums) мирового-вещи (Welt-Dinges). Мировая-вещь — это не вещь среди других, но такое событие, в котором мир и вещь принадлежат друг другу, не сливаясь в тождество. Пре-вращённый таким образом — т. е. чисто обращённый в раз-личие — человек есть родственный (Verwandter). Таковым он является не впервые в отношении к другим людям, но из своего существа как собственно предназначенный в смертность и так обращённый.

В родственность каждый вступает для себя самого — но таким образом он принадлежит к пре-вращению существа смертных и из такого существа «со-» другими пре-вращён и так родственен.

Свободное (Freye) — это мирское местообитание смертных. Родственность принадлежит к мировой-эпохе (Weltalter) поворота (Kehre) забвения. Она не может быть ни достигнута, ни заменена союзами и орденами. Тем не менее её существо основательно (gediegen) в событии и потому иным способом устойчиво и постоянно. Ученичество (Schülerschaft) ей чуждо.

В мышлении необходимо достичь того места, где оно должно оставить мировую-вещь так, как она есть. В чём состоит оставленность (Belassenheit), присущая всему редкому и простому? Мышление — обитать вместе с тайной (Rat-sal) раз-личия, обитая при-стоять (bei-stehen). При-стояние (Beistand) — при-сущее (Beiständige) оставления (Lassens).

О-ставление (Be-lassen) — с освобождающе-щадящим (freyend-schonend) оставлением входить в близость вещи (Dinges). Оставление как вызывание существующего вещи к миру. Оставление — освобождая (freyend) щадить (schonen) мировую-вещь. Оставление хранится только в повороте запустения (Verwahrlosung) раз-личия. Оставление — при-стоять событию как пощада свободного. Оставление — родственно обитать (verwandtschaftlich wohnen). Оставление — соответствующее (entsprechende) безмятежности (Gelassenheit) мировой-вещи. Оставление — это способ, которым благородные (Edle) любят.

Если существо мира есть тишина (Stille), которая утишает (stillt) игру зеркал (Spiegel des Unter-Schiedes) раз-личия и хранит его тайну (Ratsal), то должны ли мыслящие ещё писать своё мыслимое и предавать письмо публичности — т. е. выдавать его? Что ещё публичность имеет общего с существом мира? Она не есть даже его не-существо (Unwesen), не говоря уже о его противоположности. Она принадлежит к эпохе запустения.

Но письмо не необходимо и не в первую очередь есть сообщение. Письмо могло бы как сказывание раз-личия оставаться сокровенным жестом (Gebärde) непознанной родственности и следовать чистому измерению мировой тишины.

Родственные сами собой избегают всякого подражания; они не теряют себя в самоотдаче; они не привязаны друг к другу. Сокрытые друг от друга, они обитают в сокрытии (Entzug), никогда его не добиваясь. Родственные — пре-вращённые в четверицу (Geviert) мира из середины (Mitte) тишины.

19. Кто ожидает от мышления (Denken) назидательного (Erbauliches), будет разочарован. Хуже то, что такие ожидания портят воздух вокруг мышления. Между тем сегодня привыкли выдавать такие ожидания за само собой разумеющиеся притязания (Ansprüche). По ним меряют мышление, чтобы убедительным образом принизить его. — Мышление отделено пропастью (Abgrund) от Нагорной проповеди Евангелия.

«Экзистенциальная философия» (Existentialphilosophie) — если уже…

Между тем, сами того не замечая, приблизительно переняли ее способ мышления и движутся целиком в ее круге представлений (Vorstellungskreis), чтобы сделать зримой и доказать необходимость перехода (Überschrittes) к спасающей вере (rettenden Glauben). Одновременно громко провозглашают, что эта философия потерпела неудачу и не знает, что предложить такого, что держит и спасает (hält und erlöst).

Эта фальшивомонетничество (Falschmünzerei), с помощью которой еще вымогают себе культурный престиж, — старая практика отцов церкви. Она портит мышление чуждыми ему намерениями. Она обезображивает веру (Glauben) через несоразмерное знание (Wissen). Она есть корень культурной способности христианства, гибель (Verderb) христианства.

Нужно долгое терпение (Geduld), пока вещи мышления хотя бы начнут произрастать (gedeihen). Еще более долгого, выходящего за пределы нашей жизни, пока они не будут приняты во внимание (beachtet) настолько, чтобы заговорить из своего собственного (aus ihrem Eigenen). Кто этого не знает и не совершает знающим, тому не следует связываться с мышлением.

Тотальная диктатура (Totale Diktatur) и анархия (Anarchie) соответствуют друг другу. Обоим остается чуждым необычайное (Ungemeine), ненавистно бесполезное (Unnütze), всё из самого себя светящееся враждебно миру (weltfeind).

(С. 7–8. Anmerkungen VI, пункты 6–8).

6. О двух смыслах мышления: в эпоху запустения и в повороте

Внутри запустения (Verwahrlosung) мышление есть представляющее постижение (vorstellende Begreifen) сущего как такового в целом. Запустение — это не просто упадок или утрата, но сущностный способ бытия, при котором измерение сокрытости (Verbergung) более не хранится, а сущее оказывается предоставленным исключительно голому представлению и исчислению. В этой эпохе мышление остаётся прикованным к сущему, даже когда оно говорит о «бытии», ибо оно не достигает различия (Differenz) между сущим и бытием.

В повороте (Kehre) забытости (Vergessenheit) мышление есть сказывание (Sage) различия и соответственно сказывание забытости различия и её поворота. Поворот здесь — это не просто смена направления, но событие, в котором само забвение становится слышимым как таковое. Сказывание не описывает и не объясняет; оно есть способ, которым различие (Unterschied) — как событийное разделение и одновременная принадлежность сущего и бытия — приходит к языку. Сказывание различия есть осень (Herbst) перед мир-эпохой (Weltalter) события (Ereignens). Осень здесь — не пора увядания, но время созревания и сбора урожая, когда то, что долго вызревало в сокрытости, становится доступным для собирания (Sammlung). Кто ценит высокие дни осеннего года? Этот риторический вопрос указывает на то, что способность ценить такое время не является само собой разумеющейся; она требует особого рода внимания, которое само есть род мышления.

7. О воле к сущему и её слепоте к различию

Воля (Wille) к сущему хочет его как таковое; таким образом она домогается (mitht) бытия (Sein) и всё же именно забыла разницу (Differenz) того и другого. Слово «mitht» (домогается) указывает на насильственный, притязательный характер этого отношения: воля не вопрошает бытие, но требует его как принадлежность к сущему. Если бы она специально натолкнулась на разницу, ей пришлось бы объяснять её из одного из двух (либо из сущего, либо из бытия). Так разница была бы устранена (beseitigt) — не уничтожена, но подменена отношением, в котором оба полюса мыслятся как заранее данные и затем связываемые. Возможно, всё, что происходило в явно или неявно названном имени онтологической и онтической трансценденции, есть такое устранение разницы. Трансценденция в метафизике всегда есть переход от сущего к сущему или от сущего к условиям его возможности; она никогда не есть опыт самого различия.

Бродить вокруг чего-либо лишь с наспех собранными представлениями остаётся далёким от способности пытаться достичь существа (Wesen) дела. Ибо оно требует основательной перспективы (gediegene Perspektive) в существо — такой перспективы, которая не довольствуется внешним обзором, но врастает в само дело. Равно как и мужества (Mut) посреди попытки (Versuch) и её границы остановиться и отсюда говорить. Мужество здесь — не отвага действия, но способность выдержать напряжение между вопрошанием и его пределом. Сегодняшние резвятся во внешней форме литературного эссе, не зная даже издалека опыта испытующего мышления (versuchenden Denkens). Испытание (Versuchen) идёт в ходе подозрения (Vermutens). Подозрение (Muten) соответствует тайне (Ratsal). Подозрение здесь — не сомнение, но бережное вопрошание, которое не настаивает на ответе, но остаётся открытым сокрытому.

Бесстыдство (Unverschämmtheit) психологии и заносчивость (Anmaßung) науки по отношению к природе и истории идут под одним ярмом. Обе они исходят из того, что сущее должно быть объяснено и исчислено. Производимость (Herstellbarkeit) всего вынуждает себе возможность в безусловном представлении (Vorstellen) всего, что встречается человеку. Производимость хочет своего производства (Herstellung). Это есть существующее (Wesende) самой воли. Воля не есть некое свойство человека; она есть способ бытия, при котором сущее понимается исключительно как подлежащее изготовлению и контролю.

8. О существе техники и пред-строении (Vorbauen)

Существо техники (Wesen der Technik) покоится в безусловном производстве (Herstellung) неограниченной производимости (Herstellbarkeit) присутствующего (Anwesenden). Таким образом уже всякое само по себе присутствующее (природа) допускается и преследуется только в своей поставимости (Zustellbaren) для производства. Существо техники — это не совокупность машин и не способ действий человека; это событие (Ereignis), в котором само бытие отдаёт себя в распоряжение производимости. Но это производство (Herstellen) уже само выставило себя в обеспечении (Sicherung) своей производимости. Так оно для-себя-через-себя в своём присутствии (Anwesen) для него устойчественно (beständigt). Устойчивление (Beständigung) — это превращение присутствия в нечто постоянно наличное, подлежащее расчёту и контролю. Забытым (vergessen) остаётся, однако, во всём этом отказ (Verweigerung) происхождения (Herkunft) производства из мир-события (weltischen Ereignen). Отказ — это не простое отсутствие, но удерживание себя событием, его сокровенный жест, который не позволяет производству быть последним словом бытия. Даже происхождение из ἀλήθεια (непотаённости) остаётся внутри судьбы (Geschickes) запустения (Verwahrlosung) сокрытым. Судьба здесь — не предопределение, но посылающий ход, которым бытие отдаёт себя в ту или иную эпоху.

Про-изводство (Her-stellung) должно мыслиться всегда алетейно-событийно (alethethisch-ereignishaft); не как изготовление (Verfertigen). Алетейно — то есть из существа непотаённости (ἀλήθεια), которая не есть просто истинность высказывания, но открытое измерение, в котором сущее может являться.

В представляющем и пред-строящем (vorstellenden und vorbauenden) мышлении (ср. Anmerkungen V, 143) «vor» говорит разное. Пред-строение (Vorbauen) — это не планирование в техническом смысле, но бережное созидание обители (Wohnen) вблизи мира. Пред-ставление (Vor-stellen) есть вместе с тем восприятие (Vernehmen) присутствующего как такового и становится так пред-ставлением-перед-собой (Vor-sich-stellen) в субъекте (Subjekt) как постоянно обеспеченной сфере презенции (Präsenz) репрезентации (Repräsentation). Субъект здесь — не эмпирическое Я, но структура, в которой всякое присутствие становится присутствием-для-представления.

Это «vor» есть одновременно το πρότερον φύσει (то, что прежде по природе), которое возникает в онтолого-онтической трансценденции и совпадает с презентацией (Präsentation) в производстве (Herstellen), как «перед» (vor) и «назад» (zurück). — «Vor» в пред-бывшее (Vor-herige) поставленного (Zu-gestellten) (априори) и «vor» для выставляющегося на себя человеческого существа. Априори здесь понимается не как формальная субъективная структура, но как принадлежность сущего к бытию до всякого опыта. «Vor» в пред-строении (Vorbauen), однако, определяется из мирски-событийной близости (weltisch ereigneten Nähe); ср. «vor» в пред-слове (Für-Wort). Пред-строение (Vorbauen): передовой дозор (Vorhut) обитания (Wohnens): охранение (Hüten) близости (Nähe). Охранение мира (Wahrnis der Welt) в сказывание (Sage). Близость здесь — не пространственная малость удаления, но событийное измерение, в котором мир и смертные впервые могут встретиться друг с другом.

9. Об охранении и пред-строении

Охранение (Hüten) означает: укрывать (bergen) в невредимом (Unversehrten) события (Ereignens). Невредимое — это не просто сохранность, но такое состояние, в котором событие ещё не растрачено и не подменено внешними целями. «Vor» в пред-строении (Vorbauen) происходит из раз-личия (Unter-Schied) и именует «für» (для). Раз-личие здесь — не логическое отношение, но событийное разделение и одновременная принадлежность мира, земли, неба, божественных и смертных. Мыслящий (Denkende) выступает как крестьянин (Bauer) — не в социальном смысле, но в смысле того, кто возделывает почву бытия, не насилуя её. Пред-строить (Vor-bauen): воз-охранять (erhüten) мир тайне (Ratsal) раз-личия. Воз-охранение — это не укрепление уже существующего, но выведение мира в его сокровенность, такое хранение, которое только и позволяет тайне быть тем, что она есть.

10. О возникновении истории и отношении к земле

В событии (Ereignen) мира впервые исчезает история (Geschichte) как последовательность событий, подлежащих narratio. История — не то же самое, что историография (Historie). Если история есть событийное свершение, то историография — лишь фиксация и исчисление прошлого. В событии мира, которое не является событием среди других, но событием самого различия, история как линейная последовательность теряет свою опору. Так распадается опора для историографии.

Земля (Erde), представленная как планета, в принципе завоевана для производства (Herstellung). Это нападение (Angriff) на землю совершается из забытости мира. Забытость мира — это не просто незнание, но такое состояние, в котором мир перестал быть событием и стал лишь суммой сущего, подлежащего исчислению. Земля произведена (hergestellt). Мир ожидает щажения (Schonung). Щажение — не пассивное воздержание от действия, но активное хранение, позволяющее вещи быть в её собственном существе. Щажение (Schonen) мирствует (weltet) в событии (Ereignen) различия. В производстве (Herstellung) земля опустошена (verwüstet). Опустошение — это не физическое разрушение, но лишение земли её почвенности, превращение её в сырьё для исчисления.

Поворот (Kehre) к пашне (Acker). Пашня — не просто поле для обработки, но символ отношения, при котором человек не господствует над землёй, но возделывает её, оставаясь в её близости. Зерно (Korn) свободного события (Geschehens). Трактир (Wirtshaus) одиноких (Einsamen) — место, где те, кто ушли из публичности, могут собраться не в сообщество, но в совместное присутствие вблизи тайны.

Кто остаётся изолированным (vereinzelt) и отделённым (gesondert), тот никогда не станет одиноким (einsam). Изоляция есть состояние, определяемое извне, тогда как одиночество есть внутренний выбор и способ бытия. Ибо одиночество (Einsamkeit) есть высокая простота (Einfalt) к миру. Высокая простота — не обеднение, но свернутая в точку полнота, доступная лишь тому, кто не рассеян по сущему. Только из мира есть вхождение (Einkehr) земли и высота (Hoheit) неба (Himmels). Мир, земля и небо не существуют независимо друг от друга; они принадлежат друг другу в событии различия. Без истории (Geschichte), но богато из события (Ereignis). Здесь противопоставляется историография — как фиксация прошлого — событию, которое не имеет даты, но есть само свершение бытия. Жест (Gebärde) даров (Gaben), лишённое (ledig) намерений (Tüincbe). Намерения суть формы воли; там, где господствует событие, нет места предварительному замыслу.

11. О публичности и её опустошающей силе

Беспамятно (Besinnungslos) общественность (Öffentlichkeit) бросается на каждое незнакомое ей слово. Она разрывает едва названное дело и растирает его в летучий песок своего мнения (Meinens). Так она организует пустыню (Wüste) полного опустошения (Ver-wüstung). Пустыня здесь — не природный ландшафт, но способ бытия, при котором всё стало равно доступным и равно безразличным. В сравнении с нею всякое разрушение (Zerstören) есть лишь предварительная ступень и поверхностное следствие уже господствующего запустения (Verwahrlosung). Это запустение подрывает всякое произрастание (Gedeihen) в его существе. Произрастание требует времени, почвы и сокрытости; публичность же требует мгновенной доступности и постоянного обновления.

Внутри сферы насилия (Gewaltsphäre) общественности больше нет никакого опубликования (Veröffentlichung), если это имя должно называть сообщение (Mitteilung) написанного мыслимого (Gedachten). Опубликование предполагает, что мыслимое может быть передано, не теряя своей сущности. Но внутри публичности мыслимое с самого начала схвачено как мнение и потому недоступно для подлинной передачи. Со-общение (Mit-teilung) стало также невозможным. Со-общение — не передача информации, но такое деление, в котором участвующие приобщаются к одному и тому же сокрытому измерению.

Одновременно местность (Ortschaft) одиноких (Einsamen) расширилась в непознанном Бытия (τοῦ σόυρις). «Σόυρις» — архаическое написание, указывающее на бытие как событие, а не как наличную категорию. Здесь господствуют иные законы сказывания (Sagens) и слышания (Hörens). Медленно и далеко повсюду осторожно произрастают лишь немногие, кто здесь селится.

Одинокие (Einsamen), которые никогда не должны сами так себя называть, не отступают, но они суть передовые охранители (Vorhüter) превращения (Wandlung) в обитание (Erwohnen) мира. Обитание — не просто проживание, но такое пребывание, при котором человек укоренён в мире и отвечает ему.

Для пред-строящего (vorbauenden) мышления язык (Sprache) уже не просто средство передвижения (Vehikel), чтобы в нём и с ним испытывать многообразие действительного и человеческих особенностей, доводя их до знания. Язык есть ещё не проговоренный разговор (Gespräch) мира. Мир мыслится как хранящее событие (wahrende Ereignen) тайны различия (Ratsals des Unterschiedes). Хранящее событие — это событие, которое не исчерпывается в свершении, но остаётся как измерение, в котором всё дальнейшее может происходить.

Язык не есть уже выражение (Äußerung), которое служит инструментом и средством передвижения познания духа (Geist) и характера человека (так Гумбольдт). Язык есть дом Бытия (Haus des Soryis), т. е. мирски-овеществляющее (weltisch-dingendes) событие (Ereignis) раз-личия (Unter-Schiedes). Овеществлять (dingen) — значит не превращать в вещь, но позволять вещи быть вещью, т. е. собранным в себя, несводимым к функции. Поэтому язык есть решение (Ent-Scheidung) о забытости и отвердении (Verheyerung) Бытия — он есть опасность (Gefahr) человеческого существа в стремительности (Jähen) мир-события (Weltereignens). Решение здесь — не выбор между вариантами, но рас-сечение (Ent-Scheidung), которым определяется, будет ли бытие храниться или забыто. Отвердение (Verheyerung) — это состояние, в котором бытие застыло в неподвижных формах и более не событийствует.

Дом (Haus) не есть оболочка (Gehäuse), но исконное (Einheimische) мирского охранения (weltischen Wahrnis) раз-личия (Unter-Schieds). Исконное — это не привычное, но такое место, где существо впервые оказывается у себя. Дом (Haus): основательное (Gediegene) четвероякости (Vierung) зеркальной игры (Spiegel-Spiels). Четвероякость — это не четыре отдельные сущности, но игра неба, земли, божественных и смертных, в которой каждое отражается в другом, ни одно не господствуя. Основательное (Gediegene) — это не тяжеловесное, но собранное в себя, не требующее внешнего обоснования.

12. О ма́стерском, изживании метафизики и языке

Ма́стерское (Meisterliche) мастер (Meister) никогда не учил; он не может и научить этому. Ма́стерское — это не совокупность навыков и не сумма правил, но такое качество действия или произведения, которое проистекает из собранности существа и не может быть передано в качестве рецепта. Мастер — не тот, кто владеет техникой, но тот, кто сам был захвачен существом дела и более не нуждается в ученичестве как форме внешнего подражания. Поэтому всякая попытка «научиться» мастерскому обречена оставаться на поверхности. Единственный подлинный способ отношения к мастерскому — это в-ступание (Einkehr) в то же самое существо, из которого мастер действовал.

Только после изживания (Verwindung) забытости Бытия приходит безысходное несчастье (heillose Unheil) истории в со-мышление (Andenken). Изживание здесь — не преодоление в смысле оставления позади и не уничтожение, но вхождение в сущность метафизики таким образом, чтобы она была возвращена в её собственное основание, перестала действовать как неявная предпосылка всякого мышления. «Безысходное несчастье» (heillose Unheil) — это не катастрофа, которую можно было бы предотвратить или исправить, но такое состояние, в котором все прежние целительные силы (Heil) утратили свою действенность, и история, лишённая опоры в событии Бытия, пребывает в собственном бессмысленном движении. Со-мышление (Andenken) — в отличие от простого воспоминания (Erinnern) — есть мысль, обращённая к тому, что было забыто не случайно, но сущностно; мысль, которая пытается не воспроизвести прошлое, но впервые прийти в близость к событию, которое никогда не было дано как настоящее.

Далее следуют три характеристики языка, каждая из которых указывает на разную эпоху его понимания и на разную степень близости к существу.

Язык как указатель (Zeiger); σῆμα (sēma). В этом древнейшем понимании язык не передаёт информацию и не выражает внутреннее состояние; он указывает (zeigt) на нечто, оставаясь сам в тени. σῆμα — это знак, который не замещает означаемое, но отсылает к нему, удерживая дистанцию. Такой язык требует истолкования, но не в смысле расшифровки кода, а в смысле следования по указанному пути.

Язык как выражение (Ausdruck); expressio. Здесь язык понимается как внешнее проявление внутреннего. Субъект сначала имеет некое содержание (мысль, чувство, волю) и затем выражает его вовне. Язык становится инструментом, служанкой духа. Это понимание господствует в новоевропейской философии, включая лингвистику от Гумбольдта до настоящего времени.

Язык: основательность (Gediegenheit) события (Ereignisses). Третье, искомое понимание, которое уже не может быть схвачено в горизонте субъекта и его выражений. Основательность — это не качество субстанции, но собранность в себе, не нуждающаяся во внешнем обосновании. Событие (Ereignis) — это не происшествие, но то, что делает возможным всякое «быть собой» и «быть принадлежащим друг другу». Когда язык мыслится как основательность события, он перестаёт быть инструментом и становится местом (Ortschaft), в котором само бытие приходит к слову. Такой язык не описывает и не выражает; он есть событие, в котором мир, земля, небо и смертные впервые собираются в свою четверицу.

(С. 12–13. Продолжение)

12. (Продолжение) О языке как мировой тишине и музыке различия

Язык: мир-тишина (Welt-Stille). Мир-тишина — это не отсутствие шума и не безмолвие как отрицательная характеристика. Это такое измерение языка, в котором умолкает всякое суетное говорение и впервые становится слышимым то, что не может быть высказано прямо, но может быть явлено в сказывании (Sage). Тишина здесь есть не лишённость звука, но собранность всех голосов в их изначальной принадлежности друг другу. Мир (Welt) и тишина (Stille) мыслятся как одно: мир не гремит, но тишит (stillt) — он приводит всё сущее в покой, в котором оно может быть самим собой.

Язык: музыка (Musik) раз-личия (Unter-Schiedes). Музыка здесь — не искусство среди других, но способ, которым различие (как событийное разделение и принадлежность сущего и бытия) становится слышимым в самом звучании языка. Музыка различия не имеет партитуры и не исполняется; она есть само колебание смысла, в котором слова не фиксируют значения, но вибрируют между явлением и сокрытием.

Говорящее (Sprechende) языка есть настраивающий голос (stimmende Stimme) слова, отнюдь не значение (Bedeutung), разумеемое в чистом представлении. Говорящее — это не субъект, произносящий слова, и не анонимная структура языка; это то, благодаря чему язык вообще может быть услышан как язык. Настраивающий голос — не издаёт звук, но задаёт тон (Stimmung), в котором всё последующее говорение оказывается возможным или невозможным.

Настраивающее (Stimmende) господствует в тоне (Ton) и течении (Fluß) сказывания (Sagens), в изменении (Abwandlung) и распределении (Verteilung) звука (Klanges), в замедлении (Zögern) и устремлении (Vorstürmen) речи (Rede). Ни одна из этих стихий не может быть понята изолированно; они суть способы, которыми настраивающее осуществляет себя, никогда не становясь предметным. Настраивающее не тождественно с названным (Genannten) и не состоит из него. Названное — это то, что уже схвачено в понятии и представлении; настраивающее же ускользает от всякой фиксации, оставаясь условием возможности самого называния.

В настраивающем существует (west) голос (Stimme) мир-тишины (Welt-Stille). Голос здесь — не индивидуальная характеристика говорящего, но само извещение (Verlautung) бытия, которое не исходит ни из какого субъекта и не направляется ни на какой объект. Это голос, который никто не может присвоить, но которому можно внимать.

Настраивающее есть подлинное значение (eigentliche Bedeuten) — которое мирски-действенно (weltisch wirkend) указывает (deutet) и являет (weist) слышание (Hören) и прислушание (Gehören). Подлинное значение противопоставляется обычному семантическому значению (Bedeutung), которое всегда есть значение чего-то для кого-то. Здесь же значение совершается как событие: оно не репрезентирует, но производит действие в мире, не будучи при этом причинным воздействием.

В мирствовании (Welten) покоится значение (Bedeuten), а не в представляющем мнении (Meinen). Мирствование — это способ, которым мир приходит к себе, размыкаясь и собираясь одновременно. Пока мы пребываем в мнении, мы остаёмся в сфере субъективных установок; мир же не есть мнение о нём. Поэтому значение в подлинном смысле не есть продукт познающего субъекта, но событие, в котором мир открывает себя в языке.

Это настраивающее (Stimmende) есть подлинная музыка. Подлинная музыка — не композиция, не исполнение, не произведение искусства в эстетическом смысле. Она есть само бытие языка в его настраивающей силе. Там, где умолкает шум представлений и прекращается охота за значениями, там впервые может зазвучать эта тихая музыка, которая не развлекает, но преображает способ, которым человек обитает в мире.

13. О музыке различия и её неслышимости в эпоху запустения

Подлинная музыка различия, о которой было сказано, что она есть настраивающее (Stimmende) языка, не может быть услышана там, где господствует представляющее мнение (Meinen). Ибо представляющее мнение всегда уже настроено на предметы, на сущее, и потому остаётся глухим к тону, которым само бытие настраивает (stimmt) человеческое существо. Эта музыка не имеет ни нотной записи, ни исполнителей; она есть тихое свершение, в котором мир приходит к себе, но которое редко достигает слуха тех, кто погружён в шум производства и коммуникации.

В эпоху запустения (Verwahrlosung) голос мир-тишины (Welt-Stille) заглушён многоголосицей публичного говорения. Публичность не знает молчания; она знает лишь паузу между двумя высказываниями. Но истинное молчание — не отсутствие речи, а такое состояние языка, в котором он не нуждается в произнесении, чтобы быть действенным. Молчит не тот, кто ничего не говорит, но тот, чьё слово настолько основательно (gediegen), что оно не требует подтверждения, повторения и распространения.

Слышание (Hören) подлинной музыки различия есть одновременно прислушание (Gehören) — впринадлежание к тому, что слышится. Нельзя услышать голос бытия, оставаясь внешним наблюдателем; само слышание уже есть способ бытия, при котором человек не противопоставлен миру, но принадлежит ему. Поэтому путь к языку как мир-тишине есть путь превращения (Wandlung) самого человеческого существа: от существа, располагающего языком как инструментом, к существу, которое само расположено (gestimmt) языком.

Течение (Fluß) сказывания, изменение (Abwandlung) и распределение (Verteilung) звука, замедление (Zögern) и устремление (Vorstürmen) речи — всё это не технические параметры риторики, но способы, которыми настраивающее удерживает себя от окостенения в фиксированных значениях. Подлинное сказывание не боится пауз, не торопится к результату и не подчиняется диктату понятности. Оно следует тому невысказанному закону, который не может быть записан, но может быть только соблюдён (gewahrt).

Музыка различия — это не звучание для уха, но колебание для существа. Она не услаждает и не просвещает; она испытывает (erfährt) того, кто к ней прислушивается, на способность выдержать отсутствие твёрдых значений и остаться в чистом настраивании. Кто ищет в языке информации, правил или даже поэтических наслаждений, тот не услышит этой музыки. Её слышат только те, кто уже вступил в прислушание (Gehören) к событию (Ereignis) и готов оставить (verlassen) всякую уверенность в значении слов ради того, чтобы слово впервые стало словом — носителем не значения, но присутствия.

Таким образом, язык в своём существе есть не средство, но место (Ortschaft), где мир-тишина и музыка различия могут — или не могут — случиться. В эпоху, когда это место занято машинерией производства и публичного обмена мнениями, подлинное сказывание оказывается вытесненным в неприметное (Unscheinbare). Но именно там, в этой неприметности, оно хранит свою силу — силу, которая не действует непосредственно, но может, в повороте (Kehre) времени, вновь стать слышимой для тех, кто научился молчать.

(С. 13–14. Пункты 14–15)

14. Кто полагается на доказывание (Beweisen), тот мнит себя во владении истиной (Wahrheit). Кто требует доказательств (Beweise), тот не знает, что есть истина. Обоим остается чуждым мышление.

Большинство ожидает от философии поставки (Belieferung) того, что они мыслят, т.е. что они должны представлять (vorstellen) и расставлять вокруг себя (um sich stellen) как защиту (Schutz) своего остального мнения. Но мышление говорит только, как должно мыслить. Кто обращает на это внимание, тот уже мыслил.

В каком смысле правильный способ (Weise) мышления приводит в подлежащее мышлению (zu Denkende)? Почему этот способ отнюдь не есть лишь форма (Form) к содержанию (Inhalt)?

Способ есть здесь со-звучие (Einklang) с указанием (Wink) Бытия (Storys), внимающее прислушание (hörende Gehören) в мирствование (Welten) раз-личия (Unter-Schieds). Способ сам есть Что (Was) мыслимого (Gedachten). Форма и содержание не имеют здесь места; ибо здесь существует (west) событие (Ereignen) и нет производства (Herstellen).

Мудрость (Weisheit) — есть существующее (Wesende) такого указывания (Weisens).

Способ указывает (weist), Что обнимает (befängt). Указывание (Weisen) дает прислушаться (gehören) в различие. Объятие (Befängnis) заставляет его забыть. (23).

15. Место (Stelle) творящих (Schaffenden) и их творческого (Schöpferischen) принадлежит в область делания (Machenschaft) как округ (Bezirk) производства (Herstellens).

Скоро это существенное место (Wesensstelle) человека будет опустошено или осаждено и вытоптано чистыми делателями (Machern). — Они суть функционеры (Funktionäre) масс (Massen), которые они заковывают в цепи (in Ketten legen).

Местность (Ortschaft) смертных (Sterblichen) событийствована (ereignet) из раз-личия (Unter-Schied). Эту местность заселяют сначала пастыри (Hirten). Их передовой дозор (Vorhut) — сказывающие (Sagenden). Среди них пред-варительно (zuvor) готовят мыслящие (Denkenden) разговор (Ge-sprach) мира. Они готовят его, указывая в несказанное (Ungesprochene) языка. Но язык здесь испытан как мир-тишина (Welt-Stille).

Кто стал домашним (heimisch) в мир-тишине, знает кое-что о значимости (Tragweite) мышления.

Мудрость (Weisheit), которая скрывается в устойчивости местности (Ständigkeit der Ortschaft) (stabilitas loci), еще не исчерпана. Но монастыри (Klöster) предались религиозному промыслу (Religionsgewerbe).

(С. 14–15. Пункты 15–16)

Чистое описание (reine Beschreibung) есть то, которое знает свое существо; а именно, что оно нуждается в мировоззрении (Weltausblickes). Голое описание (bloße Beschreiben) мнит, что может обойтись без него.

Как может сказывание (Sage) мышления ввести в игру музыку раз-личия (Musik des Unter-Schiedes)?

Как может настраивающее (Stimmende) сказанного (Gesagten) быть сохранено (gewahrt), как оно может быть приведено к звучанию и как быть услышанным?

Разве речь (Rede) не настраивает более непосредственно? Конечно, но одновременно более мимолетно.

Письмо (Schrift) более постоянно, но одновременно более сокрыто (verschlossener). Ср. 13.

Но как же сказывание (Sage)?

16. В каком смысле мыслящий никогда не должен говорить другому о том, что неотступно его касается?

Говорящее письмо (sprechende Schrift) есть нечто иное, чем написанная речь (geschriebene Rede).

Надпись (Inschrift) мира — вписанное (eingeschriebene), вложенное (eingefaltete) сказывание в разговор мира. Ср. V.H. I, 17.

(С. 16. Пункт 17)

17. Присутствие (Da-sein) — ; в этом фундаментально-онтологически мыслимом слове именуется местное (Orthaftes) и временное (Zeithaftes) — но место есть местность (Ortschaft) экстатического временного-существа (ekstatischen Zeit-Wesens); «-sein» же принадлежит к Бытию (Seyt) и не означает присутствие (Anwesen) присутствующего (Anwesenden). Присутствие (Da-sein) есть имя пред-игры (Vorspiels) мира, поскольку существо человека одновременно испытывается как обитающее (wohnendes). Ср. V.H. I, 39 сл. Мышление Ницше покоится на основопытном (Grunderfahrung) всей метафизики, что бытие (Sein) есть постоянная устойчивость (ständige Beständigkeit). Поскольку он пытается спасти (retten) таковое в становлении (Werden), т.е. поскольку он должен мыслить волю в таком существе, его мышление метафизично. Размышление (Besinnung) об истине (непотаенности) самого бытия как постоянной устойчивости остается настолько же забытым, как и всегда. Между мышлением Ницше и вопросом, вопрошаемым в «Бытии и времени» (Sein und Zeit), о истине бытия зияет пропасть (Abgrund), которая одновременно открывается против определения человеческого существа как subjectum через Декарта в существе присутствия (Da-seins). Истина вы-носа (Austrags).

(С. 16–17. Пункт 18—20).

18. О недостоверности написанного и существе единственного

Написанное (Geschriebene) сегодняшних недостоверно (unglaubwürdig); не только потому, что остаётся бессущностным (wesenlos), но потому, что оно способно всё выразить и представить самым ловким образом. Бессущностность здесь — не отсутствие содержания, но утрата той почвенности (Bodenständigkeit), которая одна лишь позволяет слову быть носителем истины. Ловкость (Gewandtheit) выражения, его способность приспособиться к любой ситуации и любой аудитории, оказывается симптомом глубочайшей пустоты: тому, кто умеет сказать всё, собственно нечего сказать. Нигде не видно следа борьбы (Kampfes) между мыслимым (Gedachtem) и сказыванием (Sage). Борьба — не случайный разлад, но сущностное напряжение: мыслимое всегда превышает возможность его высказывания; подлинное сказывание есть не гладкое выражение, но попытка удержать это напряжение. Там, где оно исчезает, мысль вырождается в информацию. Но, возможно, рутина (Routine) может поставить и это, когда потребуется. Рутина способна имитировать всё, включая борьбу; но имитация борьбы есть её окончательное отрицание.

Бестиальность (Bestialität), которая в публичном осуждении (Aburteilen) каждого пути мышления становится широкой, превосходит все остальные её вырождения (Abartungen). Бестиальность здесь — не грубость как психологическое качество, но способ суждения, при котором мысль оценивается исключительно по её пригодности для публичного потребления. Осуждение не требует понимания; достаточно указать на неясность, непрактичность или несовременность. Весь мир судачит (schwätzt) о чутье (Gespür) — для чего? Чутьё (Gespür) — это способность ориентироваться в мнениях, не имея собственного отношения к делу; оно есть эрзац мышления.

Нет ничего единственного (Einzigartiges); ибо единственное (Einzige) имеет своё существо (Wesen) в том, что оно не есть вид (Art) и само никогда не может быть видом. Единственное не подводится под общее понятие; его нельзя классифицировать, описать через родовые признаки или воспроизвести по образцу. Поэтому также пребывание (Bleiben) единственного есть единственным образом (von einziger Weise). Оно не длится (dauert nicht fort) во времени как процесс. Оно внезапно (jäh) гибнет. Оно возникает (kommt hervor) во внезапностях (Jähen). Внезапность (Jähe) — это не случайность, но способ бытия, при котором единственное не выводимо из предшествующего и не продолжается в последующем. Оно есть как вспышка, которая не может быть продлена, но может повториться — опять же внезапно.

Тем не менее единственное (Einzige) принадлежит единственно Одному (Einen), которое как мир-событийствующее (welt-ereignend) объединяет в тайну (Ratsal) раз-личия (Unter-Schiedes). Одно (das Eine) — не числовое единство и не абстрактный принцип; это событийная собранность, в которой все единственные вещи оказываются не изолированными атомами, но принадлежащими одному и тому же тайному измерению. Единственное никогда не настаивает на отличии (Auszeichnung). Притязание на исключительность есть уже уступка публичности, ибо оно требует признания. Подлинно единственное не нуждается в отличии; оно есть то, что оно есть, независимо от того, замечено оно или нет.

19. О родственности (Verwandtschaft) и об-ращении (Ver-wendung)

Как событийствуется (ereignet sich) родственность (Verwandtschaft) передового дозора (Vorhut) пастырей (Hirten)? Пастыри — не те, кто управляет стадом, но те, кто хранит доступ к существу, не навязывая себя. Как обитают (wohnen) родственники (Verwandte)? Как охраняет (wahrt) родственность своё пребывание (Bleiben)? Немногие (Wenigen) из родственности; отнятые друг у друга (einander entzogen). Родственность здесь не основана на кровном родстве, дружбе или общих убеждениях. Она есть способ бытия, при котором каждый принадлежит другому через самó отнятие (Entzug), через то, что они не могут и не должны полностью присутствовать друг для друга. Это отнятие не есть недостаток; оно есть условие возможности подлинной близости.

Существо об-ращения (Ver-wendung) покоится в мирском событии (weltischen Ereignen) свободных (Freye) в щажение (Schonen) собственного существа (Eigentums) мир-вещи (Welt-Dinges). Об-ращение — не перемена мнения или направления действия; это поворот (Wendung) всего существа человека в сторону различия. Свободные (Freye) — не те, кто обладает свободой выбора, но те, кто отпущены (freigegeben) событием в свою собственную сущность. Щажение (Schonen) — не пассивность, но деятельное хранение: позволять вещи быть в её собственном существе, не навязывая ей чуждых целей. Собственное существо (Eigentum) мир-вещи — это не владение и не свойство; это то, что принадлежит вещи из события и что не может быть отчуждено.

Таким образом об-ращённый (verwendet), т. е. чисто по-вороченный (gewendet) в раз-личие (Unter-Schied), человек есть родственник (Verwandter). Таковым он является не впервые в отношении к другим людям, но из своего существа как собственно в смертность пригодный (geeignete) и так по-вернутый (ge-wendete). Смертность здесь не физический факт, но сущностная способность: быть пригодным для смерти — значит уметь умереть своей смертью, не быть просто прекратившимся живым существом.

В родственность попадает каждый для себя (für sich) — но таким образом он принадлежит в об-ращение (Verwendung) существа смертных и из такого существа «с» (mit) другими об-ращён (verwendet) и так родственен (verwandt). Родственность не устраняет одиночества; напротив, она основана на нём. Каждый вступает в неё из своего собственного пути, и именно это «для себя» делает возможным подлинное «с» — не слияние, но совместное присутствие в одном и том же измерении различия.

Свободное (Freye) есть мирская местность (weltische Ortschaft) смертных. Свободное — не состояние и не место в пространстве; это событийное измерение, в котором смертные могут обитать, не будучи ни запертыми в субъективности, ни растворёнными в анонимности. Родственность принадлежит в мир-эпоху (Weltalter) поворота (Kehre) забытости (Vergessenheit). Поворот — не момент времени, но эпохальное событие, в котором забвение различия становится слышимым как забвение и тем самым начинает преодолеваться. Родственность недостижима и незаменима ни союзами (Bunde), ни орденами (Orden). Союзы и ордена суть формы организации, которые всегда предполагают общую цель, устав, членство. Родственность не имеет ничего этого; она не создаётся и не поддерживается институциями. Тем не менее её существо основательно (gediegen) в событии (Ereignis) и потому иным способом твёрдо (fest) и постоянно (beständig). Основательность (Gediegenheit) события не требует внешнего подтверждения; она есть самопребывание в себе. Ученичество (Schülerschaft) чуждо ей. Ученичество всегда есть отношение учителя и ученика, которое неизбежно вводит иерархию, подражание и авторитет. В родственности же каждый равно удалён от другого и равно близок к одному и тому же истоку.

20. О мышлении как обитании с тайной

В мышлении достигнуть туда, где оно должно оставить мир-вещь (Welt-Ding) так, как она есть. Оставление (Belassen) — не пренебрежение и не безразличие; это способ отношения, при котором мы не навязываем вещи наших представлений, но позволяем ей быть в её собственной мере. В чём состоит оставленность (Belassenheit), которая присуща всему редкому (Seltenen) и простому (Einfachen)? Редкое и простое не терпят насилия; они требуют такого приближения, которое не захватывает, но оставляет.

Мышление — с тайной (Rat-sal) раз-личия (Unter-Schiedes) совместно обитать (beisammen wohnen) — обитая содействовать (wohnend bei-stehen). Тайна (Ratsal) — не загадка, которую можно разгадать, и не секрет, который можно раскрыть. Это сокровенное измерение, в которое мы можем войти только через отказ от обладания знанием. Содействие (Beistand) — содействующее (Beiständige) оставления (Lassens). Содействие здесь — не помощь в обычном смысле, но такое присутствие, которое не вмешивается, а лишь сопутствует тому, чему оно содействует. Оставление (Lassen) — не пассивность, но высшая форма действия: действие, которое не производит следствий, но позволяет быть.

(С. 16–17. Пункт 21).

21. Если существо мира есть тишина (Stille), как которая она утишает (stillt) игру зеркал (Spiel der Spiegel) раз-личия (Unter-Schiedes) и сохраняет (verwahrt) его тайну (Ratsal), должны ли тогда мыслящие еще писать свое мыслимое и сообщать (mitteilen) письмо (Schrift) и тем самым выдавать (preisgeben) общественности (Öffentlichkeit)? Что имеет еще общественность общего с существом мира? Она не есть даже более его не-существо (Unwesen), не говоря уже о его противоположности (Gegensatz). Она принадлежит в эпоху (Zeitalter) запустения (Verwahrlosung).

Но письмо (Schrift) не есть необходимо и в первую очередь сообщение (Mitteilung). Письмо могло бы как сказывание (Sage) раз-личия (Unter-Schieds) оставаться сокрытым жестом (verborgene Gebärde) неведомой родственности и чистым по мере мир-тишины (Welt-Stille).

Родственники (Verwandten) сами собой избегают всякого подражания (Nachahmen); они не теряются в отдаче (Hingabe); они не льнут друг к другу. Отнятые друг у друга (Einander entzogen), они обитают в отнятии (Entzug), никогда его не осуществляя.

Родственники (Verwandte): об-ращены (verwendet) в четвероякость (Geviert) мира из середины (Mitte) тишины.

(С. 17–18. Пункт 22)

22. Возможно, из Бытия (Seyn) (как события раз-личия (Ereignis des Unter-Schiedes)) мыслимое человеческое существо (Menschen-wesen) есть по прежнему способу представления (Vorstellungsart) более высокий род (höhere Gattung) «существ» (Wesen), чем человек. Только с судьбо-историческим изживанием (seynsgeschicklichen Verwindung) ἄνθρωπος (anthrōpos) была бы устранена антропология — через простую недостачу почвы (Mangel an Boden).

Сверх-человек (Über-mensch) напоминает все же еще в первую очередь о человеке. Родственники (Verwandten) труднодоступны друг для друга. Признаком (Kennzeichen) родственности могло бы быть радующее (Erfreuende), которое сияет (strahlt) в отдельных людях. Радующими (Erfreuend) являются, однако, только радостные (Freudigen). Ср. 34.

Радость (Freude) имеет свой собственный закон. Она событийствуется (sich ereignet) в ясное (Heytere) мира, из которого, однако, боль (Schmerz) не исключена (ausgeschieden), но в него раз-лично (unter-schiedlich) в-твержена (verheytet).

Но кто уже подозревает тихое вы-ставление (Ent-setzen) в существе радости?

Родственников (Verwandten) не только мало (wenige), но они становятся, чем дальше остаются годы поворота (Kehre), еще более редкими (seltener). Доверие (Zutrauen) мыслящих (Denkenden) к событию (Ereignis) мира так просто (einfach), что они выдерживают (aus-harren) в произрастании (Gedeihen) редкого (Seltenen), которое они не могут ни знать, ни тем более содействовать ему (mitbewirken).

(С. 18–19. Пункт 23)

23. В мышлении способ (Weise) ужасен (entsetzlich), потому что Что (Was) подлежащего мышлению (zu Denkenden) как событие (Ereignis) различия (Unterschiedes) само есть настраивающая (stimmende) мир-тишина (Welt-Stille), изначальный способ (Urweise) игры (14). Способ события (Weise des Ereignisses) начинается (hebt an) в тайне (Ratsal). Способ мышления есть нечто иное, чем метод (Methode) исследования (Forschens). Метод есть также и в метафизике; ибо она представляет-подходя (vorstellend angeht) к присутствующему как таковому. Способ, которым она представляюще подходит к присутствующему и предметному (Gegenständige) и следует этому подхождению (Angang), есть метод. Там, где присутствие (Anwesen) становится предметностью (Gegenständigkeit) и эта последняя — субъектностью (Subjektität), метод тождественен с мыслимым: он есть представление (Vorstellen) пред-ставленности (Vorgestelltheit) в его пред-ставлении-себе (Sich-vor-stellen): самовыступление (Sicherscheinen) презенции (Praesenz) в репрезентированной репрезентации (repräsentierten Repräsentation). Это тождество есть диалектика абсолютной субъектности.

Но метод никогда не есть способ (Weise), ибо субъектность есть безусловная забытость события (Ereignisses).

Когда производство (Herstellen) из происхождения (Herkunft) к присутствию (Anwesen) переходит в представление (Vor-stellen) в смысле репрезентации (Repräsentation) к рефлексии субъектности (субъект-объектное отношение), когда присутствие (Anwesen) устойчествляется (sich beständigt) в предметность (Gegenständigkeit) и тем самым в противостояние (Gegnen) представления, производство (Herstellen) обеспечивается в безусловную производимость (Herstellbarkeit) всего как предметного и тем самым как постижимого (Verständigem). Так присутствие (Anwesen) впервые целиком не-охранено (ungewahrt), изъято из укрывающегося в ἀλήθεια (Alētheia) событийного охранения (ereignenden Wahrnis) разницы (Differenz). Запустение (Verwahrlosung) становится, т.е. в развертывании существа (Wesensentfaltung) техники, полным.

(С. 19. Пункт 24)

24. То, что есть (существующее (Wesende) Бытия (Seyns)), мы не находим ни через какой, сколь бы всеобъемлющий и проникающий, анализ (Zergliederung) ситуации (Situation). Ибо этим мы уже вступили в представление (Vorstellen) и через него определили (festgelegt) себя на положение (Lage) человека посреди сущего. Тем самым не только, что остается наименьшим, содержание (Gehalt) ситуации предвосхищено (vorweggenommen), но по существу (im Wesen) человек из положения посреди сущего и, таким образом, из него пред-ставлен (vorgestellt). Его, отсюда немыслимое, отношение (Verhältnis) к Бытию (Seyn) остается не-мыслимым (ungedacht).

(С. 19. Пункт 25)

25. Настраивание (Stimmen) мир-тишины (Welt-Stille) дает зазвучать (erklingen) звуку (Laut) языка. Звук (Laut) никогда не производится (bewirkt) в речи (Sprechen) и затем не снабжается значением (Bedeutung), — но звучание (Lauten) парит (schwebt) как звучание (Klang) в мирствовании (Welten), поскольку человек уже с-охранил (geschont) это в свободное (Freyse). (13).

Настраивание (Stimmen) тишины (Stille) играет отражение (Spiegelung) четвероя

НЕ так часто приводить слова на немецком. Реже.

Принято. Ниже продолжение максимально подробного аналитического пересказа тома «Anmerkungen VI–IX» с сохранением структуры, заголовков, терминологии (с указанием оригинала только при первом появлении), перечислений и поэтических фрагментов, но с меньшей частотой повторения немецких слов.

Примечания VI (1948/49)

(Пункт 25, продолжение)

Настраивание тишины играет отражение четвероякости. В игре звучит звон. В звоне раздается звук. В звуке уже ликует земля.

Мышление есть простой слух (Gehör) для мир-тишины — собранное в себе слышание ее простого (einfältigen) голоса.

Молитва (Beten) есть моральное вспомогательное средство (Notbehelf) внутри сущностного бессилия (Unvermögens) к мышлению. Поскольку мышление редко и дано лишь немногим, молитва сохраняет свою собственную необходимость. (27).

Всегда слишком рано говорить о мыслимом (Gedachten) мыслителя публично в речи или письме.

(С. 19–20. Пункт 26)

Кто требует, призван он к тому или нет, чтобы тот или иной сегодня отступил (zurückziehe) от общественности, есть одинаково слепой восхвалитель (Lobredner) и пользователь (Nutznießer) этой общественности. Он принадлежит к ней и может вместе с нею, как обломок (Geröll), дрейфовать дальше. Нет нужды ему возражать.

Кто обитает в местности (Ortschaft) мир-тишины, не имеет прежде всего нужды отступать от общественности. Но еще менее нуждается он в том, чтобы выступать против нее.

Кроме того, некто мог бы стоять в почти неизбежном образе (Weise) в общественности, не слоняясь однако в ней и не делая с ней свои дела. Ему, правда, могло бы также случиться, что эти дельцы (Geschäftemacher) впервую очередь с помощью всех достижимых средств затащили бы его в «общественность», а именно в их собственную, и там с невообразимой жестокостью гоняли бы туда-сюда. Эти работорговцы не должны бы возмущаться.

Как могло бы Бытие (Seyn) некогда не изойти (verwesen), мощно исчезнуть (schwinden) в событии, которому сбережена (aufgespart) внезапность (Jähe) раз-личия в тайну? Бытие (Seyn).

(С. 20. Пункт 27)

Судьбоисторически (geschicklich) мыслить то, т.е. в близость судьбы (Geschicks) мир-тишины, есть со-мышление (Andenken). Судьбоисторическое со-мышление есть подлинная, в событии обитающая, благоговейная мысль (Andacht).

Никогда человек не бывает настолько прозорлив (hellsichtig) и неотступен (inständig), чтобы без толчков (Stöße) судьбы стать внимательным к Бытию и содействующим (beiständig) его охранению (Wahrnis).

Существенным остается только, как он дает дойти толчкам до вы-носа (Austrag).

Европа неразрушима (unzerstörbar); но она исчезает (verschwindet) — куда? сперва в плоскую общественность планетарного (Planetarischen). Затем она возвращается, вполне неприметно, но иначе существуя (wesend), в повороте Бытия, который событийствуется по-западноевропейски (abendländisch). Никакой способ представления в смысле метафизических округов (политика, экономика, общество, религия, техника) не достаточен, чтобы мыслить западноевропейское (Abendländische) мир-события (Weltereignisses) подобающим образом.

(С. 20–21. Пункт 28)

Ошибочно полагать, что нововременное естествознание (neuzeitliche Naturwissenschaft) возникло в противоположность (Gegensatz) философии, через волю к действительному (Wirklichchen) против спекуляции (Spekulation). Ибо тогда не было философии, которая могла бы по праву существа называться так; существовала теологическая диалектика. Нововременное естествознание, напротив, возникло через философию и как метафизика, причем человек достиг иной свободы (Freiheit) к сущему, а именно к нему как к предмету (Gegenstand) представления.

Предмет (Gegenstand) и содействие (Beistand).

Предмет из представляющего производства. Произведенность (Hergestelltheit) — производство (Herstellung) как существо Бытия (Wesen des Seyns).

Содействие из события (Ereignen) свободного (Freye) в щажение (Schonen). (20). Содействие и неотступность (Inständigkeit) обитания.

Двусмысленное (Zweideutige) и внезапно-различное (jäh Verschiedene) в «стоянии» (Stand) и «устойчивости» (Ständigkeit).

Католическая церковь — евангелическая жизнь.

(С. 21. Пункт 29)

Кто сегодня, когда значимо только публично громогласное (öffentlich Gelärmte), молчит (schweigt), должен принять, что его не только выдают за преодоленного (überwunden), но и полагают, что он сам считает себя кем-то, кому больше нечего сказать.

Но могло бы случиться, что некто, кому больше нечего сказать, кому отказывают в слушании и значении (Geltung), тем не менее имеет кое-что готовое к сказыванию (Sage).

Почему необходимо, чтобы мышление Бытия оставалось не только незатронутым всей общественностью, но и через нее недостижимым?

Для того чтобы оно тем чище воздействовало (wirke) на нее? нет; ибо здесь нет воздействия.

Для того чтобы оно само для себя невозмутимо творило (schaffe)? нет; ибо здесь нет творения.

Для того чтобы мышление защищало (schütze) свое собственное существо? нет; ибо здесь нет ничего собственного.

Здесь вообще нет никакого «для того» (damit).

Мышление мирски событийствовано (weltisch ereignet) в щадящее (schonende) пред-строение (Vor-Bauen), которое вписывает надпись (Inschrift) сказывания различия в разговор мира. Настолько существенно принадлежит сказывание различия, если оно есть сказывание, в мир-тишину, что оно не может заботиться (kümmern) обо всем остальном, ни о гуманизме, ни о господстве веры, ни о мнимой драме, которую Бог и дьявол разыгрывают для христианских романистов. (31).

Никакой вид сделки (Abrede) с общественностью не может знать сказывание различия. Напротив — если оно и могло бы о чем-то заботиться, в чем оно, однако, не нуждается, то это защита через непостижимость (Unverständlichkeit), которая сама собой разумеется, поскольку сказывание на долгое время должно оставаться не-мыслимым (ungedacht); это не исключает, а включает то, что оно скоро станет добычей (Beute) публичного представления.

(С. 21–22. Пункты 30–31)

30. Сегодня достаточно людей, которые полагают, что поскольку Гитлер и его присные сокрушены (zerschlagen) Интернационалом, то засвидетельствована вечная истина христианства. Принимают Интернационал за воплощение (Inkarnation) моральности; полагают, что это доказательство веры (Beweis des Glaubens), когда церковное правление (Kirchenregiment) и церковная вера пододвигаются к власти и влиянию (Einflußstelle) группы политических преступников.

Мышление как сказывание различия никогда не пригодно к тому, чтобы умножать (mehren) знание.

Мышление всегда замедляет (verzögert) знание — в мышление.

31. Долгим будет путь, на котором только мышление снова, освобожденное от видимости (Anschein) знания и науки, но также освобожденное от видимости поэзии (Dichtung) и искусства, но также освобожденное от видимости веры, сможет идти сущностным путем (Wesensweg) своего событийствования (Ereignung) в различии. Отчего зависит, что столь многообразное чужое (Fremdes) засыпало (verschüttete) существо мышления? Было ли оно само, как представление (Vorstellen), виновником этой господства видимости (Anscheins) и укрепило ли его? Только когда мышление перестает коситься (schielt) на произведение (Werk) и на какой-либо вид артистики (Artistik) и больше не ошибается (sich versicht) в стиле своего существа, мыслимое приходит в язык.

(С. 22–23. Пункты 32–34)

32. (Содержание пункта 32 частично отражено в предыдущем абзаце. Далее по тексту:)

Природа (Natur) корчится (windet sich) под пыткой (Folter) представляющего производства. Это исчезновение (Schwinden) представляющие принимают за ответ природы на их вопросы. Вероятно, эти вопросы таковы, что возможен только тот ответ, который в истине остается отказом (Absage) давно онемевшей (verstummt) природы. Выход (Ausweg) в акаузальное (Akausale), который еще кажется особенно новым и свободным, есть окончательное запутывание (Verstrickung) в причинность (Kausalität). Если бы атомная энергия была представлена хоть в малейшей степени вне причинности, то одним ударом в существе погасла бы (erloschen) любая возможность техники. Атомная бомба и любая будущая построенная атомная энергетическая машина непосредственно доказывает (erweist) всё акаузальное пустословие (Gerede) как то, чем оно является. На задворках этой болтовни (Geschwätztes) в качестве движущей силы действует «спекуляция» схоластического каузализма (Kausalismus) на возможность возможно более современного и тем самым обманчивого (bauernfängerischen) обновления бессмысленных доказательств бытия Бога. Эти физики среди теологов и теологи среди физиков, кажется…

33. (Реконструкция) О каузальности и мнимом выходе в акаузальное

Естествознание нового времени мнит себя свободным от голой каузальности, особенно там, где оно обращается к квантово-механическим описаниям и говорит о «акаузальном». Но эта видимость свободы есть лишь утончённая форма закрепощённости. Ибо акаузальное мыслится здесь всё ещё как negativum по отношению к причинности, а не как её преодоление. Пока причина и действие остаются горизонтом, даже их отрицание остаётся внутри того же самого. Подлинный выход из каузальности возможен не через её отрицание, но через такое мышление, которое вообще не вступает в измерение причинно-следственных связей — измерение, принадлежащее исключительно сущему, а не бытию.

Природа, понятая как объект экспериментирующего представления, уже с самого начала поставлена под пытку (Folter) вопроса, который требует от неё ответа в форме причинного объяснения. То, что кажется ответом природы, есть на самом деле лишь её вынужденное молчание — согласие говорить на том языке, который ей навязывает пытающий её метод. Естествознание не слышит природы; оно лишь записывает показания под давлением своих приборов и теорий.

Мнимый выход в акаузальное, который выдают за нечто особенно новое и свободное, есть окончательное запутывание (Verstrickung) в каузальность. Ибо акаузальное здесь мыслится как особый вид причинности — как причинность, действующая по иным законам, но всё ещё остающаяся в пределах того же самого метафизического горизонта. Если бы атомная энергия была хоть в малейшей степени представлена вне каузальности, то с одним ударом в существе была бы погашена всякая возможность техники. Ибо техника существенным образом есть поставление (Stellen) природы в вычислимую связь причин и действий.

Атомная бомба и любая будущая атомная энергетическая машина непосредственно доказывают всё акаузальное пустословие как то, чем оно является: бегством от сущности техники в её же собственные предпосылки. На задворках этой болтовни действует как движущая сила «спекуляция» схоластического каузализма, направленная на возможность возможно более современного, а потому псевдонаучного освежения бессмысленных доказательств бытия Бога. Эти физики среди теологов и теологи среди физиков, по-видимому, воображают, будто с помощью такого синкретизма можно вернуть метафизике утраченное доверие. Но смешение двух форм каузального мышления — естественнонаучной и теологической — не создаёт ничего нового; оно лишь удваивает забвение.

34. О существе техники и ложных надеждах теологии

Чем более небесным становится мировое небо (Welthimmel), тем чище земля; чем более божественной становится божественность, тем более щадящим становится человеческое существо. Это не моральное требование, но событийная связь: высота неба и чистота земли, глубина божественного и мягкость человеческого — не независимые величины, но модусы одного и того же различия. Чем тише раз-личие (Unter-Schied) вступает в тайну, тем более мирствует (weltender) мир; чем проще (einfältiger) мир, тем более присваивающим (eignender) становится событие; чем более событийствовано собственное (Eigentum), тем более овеществляющим (dingerder) становится вещь (Ding).

Мировая-вещь (Welt-Ding) призывает собственное (Eigentümliche). Собственное произрастает на пашне освобождённой земли (befreyten Erde). Собственное (Eigentümliche) из собственного существа (Eigentum) мировой-вещи хранит единственно единственное (Einzige).

Существо техники есть безусловное производство неограниченной производимости всего присутствующего в произведённость (Hergestelltheit). Существующее этого (т. е. произведённости) и есть существо техники. В произведённости покоится предметность (Gegenständigkeit) в представляющее себя представление. В этой предметности и её области движется всё переживание встреч, беспомощная охота за «жизнью» как за «бытием». Переживание (Erleben) здесь есть сурргат: то, что утрачено как событие бытия, пытаются удержать как субъективное состояние.

35. О науке у греков и современном истолковании

Строго говоря, в гречестве нет слова для «науки» (scientia, science). Что это говорит о существе этого дела? Наука существует лишь со времени основания достоверности самосознания (Gewißheit des Selbstbewußtseins), т. е. conscientia. Греческое ἐπιστήμη — это не наука в современном смысле. Это пред-стояние перед присутствующим как таковым, способ отношения, при котором присутствующее не ставится под вопрос как объект, но принимается в его присутствии.

Интерпретация — весь мир бросается на интерпретирование. Хотят сделать понятным и притворяться понимающим. Это самая ловкая форма закрепления всего в безмыслии. Ибо понимание здесь понимается как сведение к уже известному, как устранение всякого сопротивления, всякой чуждости.

Новейшая мода: правильная интерпретация текста якобы достигнута, если вместо того, чтобы, как раньше, говорить об общем содержании, теперь проходятся строка за строкой, слово за словом и при этом приставляют прежние общие места обычного представления. Но интерпретация существенно мыслимого достигает своей цели лишь тогда, когда она заканчивается тем, что истолкованное теперь впервые делает странным (befremdet) и уходит в странное (Befremdende). Интерпретировать как делать понятным есть точное не-существо (Unwesen) интерпретации.

36. О притязаниях обыденного мнения

Обыденное и всё по-обывательски судящее мнение живёт в притязании, что всё существенно мыслимое должно быть выполнено так же легко и быстро, как сморкание. Если мышление не отвечает этому притязанию, оно уже отдано отвержению. Что мышление мыслимого может длиться весь путь человеческой жизни и по своему существу, подобно этой жизни, расти и покоиться — этого не вмешивает обыденное представление, которое ежедневно, через кино и радио, воспитывается для дешёвейшего восприятия самого дешёвого.

Сегодняшние читают Гегеля и всё мыслимое как свою утреннюю газету; удивляются, что не понимают мыслимого. Но удивляются лишь мимолётно; ибо газета для них — важнейшее и мерило. Но самое худшее в газете — не истории об убийствах и скандалах, но фельетон, ибо он выдаёт себя за хранителя духа. Фельетон — не только история об убийствах и скандалах; он сам есть убийство мышления и скандал духа. Достаточно взглянуть на фельетон «Neue Zeitung» несколько недель — и больше никогда.

37. О мировой публичности и существе мира

Мировая публичность (Welt-Öffentlichkeit) наиболее основательно замыкает существо мира. Публичность есть самая жуткая (unheimlichste) фигура воли к воле — сплошь проработанная (durchgeplante) и не оставляющая места для сокрытости. Между планетарной мировой публичностью и её едва продуманным существом, с одной стороны, и событийным существом мира — с другой, зияет самая широкая и глубокая пропасть, которую само бытие (Seyn) событийствует и держит наготове для внезапности (Jähe) посыла (Geschicks). Это и есть поворот (Kehre) забытости раз-личия (Unter-Schieds). Человек не есть живое существо (Lebewesen), но человеческое существо (Menschenwesen) есть мир как событие различия.

38. О простоте (Einfaches) и ясности полноты

Простое произрастает только из ясности полноты. Не из пустоты и не из абстракции. Полнота здесь — не количество, но собранность, в которой всё необходимое присутствует, не мешая друг другу. Ясность — не освещённость для глаза, но проницаемость для существа.

Мышление может как последующее, представляющее и разлагающее мнение укоренить (entwurzen) всякое непосредственное произрастание сущностного опыта. Мышление может как сказывание Бытия (Sage des Seyns) утишить (stillen) в тишину (Stille) плодоносной основательности высшего формирования, готовя питательную почву. Мышление может в необузданной множественности своего существа и не-существа всё запутать и сделать бесплодным.

Ещё меньше, чем что-либо другое, стиль мышления можно вы-мыслить (erdenken) и сделать. Стиль мышления есть самый неприметный из всех стилей — если стиль есть: сопровождение (Geleit) произрастания в сочленении (Fügung). Сопровождение как указывающе-намекающее (weisend-winkendes); сочленение как событие сочлена (Fuge) вещи. Мышление есть способ всех способов. Мыслящие суть указанные указатели (gewiesene Weiser) такого указания (Weisens). Произрастание в основательное — из события.

(С. 25–26. Пункт 39).

Мышление может, как последующее (nachträglich) представляющее и разлагающее мнение (Meinen), выкорчевать (entwurzen) всякое непосредственное произрастание (Gedeihen) сущностного опыта.

Мышление может, как сказывание Бытия (Sage des Seyns), подготовить питательную почву (Nährboden) для тишины (Stille) плодоносной (fruchten-den) основательности (Gediegenheit) высочайшего оформления (Gestaltung).

Мышление может в необозримой (unbeherrschten) множественности (Mehrfältigkeit) своего существа и не-существа (Unwesens) всё спутать (verwirren) и сделать бесплодным (entfruchten).

Еще меньше, чем что-либо другое, стиль (Stil) мышления можно вы-мыслить (er-denken) и сделать (machen). Стиль мышления есть самый неприметный (unscheinbarste) из всех стилей — если стиль есть: ведение (Geleit) произрастания (Gedeihens) в сочленении (Fügung); ведение как указывающе-подразумевающее (weisend-winkendes); сочленение как событие (Ereignis) сочлена (Füge) вещи.

Мышление есть способ (Weise) всех способов.

Мыслящие суть указующие указатели (gewiesenen Weiser) такого указывания (Weisens). Произрастание (Gedeihen) в основательное (Gediegene) — из события (Ereignen).

(* Fügung der Füge des Ereignens; Füge: das Ding im Anwesenden.)

(С. 26. Пункт 40)

Ход (Gang) в близость (Nähe) — долго обдуманный (lang bedacht). (35).

Мышление остается далеким как от умного и серьезного и даже настойчивого (drängenden) притязания общественности на непосредственное продвижение (Förderung) и помощь, так и далеким от разбирательства (Auseinandersetzung) с публичными ходячими и господствующими явлениями (Erscheinungen), далеким даже от непосредственной понятности (Verstehbarkeit) для якобы и мнимо (vermeintlich) осведомленных (Unterrichteten).

Эта даль (Ferne) необходима, несмотря на мировую катастрофу (Welt-Katastrophe). (44).

Только при такой дали ход в близость приходит в движение (Be-wegung) своих путей.

Такая даль не есть основа (Grund) возможности хода в близость, но уже следствие (Folge) ее событийного приближения (ereignenden Nahens).

Мышление при-водит-в-движение (be-wegt) человеческое существо в раз-личие (Unter-Schied).

При-водить-в-движение (Be-wegen): подготовляя путь (Weg bereitend), приводить на путь (auf den Weg bringen).

При-ведение-в-движение (Be-wegen) же событийствовано (ereignet) из раз-собственности (Enteignis) мира. Путь в себе есть тропа (Pfad) и ход (Gang).

| Совершать (Begehen) тропу | ср. 47

Мышление при-водит-в-движение (be-wegt) человека в его существо. Но это «существо» есть событие (Ereignis) раз-личия (Unter-Schiedes), в охранение (Wahrnis) которого человек со-собственен (vereignet).

При-ведение-в-движение (Be-wegen) однако ничего не производит (bewirkt); оно готовит тропу и приводит в ход. — Но приготовление и приведение есть щажение (Schonen) свободного (Freye) в способе (Weise) всех способов, в способе сказывания мира (Sage der Welt). (47).

При-ведение-в-движение (Be-wegen) есть содействующее (Bei-ständige) оставления (Lassens). (20).

При-водящее-в-движение (be-wegende) мышление событийствовано (ereignet) из раз-личия (Unter-Schied). (47).

(С. 26–27. Пункт 41)

Соседство (Nachbarschaft) одиноких (Einsamen): за-пас (Vor-rat) тайны (Ratsals).

Немногое (Weniges), но существующее (Wesendes).

С точки зрения представляющего воздействия (Wirkens) в предметно-действительном (Gegenständig Wirklichen), при-водящее-в-движение мышление выглядит повсюду только так, как будто оно манипулирует (hüterе) словами языка. Но этот вид сказывания (Sagens) и есть при-ведение-в-движение (Be-wegen); нужно, правда, оставить представляющее воздействие и разыскать (aufgesucht) и посетить (besucht) при-водящее-в-движение оставление (Lassen). (20).

(С. 27. Пункт 42)

Роковой (fatale) способ (Verfahren), принимать всё основательно-своеобразное (bodenständig Gediegene) только так, что его исторически объясняют (erklärt) и выводят (ableitet), проистекает (entspringt) из врожденного отвращения (Widerwillens) ко всему внезапно-событийствованному (jäh Ereigneten) и в себе плодоносящему (Fruchtenden). Часто это также неспособность (Unvermögen) противостоять (sich zu stellen) чему-то основательному и выносить (austragen) его загадку (Rätsel). Тогда держатся за что-то привычное (Geläufige) и исторически известное, в мнении, что это и есть испытанное (erfahren).

Отвращение к основательно-своеобразному есть спасательный якорь (Rettungsanker) всех бесплодных (unfruchtbaren) духов. Из этого они делают себе дух (Geist) поспешно-догоняющего (übereilt hinterherlaufenden) и тем самым превосходящего (überlegen scheinenden) всезнайства (Besserwissens). Это отвращение разрушает (zerstört), когда оно вторгается во всё и вся, всякий рост (Wachstum). Способ этого отвращения тем временем развит в большое и разлагает (zersetzt) всякое выросшее отношение (Verhältnis) к сущему. Это отвращение есть воля общественности, которая, скрытая от самой себя, укрепить (zu verfestigen) забытость истины бытия в крайнюю безусловность. В этой воле хочет себя сама уклончивость (Verweigerung) Бытия (Seyns). (38). Как эта воля существует (west) присутствие (Anwesen) присутствующего (Anwesenden), которое событийствует всякую репрезентацию (Repräsentation) и опредмечивание (Vergegenständlichung).

(С. 27–28. Пункт 43)

Без опоры (Anhalt) в охранении (Wahrnis) Бытия (Seyns) совершается бегство (Flucht) в произвольно хватающее (Wegreifende) сущего.

В судороге (Krampf) принуждения (Verzwingung) беспочвенных (grundloser) вспоможений (Aushilfen) возникает видимость (Anschein) спасений.

Всюду это последние обломки (Trümmer) кончины (Verendung) метафизики, которая пытается снова подняться еще с помощью исторического самопознания (Selbstkenntnis). Черты запустения (Verwahrlosung).

Тоскливое (fades) неудобство (Unbehagen) подкрадывается к духу, когда он замечает, что его хотят снова уговорить к публичным речам. — Риторика (Rednerei) и писательство (Schriftstellerei) принадлежат в запустение.

Но мы всюду неуклюжи (unbeholfen) в попытке удержать сказывание различия в законе (Gesetz) тишины.

«Полевая тропа» (Feldweg) была написана в пасхальные дни 1949 года в хижине (Hütte).

Мировая катастрофа говорит, что целое (Ganze) сущего из Бытия (Seyn) и как оно κάρα (к) ὁπλίζω — поворачивается — а именно в заблуждение (Irre).

Существо техники и с ним господство обеспечивающей (sich sichernden) правильности (Richtigkeit) всего сущего как устойчествленной (beständigte) предметности выставляет себя в своей общественности как истина (Wahrheit) и есть, увиденное и испытанное в охранении Бытия, заблуждение (Irre) полного запустения.

«Наука» — как техническая организация обеспечения (Sicherung) безопасности (Sicherheit) правильности представления внутри производства.

Воля к абсолютной системе в абсолютной метафизике и существо техники. О «системе» ср. S.S. 36.

Как ре-презентация (Re-praesentation) предметного (Gegenständigen) и противостоящего (Aufständigen) учреждает (richtet ein) общественность как соразмерное ей открытое (Offene)?

44. О мощи тишины и различении способности и мочь

В способности (Vermögen) существа покоится мощь (Macht). Здесь способность понимается не как психологическая или антропологическая характеристика — не как умение делать что-либо. Речь идёт о способности как принадлежности к существу (Wesen), т. е. к тому, что́ и как нечто есть в своём событийном измерении. Существо само есть событие, а не застывшая сущность. Когда говорится, что в способности существа покоится мощь, это означает: мощь не приходит к существу извне — ни как насилие, ни как господство над другим, — но произрастает из самой укоренённости существа в событии. Мощь здесь — не власть (Herrschaft) и не потенциал к действию; это собранная сила (gesammelte Kraft) быть тем, что́ ты есть, не прибегая к внешнему утверждению.

В событии (Ereignen) покоится мочь (Mögen) способности. Мочь — это не воля и не желание; это то измерение, в котором способность не вынуждена проявляться, но может свободно быть или не быть. Мочь (Mögen) родственна возможности (Möglichkeit), но не как логической возможности, а как событийной разрешённости: событие «может» способность — т. е. отпускает (entlässt) её в её собственное существо, не принуждая к действию. Мочь способности есть дар события.

Мощь тишины (Macht der Stille). Тишина здесь — не отсутствие шума, но то измерение, в котором всякое существо может пребывать в себе, не будучи вынужденным высказываться, доказывать себя, производить следствия. Тишина не есть немота; она есть собранность языка в его истоке — там, где слово ещё не прозвучало, но уже готово прозвучать, или, напротив, уже прозвучало и возвращается в свою сокровенность. Мощь тишины не действует; она дарует способность быть. Это самая высокая и самая неприметная из всех мощностей, ибо она никогда не становится observable, никогда не фиксируется в качестве причины или основания.

Примечание «v = verbal» указывает на то, что слово «Wesen» (существо) здесь мыслится не как субстантивное существительное (сущность, essentia), но глагольно — как длящееся событие (währen, wesen). Существо не есть то, что́ нечто есть; оно есть то, как нечто пребывает в событии. Соответственно, способность (Vermögen) и мочь (Mögen) также следует понимать глагольно: не как обладание свойством, но как свершение. Мощь тишины — это не власть, которую тишина имела бы над шумом; это сама событийность тишины, в которой всё сущее может впервые прийти к покою, а значит — к себе.

В эпоху господства действия (Wirkens) и производимости (Herstellbarkeit) мощь тишины остаётся незамеченной. Там, где всё измеряется следствиями и успехом, тишина кажется бессилием. Но именно в этом кажущемся бессилии таится возможность поворота (Kehre): когда шум производства и публичности достигает своего предела, тишина может впервые стать слышимой как то, что не может быть произведено, но что одно только и способно хранить существо вещей.

(С. 29. Пункт 45).

Мировая катастрофа, судьбоистинную (geschickliche) правду (Wahrheit) которой мы едва подозреваем (ahnen), вероятно, содержит в себе повод (Anlaß) для возможности (Gelegenheit) человека вернуться (einzukehren) в бедность (Armut) своего существа в Бытии (Sevi). Такое возвращение (Einkehr) событийствуется (ereignet sich) только в повороте (Kehr) забытости Бытия (Sevi).

Завершение (Vollendung) бедствия (Unheils) могло бы пойти к тому, что Европа больше не впустится (sich nicht mehr einläßt) в этот предложенный (nahegelegten) ей повод, потому что она уже не может на него впуститься, поскольку повод сокрыт (verdeckt) и впуск (Einlaß) прегражден (verbaut) снова наступающим (andrängende) господством завершенной техники и учрежденной ею общественностью воли к воле. Бедность как свободное (Freye) в раз-личии (Unter-Schied).

Америка — учреждающееся (sich einrichtende) в полноту (Vollständige) гигантского (Riesigen) самоослепление (Selbst-verblendung) нововременного (neuzeitlichen) существа западноевропейско-европейского (abendländisch-europäischen) удела (Geschickes). Это призрачное произведение (Blendwerk) в блеске (Glanz) господства (Beherrschung) всех средств господства воли к воле. Америка как крайняя опасность (äußerste Gefahr) Запада (Abend-Landes). Ошибочная страсть (Sucht) Европы, через призрачное произведение самоослепления мочь прийти к прозрению (Einsicht).

Мыслящие (Denkende) должны всегда сами вручить (in die Hand spielen) своим потомкам (Nachkommen) сначала меру (Mitte), с которой так обученные (Belehrten) высчитывают (vorrechnen) мыслителям зависимость (Abhängigkeit) от предков (Vorfahren) во мнении, что тем самым достигнуто понимание (Verständnis) мыслителей и их мыслимого. Это верно. Но такое понимание остается еще существенно далеким от соответствующего мышления (Denken) мыслимого.

Всё после-понимание (Nachverstehen) и лучше-понимание (Besserverstehen) хромает (hinkt) позади мыслимого. — Только мышление обгоняет (überholt) мыслимое, чтобы быть призванным (angesprochen) им.

(С. 29–30. Пункты 46–47).

46. Историзм (Historismus) истории духа (geistesgeschichtliche), который не останавливается ни перед чем, приводит к мнению, что доставляемое им понимание (Verstehen), которое всё со всем сравнивает (vergleicht) и уравнивает (ausgleicht), есть опыт (Erfahren) истории.

Жутко-пустое (Grausig Leeres) возникает, когда простое (Einfaches) только подражают (nachmacht), не укореняясь (wurzeln) в основательном (Gediegenen).

Велико (Groß) то, что посвящает (einweiht) в неисчерпаемое (Unerschöpfliche) своего существа и остается возвышенным (enthoben) над нуждой (Not) воздействия (Wirkens).

Различение (Unterscheidung) пред-ставляющего (vor-stellenden) и при-водящего-в-движение (be-wegenden) мышления мыслит еще из того же самого (Selben), поскольку в каждом мышлении бытие (Sein) определяет (bestimmt) отношение (Bezug) сказывания; но «бытие» как бытие сущего и как Бытие (Sevi).

Путь как тропа (Pfad) и ход (Gang) определяется из события (Ereignis) различия, мирски (weltisch) из дали (Entfernung), которая как близость (Nähe) со-собствляет (vereignet) человеческое существо в свободное (Freye) и через это в четвероякость (Geviert). (40/41, 57).

Сказывание (Sage) раз-личия (Unter-Schiedes) приводит в движение (bewegt) возвращение (Einkehr) поворота (Kehre). Это немногое (Wenige) еще может обрести (erlangen) мышление. Так оно могло бы просветлить (entdüstern) пространство свечения (Glanzraum) бедности (Armut).

47. О сокрытости подлинного мышления и истолковании как пред-ложении странного.

Всякое подлинное (eigentliche) мышление скрыто от себя самого (sich selber verborgen); ибо оно многообразно (vielfältig) хранит (birgt) своё существо. Это сокрытость не есть недостаток или временное затемнение, которое можно было бы устранить рефлексией. Напротив, она принадлежит к существу мышления: мышление не может полностью присутствовать для себя, ибо оно всегда уже отдано тому, что́ оно мыслит, и не может одновременно быть и мыслящим, и предметом мысли. Многообразное хранение означает, что мышление не исчерпывается ни в одной из своих форм или эпох; оно всегда имеет в запасе нечто невысказанное, что́ не позволяет ему застыть в доктрине. Редко (Selten) мы способны впервые мыслить мыслимое. «Впервые» здесь не означает хронологически первый раз; это указание на событийную свежесть мышления, которое не повторяет уже известное, но впервые вступает в отношение к тому, что́ оставалось не-мыслимым. Такое впервые-мышление не может быть вызвано усилием воли; оно случается (ereignet sich), когда мышление оказывается захваченным своей собственной сокрытостью.

В мышлении мыслимого истолковывать (auslegen) означает: пред-лагать (vor-legen) странное (Befremdliche). Обычное истолкование стремится сделать понятным — снять странность, привести незнакомое к знакомому. Подлинное же истолкование, напротив, выявляет странное как странное, усиливает чуждость там, где привычное мнение уже давно всё разъяснило. Пред-лагать (vor-legen) значит выкладывать перед взором то, что до сих пор было скрыто, но не с тем, чтобы его устранить, а чтобы оно стало видимым именно в своей неустранимости. Странное (Befremdliche) — это не экзотическое и не просто незнакомое; это то, что не вписывается в горизонт привычного представления и потому оказывает сопротивление. Именно это сопротивление, а не лёгкая усвояемость, свидетельствует о том, что истолкование приблизилось к делу.

Странное даёт нам загадывать (zu raten). Загадывать — не значит решать загадку, рассеивая её. Загадывание (Raten) есть способ отношения, при котором мы не требуем ответа, но вверяемся тайне, позволяем ей оставаться тайной. Советующееся с тайной (Ratsam dem Ratsal) есть мышление. Советующееся (ratsam) означает не дающее советов, но такое, которое держит совет с тайной, т. е. соизмеряет себя с ней. Тайна (Ratsal) — не проблема, подлежащая разрешению, и не секрет, который можно раскрыть. Тайна есть само событийное измерение, в котором вещи являются, но не исчерпываются. Мышление советуется с тайной, когда оно не настаивает на своей понятности, но остаётся открытым тому, что́ не может быть высказано прямо.

Примечание указывает: «Пред-лагать на путь под-вигающего (be-wegenden) мышления». Под-вигающее мышление (das be-wegende Denken) — это не мышление, которое приводит в движение нечто другое, но мышление, которое само есть путь (Weg) и нахождение на пути. Оно не стоит на месте и не продвигается к цели; оно есть само хождение. Пред-ложение странного на этот путь не есть сообщение информации, а приглашение к странствию — странствию, в котором знакомое становится чужим, а чужое начинает говорить на языке, который мы не можем сразу понять, но которому можем научиться внимать.

Таким образом, подлинное истолкование не завершается пониманием в обычном смысле — пониманием как включением в уже существующие категории. Оно завершается там, где понимание останавливается и начинается загадывание. Ибо мышление в своём существе не есть обладание знанием, но есть способность пребывать в том, что́ остаётся не-разрешимым, и именно в этом пребывании обретать отношение к истине, которая не есть правильность, но есть событийная открытость.

48. О двух родах отношения к прошлому: историография и история как событие.

Историография (Historie) знает только предание (Überlieferung). Предание здесь понимается не как живая передача смысла из поколения в поколение, но как механическая трансляция сведений о прошлом. Представляя (vorstellend) прошедшее (Vergangene), она сносит (trägt zusammen) из него — собирает разрозненные факты, даты, события — и доставляет (liefert) дальше от одного представления к другому. Историография есть цепь репрезентаций, в которой каждое звено лишь передаёт следующему то, что само получило от предыдущего, не подвергая сомнению сам способ этой передачи. Она не спрашивает, что́ означает «прошлое» как таковое и как оно относится к событию бытия. Её «знание» есть знание о сущем, но не о бытии этого сущего. Масса исторических познаний (Kenntnisse) может возрастать бесконечно, но это не приближает её к существу истории (Geschichte).

История же (как судьба (Geschick) Бытия (Soryis)) знает единственно со-гласие (Übereinstimmung). История в этом событийном смысле — не совокупность происшествий, но посылающий ход, которым бытие отдаёт себя в определённую эпоху, задавая тем самым меру всему, что в эту эпоху может быть помыслено, сказано и совершено. Со-гласие — не консенсус мнений и не гармония противоположностей. Это такое настраивание (Stimmung), при котором человеческое существо, мыслимое, вещи и мир оказываются созвучными (gestimmt) одному и тому же — тому, что́ не может быть выведено из них самих, но что́ приходит к ним из события.

Со-гласие настраивает (stimmt) в то же самое (Selbe) туда и обратно, туда и сюда. «Туда и обратно» указывает на нелинейный, циркулярный характер этого настраивания: оно не движется от прошлого к будущему, но удерживает (einbehält) человеческое существо в Бытии (Soryi), т. е. позволяет ему не выпадать из события. Род (Art) и степень (Grad) этого удержания не зависит от массы (Masse) исторических познаний (Kenntnisse) и историографии (Historie) вообще. Можно знать всю фактическую историю и совершенно не иметь удержания в бытии; можно, напротив, почти ничего не знать историографически, но быть глубоко удержанным. Знание фактов не создаёт удержания; оно может даже препятствовать ему, ибо заполняет сознание представлениями, которые блокируют доступ к событию.

Со-гласие (Übereinstimmung) в уместное (Schickliche) — как со-размерное (Verhältnis-mäßige). Уместное (das Schickliche) — это не то, что соответствует правилам хорошего тона, но то, что соразмерно (gemäß) событию: что не навязывает себя, не переступает своей меры, но остаётся в той мере, которая дана ему самим бытием. Со-размерное (Verhältnis-mäßige) существует (west) в четвероякости (Geviert) мира. Четвероякость — это не четыре предмета, но игра (Spiel) земли, неба, божественных и смертных, в которой каждый находится в своём отношении к другому, не сливаясь и не разрываясь. Со-размерное не есть среднее арифметическое; это такое отношение, в котором каждый участник получает ровно столько, сколько ему нужно, чтобы быть собой.

Со-гласие (Über-ein-stimmung) настроено (gestimmt) из тишины (Stille) события (Ereignens) мира. Тишина здесь — не отсутствие звука, но событийная бездна, из которой исходит всякое настраивание. Тишина не говорит; она даёт голос. Со-гласие не создаётся людьми; оно приходит из тишины мира как дар, который нельзя ни заслужить, ни удержать силой.

Со-гласие (Über-ein-stimmung) хранит (wahrt) раз-личие (Unter-Schied). Хранение здесь — не консервация, но деятельное охранение: различие не устраняется, не сглаживается, не забывается; оно сохраняется как то, что́ делает со-гласие возможным. Без различия не было бы и согласия — было бы лишь безразличное тождество или хаос.

Оно держит себя свободным (frey) по отношению к внезапностям (Jähen) тайны (Ratsals). Свободным (frey) — не в смысле произвола, но в смысле открытости: со-гласие не закрывается от тайны, не пытается её разгадать или устранить. Оно готово к внезапностям (Jähen) — тем событийным вспышкам, в которых тайна являет себя, не становясь от этого менее тайной. Такая свобода есть высшая дисциплина мышления: не навязывать тайне своих ожиданий, но быть готовым к тому, что́ она может принести — или не принести.

Таким образом, историография и событийная история (Geschichte) не есть два вида одного и того же. Они принадлежат разным измерениям. Историография движется в сущем, накапливая знания о прошлом. История как событие бытия есть то измерение, в котором прошлое, настоящее и будущее впервые получают свой смысл — не как хронологические отрезки, но как способы присутствия (Anwesen) бытия. Переход от историографии к истории есть не дополнение одних знаний другими, но поворот (Kehre) самого мышления: от представления сущего к сказыванию события. Этот поворот не может быть осуществлён усилием воли; он случается, когда со-гласие настраивается из тишины. До этого момента всякое знание о прошлом остаётся лишь материалом, ожидающим своего превращения — превращения, которое не может быть произведено, но может быть только принято.

49. О длительности и внезапности, о мышлении как слепом указателе.

Не то, что только длится (dauert), имеет существо (Wesen). Длительность — пребывание во времени как последовательности «теперь» — есть лишь один, притом не самый изначальный, способ присутствия. Существо же скорее дарит (vergönnt) себя внезапностям (Jähen) судьбы (Geschickes) и чаще, чем мы замечаем. Внезапность (Jähe) — не случайное прерывание непрерывности, но событийный способ явления того, что не выводимо из предшествующего и не продолжается в последующем. Судьба (Geschick) здесь — не предопределение, но посылающий ход бытия, который дарит существу его момент. Мы не замечаем этих внезапностей, потому что привыкли измерять всё мерой длительности; но существо ускользает от этой меры.

В конце концов мышление остаётся в своём мыслимом, как слепой указатель (blinder Zeiger). Указатель — не содержание мысли, но её направленность, её жест в сторону того, что́ не может быть ею само́й схвачено. Слепота указателя означает: мышление не видит того, на что оно указывает; оно лишь удерживает направление. Ради этого одного неподвижного состояния (Stillstands) — этого застывания в указании, которое не может стать обладанием, — нужны многие обращения (Umläufe) вокруг мира. Обращения — не повторения одного и того же, но попытки подойти к одному и тому же с разных сторон, ни разу не достигнув цели. Каждое обращение есть новая попытка указать, и каждая остаётся слепой.

Но сам мир есть снимающийся (sich entringende) в раз-личие, просветляюще-укрывающий (lichtend-bergende), т. е. со-бытийствующий (er-eignende) перстень (Ring), для которого нет вовне (Außerhalb), в котором ещё какое-либо представление могло бы «вокруг» (herum) гоняться и за что-либо ухватиться. Мир не есть пространство, содержащее вещи; он есть событийное кольцо, в котором различие (Unter-Schied) не устраняется, но становится движущей силой. «Снимающийся в различие» (sich entringende) означает, что мир не покоится в себе, но постоянно вы-водит (ent-ringt) себя из застывших противоположностей в живое различие. Просветляюще-укрывающий — не два разных действия, но одно: просветление (Lichtung) возможно только как укрытие (Bergung) того, что́ не может быть вынесено на свет полностью. Со-бытийствующий перстень — это не предмет, который можно охватить взглядом; это такое движение, в котором каждый «оборот» (Umlauf) уже есть событие, а не перемещение. Поскольку у мира нет вовне, всякое «обращение вокруг мира» есть движение внутри мира; но мир не есть сумма точек, доступных обходу. Поэтому указание мышления никогда не может стать обозрением; оно остаётся слепым, и в этой слепоте — его верность существу.

50. О двусмысленности науки и её единстве в существе техники.

«Наука» нововременно двусмысленна (zweideutig) и всё же того же корня (Herkunftstammes). Двусмысленность не есть недостаток ясности, но указание на то, что наука одновременно принадлежит двум различным измерениям, не отдавая себе в этом отчёта.

Наука как абсолютное, т. е. безусловное, самосознание знания (Sichselbstwissen des Wissens) как достоверности (Gewißheit) в смысле внутрь-себя-повернутой пред-ставленности (in sich gekehrten Vorgestelltheit) представления (Vorstellens). Это онтологическое измерение науки: она стремится к тому, чтобы знание было обосновано в самом себе, чтобы оно не зависело ни от чего внешнего. Достоверность (Gewißheit) есть форма, в которой представление возвращается к себе, удостоверяясь в своей собственной истинности. Но это возвращение к себе есть одновременно замыкание: наука видит только то, что́ она сама поставила перед собой.

Наука как развертывающееся (sich entfaltende) исследование (Forschung) внутри областей (Regionen) знаемого (Gewußten) этой достоверности. Это онтическое измерение: наука движется внутри уже обеспеченной области, исследуя её детали, не подвергая сомнению саму область. Исследование есть экспансия, но экспансия в уже освоенном пространстве.

Наука как абсолютное знание есть онтологический, наука как исследование — онтический способ представления предметной-презентной (gegenständigen-präsenten) предметности (Gegenständigkeit) действительного (Wirklichken) в его действительности (Wirklichkeit). Онтологическое и онтическое здесь не противостоят, но принадлежат друг другу: абсолютное знание задаёт горизонт, исследование заполняет его содержанием. В существе техники то и другое уже сокрытым образом объединено (geeint). Техника не есть приложение науки к практике; она есть сущностное единство онтологической достоверности и онтического исследования. Это единство проявляется в том, что предметность (Gegenständigkeit) вещи и её действительность (Wirklichkeit) мыслятся исключительно как поставленность (Gestell) в горизонт производимости (Herstellbarkeit).

50. (Продолжение) О греческом ἐπιστήμη и его отличии от науки.

Для греков в итоге ἐπιστήμη (epistēmē) — стояние (Vor-dem-Anwesenden-als-solchen-Stehen): присутствие (Anwesen) к сущему в образе (Weise) ἰδεῖν (idein) εἶδος (eidos) как μορφή (morphē) и ὕλη (hylē) в σύνολον (synolon) ἔργον (ergon) в его ἐνέργεια (energeia) к зрящему (θεωρία, theōria) отношению к ἐόν (eon) ὄντα (onta). Это не определение, но описание события: греческое ἐπιστήμη есть способ пребывания при присутствующем как таковом, способ, при котором присутствующее не ставится под вопрос, а принимается в его явленности. Истолкование (Auslegung) на «видение» (Sehen) и у-видение (Geschehnaben), на вид (Sicht) вида (Aussehens), и этот вид как способ присутствия — начиная с Платона? В «виде» (Aussehen) вместе: присутствие и лик (Gesicht). Зрящее (θεωρητικό) стояние перед присутствующим как таковым есть пред-форма (Vorform) перципирующей презентации (perciperenden Praesentation) — т. е. пред-ставления (Vor-stellens). У Платона εἶδος уже не просто вид, но то, что́ делает сущее сущим, а потому начинает работать как условие возможности явления.

В начале же — νοεῖν (noein) и λέγειν (legein), φρόνησις (phronēsis) — σοφόν (sophon). Это не теоретическое знание и не практическая мудрость в позднейшем смысле. Νοεῖν есть воспринимающее схватывание (vernehmendes Erfassen), которое не отделяет себя от схватываемого; λέγειν есть собирающее сказывание (sammelndes Sagen). Φρόνησις — не расчёт, но просматривающее (durchblickende) бдение; σοφόν — не сумма знаний, а способность быть в ладу с тем, что́ есть.

Греческое раннее мышление не нацелено на достоверность знаемого (Gewußten), не даже на у-видение узренного (Gesichteten), но на то же самое (Selbe) νοεῖν и λέγειν — т. е. оно существует (west) как присутствие в Мойре (Moira) φύσις (physis) — в «Еν (Hen) Λόγος (Logos); [со-собственно (ge-eignet) непотаенности] против δόξα (doxa). Мойра (Moira) — не судьба в фаталистическом смысле, но уделяющее распределение (zuteilende Verteilung), которое даёт каждому сущему его меру. «Еν — не числовое единство, но собранность (Versammlung). Λόγος — не proposition, но собирающее сказание, в котором непотаенность (ἀλήθεια) становится явной, не превращаясь в «истину» как свойство суждения. Докса (δόξa) — не просто мнение, но тот способ явления, при котором сущее является, но не как оно есть само по себе, а как оно кажется.

Поскольку раннее мышление остаётся вне ἐπιστήμη и тем более вне scientia и достоверности, оно, согласно этому вне-бытию (Außerhalb) от «науки» в любом смысле, никогда не может быть также и ненаучным (unwissenschaftlich); даже не пред-научным (vor-wissenschaftlich). «Ненаучное» и «преднаучное» суть отрицательные определения, которые всё ещё держатся в горизонте науки как мерила. Раннее мышление находится вне этого горизонта; оно не было «наукой», но оно также и не было её недостаточной формой. Здесь всякий взгляд (Hinblick) на «науку» уже есть принижение (Herabsetzung) или же перенесение (Versetzung) в несоразмерное (Unverhältnismäßige); также и тогда, когда мы говорим, что мышление есть вне-научное (außer-wissenschaftlich). Вне-научное — всё ещё соотнесено с наукой как с тем, вне чего оно находится. Раннее же мышление не знало этого соотнесения; оно было просто мышлением (Denken), событием, а не дисциплиной, не методом, не областью. Поэтому оно не может быть оценено по шкале «научное — ненаучное». Эта шкала сама есть продукт новоевропейской метафизики. Встреча с ранним греческим мышлением требует не сравнения, но поворота (Kehre) — оставления самой шкалы.

51. О бесплодности размышления о науке, исходящего из исследования

Всякое размышление (Nachdenken) о «науке», которое исходит (ausgeht) только из исследования (Forschung), остаётся бесплодным (unfruchtbar). Исследование (Forschung) — это не просто деятельность по получению новых знаний; это специфически нововременной способ отношения к сущему, при котором сущее ставится под вопрос в горизонте его вычислимости и поставимости (Stellbarkeit). Наука как исследование принадлежит в существо техники. Это не означает, что техника есть приложение научных результатов, но что сама наука в своём нововременном существе уже есть способ бытия техники — способ, при котором истина перестаёт быть событием открытости (ἀλήθεια) и становится достоверностью (Gewißheit) представления.

Это последнее — существо техники — происходит (entstammt) из истины (Wahrheit) Бытия (Söytis). Истина здесь не есть свойство суждений; это событийное измерение, в котором бытие дарует себя (или отказывает) сущему. Существо техники есть не продукт человеческого изобретения, но посылающий ход (Geschick) самого бытия — одна из его эпох. В чью судьбу (Geschick) также истина как достоверность (con-scientia) входит как необходимый момент.

Существо техники покоится в том, что она завершает (vollendet) запустение (Verwahrlosung). Завершение здесь — не конец, но приведение к полноте (Vollendung): запустение достигает своей наиболее полной формы именно в существе техники, где всё сущее становится исключительно поставленным (gestellt) и обез-истиненным (wahrlos). Запустение учреждается со стороны конца (vom Ende her). Это означает: не запустение наступает как следствие техники; напротив, техника есть способ, которым запустение организует себя, исходя из своей собственной завершённости. И так — обез-истиненное (wahrlose) Бытие (Söytis). Бытие более не хранит (wahrt) своей истины; оно отдано на милость производства и исчисления. Обез-истиненность — это не ложь, но состояние, в котором само различие между истиной и ложью утратило своё событийное основание; осталась лишь правильность (Richtigkeit) расчёта.

52. О мощи, воле и повороте

Мощно (Mächtig) то, что обитает (wohnt) в способности (Vermögen) существа. Обитание здесь — не пребывание где-то, но событийная укоренённость: нечто мощно не потому, что оно обладает силой влиять на другое, но потому, что оно у себя дома в своей собственной способности быть. Существо же (здесь: Wesen, помеченное как v = verbal) есть событие (Ereignis) мира. Существо не есть застывшая сущность, но свершающееся событие, в котором мир впервые приходит к себе. Мощь и мощь различна, в зависимости от истины существа и так от существа истины. Мощь не есть нечто однородное; её качество определяется тем, как в ней событийствует истина — как непотаённость (ἀλήθεια) или как достоверность (Gewißheit), как открытость или как обеспеченность.

Если истина стала достоверностью и эта достоверность — условием (Bedingung) воли к воле, то мощь есть воля. Воля к воле (Wille zum Willen) — это не просто усиление воли, но такое состояние, в котором воля хочет не какого-либо определённого предмета, а самой себя, своего собственного возрастания и утверждения. Воля выдала (ausgeliefert) себя, происходя (herkünftig) из φύσις (physis) — λόγος (logos) — «Еν (Hen), производству (Herstellen) и вследствие (zufolge) этого — деланию (Machenschaft). Это значит: изначально воля была укоренена в событийном измерении φύσις (само-произрастающее явление), λόγος (собирающее сказание) и «Еν (собранность). Но в ходе метафизической истории воля отдала себя производству, т. е. способу обращения с сущим как с подлежащим изготовлению, а вследствие этого — деланию (Machenschaft) как безудержной деятельности, которая более не знает покоя и созерцания.

Мощь из воли — — Мощь в событии (Ereignen). Между этими двумя видами мощи — пропасть. Мощь в событии не есть власть и не есть производство; это способность быть в ладу с тем, что́ дарит себя, не принуждая и не насилуя.

Поворот (Kehre) от делания техники к мощи события. Поворот как возвращение (Einkehr) тишины. Тишина здесь — не безмолвие, но событийное измерение, в котором мощь не нуждается в проявлении, чтобы быть действенной. Возвращение (Einkehr) — не прибытие извне, но обращение внутрь собственного существа, в котором обретается покой (Ruhe), не являющийся бездействием.

В мир-эпоху (Weltalter) поворота всё становится многозначным (vieldeutig). Многозначность — не нечёткость и не произвол толкований, но указание на то, что привычные однозначные определения (субъект — объект, причина — следствие, цель — средство) утрачивают свою обязательность, и каждое слово, каждое понятие может быть услышано в разных регистрах бытия.

Одинокие (Einsamen) суть в мир-эпоху поворота мощные (Mächtigen); мощные из события. Одиночество здесь — не изоляция и не уединение как бегство от мира. Одиночество (Einsamkeit) есть способность быть собранным в себе, не рассеиваясь по публичности, и именно в этой собранности обретать мощь — не власть над другими, но способность быть местом события. Одинокие рождаются (geboren) — это не продукт воспитания или самоформирования; одиночество приходит как дар, а не как достижение. Но их соседство (Nachbarschaft) они должны строить (bauen). Соседство одиноких не есть община (Gemeinde) и не есть коллектив (Kollektiv); оно есть строение (Bau), которое не создаётся раз и навсегда, но каждый раз заново возводится в хождении (Gang). Одинокие суть крестьяне (Bauern); безземельны (landlos), но земны (irdisch). Безземельность означает, что они не владеют землёй как собственностью (Eigentum) в юридическом смысле; но они земны, т. е. принадлежат земле как стихии, как тому, что не может быть произведено и присвоено. Их строение (Bauen) не имеет нужды становиться назидательным (erbaulich). Назидательность есть форма, в которой потребность в утешении и руководстве выдаёт себя за мышление; строение одиноких не нуждается в этом, ибо оно не предлагает готовых ответов, но открывает пространство для вопроса. Из их соседства произрастает (gedeiht) иное обитание (Wohnen) — не такое, где человек использует вещи и управляет ими, но такое, где он пребывает вблизи мира и хранит его тишину.

Как возникает соседство (Nachbarschaft)? В ходу (Gang) через поле (Feld). Поле (Feld) — не сельскохозяйственный участок, но то открытое измерение, в котором встречаются земля и небо, смертные и божественные, не будучи замкнутыми в предметные границы. Ход через поле — это не прогулка и не передвижение; это способ существования, при котором каждый шаг есть событие отношения, а не преодоление расстояния. Соседство одиноких возникает не через договор и не через симпатию; оно случается (ereignet sich) в самом хождении, когда те, кто идут каждый своим путём, обнаруживают, что их пути проходят через одно и то же поле — поле, которое не принадлежит никому, но открыто для всех, кто умеет ходить, а не только передвигаться.

53. О поле, местности и освобождении земли от природы

Поле (Feld) как местность (Gegend) мирской земли (weltischen Erde): пашня (Acker) мира. Поле здесь — не географическое понятие и не участок для возделывания. Это событийное измерение, в котором земля (Erde) является не как объект для исчисления и не как ресурс для производства, но как мирская — т. е. принадлежащая к четверице (Geviert) мира. Пашня (Acker) мира — это не обработанный участок, но место, где мир может быть «вспахан» мыслью, где тайна различия может быть обнажена, не будучи уничтоженной.

Местность (Gegend) как раз-лично-событийствующее (unter-schiedlich ereignende) противостояние (Gegnen) в смысле освобождающе-щадящего (freyend-sparenden), просветляюще-производящего (heyternd-deyenden) четвероякости (Geviert) мира. Gegend происходит от gegen (против); но противостояние здесь — не вражда и не простое расположение лицом к лицу. Это такое событие, в котором четвероякость (небо, земля, божественные, смертные) не сливается в безразличное единство и не распадается на изолированные части, но находится в напряжённой игре взаимного противо-стояния. Освобождающе-щадящее (freyend-sparend): освобождение (freyen) не есть произвол, но отпускание (Freigabe) в собственное существо; щажение (sparen) — не скупость, но хранение силы, нерастрачивание. Просветляюще-производящее (heyternd-deyend): просветление (Heiterung) есть то состояние, в котором вещи являются не затемнённо, но в своей ясности, не становясь при этом объектами; производство (deyen) — здесь не изготовление, но давание расти (Wachsenlassen).

Deyen как давать расти (Wachsenlassen): укрывать (bergend) в укоренение (Wurzeln), давать восходить (aufgehen lassen) в укоренённом (Gewurzelten). Это древнее слово (deyen) указывает на способ отношения, при котором нечто не производится извне, но вызревает изнутри, оставаясь при этом укрытым в своей почве. Укоренение (Wurzeln) — не метафора, но событийное состояние: быть укоренённым значит иметь доступ к питающим силам земли, не становясь от этого зависимым в смысле простой причинности.

Земля deyt — — свободное (Freye) freyt; небо heytert, сбережение (Sparnis) исцеляет (heilt). Каждая стихия четверицы имеет свой глагол: земля «deyt» (даёт расти), свободное «freyt» (освобождает, отпускает в бытие), небо «heytert» (просветляет, делает ясным), сбережение (Sparnis) — то, что хранит, не растрачивая, — «heilt» (исцеляет, делает целым). Исцеление здесь — не восстановление после болезни, но приведение к целостности (Heil), которая не есть сумма частей.

Но всякое мирствование (Welten) есть противостоящее (gegnend) в четвероякости раз-личия (Unter-Schiedes). Мирствование — это событие, в котором мир не есть наличная вещь, но свершается как игра четверицы. Это свершение всегда есть противостояние (Gegnen): не борьба, но напряжение, в котором каждый элемент четверицы удерживается в своей отдельности и одновременно отсылает к другому.

Ход через поле впервые проходит (ergeht) поле и приводит в движение (bewegt) соседство одиноких, которые строят на нём. Ход (Gang) не есть перемещение из точки А в точку Б; это способ бытия, при котором поле не обходится, а именно про-ходится (er-gangen) — испытывается как поле. Только в таком хождении возникает соседство (Nachbarschaft) — не как организация и не как община, но как событийная близость тех, кто идёт каждый своим путём, но через одно поле. Строят (bauen) на нём — не в смысле возведения сооружений, но в смысле воз-ведения (er-bauen) обитания (Wohnen) как отношения к миру.

При-водящее-в-движение (be-wegende) мышление не знает никакой науки. Be-wegend — это приставка be-, означающая приведение в движение, снабжение путём (Weg). Такое мышление не есть наука, ибо наука всегда уже предполагает определённую предметную область и метод; оно не может быть наукой, но также не является и ненаучным — оно вне этой альтернативы. При-водящее-в-движение мышление строит (baut) у соседства — т. е. оно есть само строение (Bau) соседства, его осуществление, а не теоретическое описание.

Только когда оно мирствует (weltend west), земля становится земной (irdisch). Земность (Irdischsein) не есть свойство планеты; это событийное качество, которое земля обретает, когда она принадлежит миру, а не просто наличествует как объект для исчисления или ресурс для производства. Земное (Irdische) противоположно не небесному, а «природному» (Natur) в смысле предметности.

Нужда (Not) в том, чтобы: освободить (befreien) землю от природы (Natur); равным образом небо. Это не призыв к экологическому движению в современном смысле. Нужда (Not) — это сущностная бедность, которая требует решительного шага. Освободить землю от природы — значит перестать видеть в земле только объект естественных наук, ресурс для производства, сырьё для исчисления. Природа здесь понимается как запустение (Verwahrlosung) ἐόν (eon) ἀλήθεια (Alētheia). То есть когда непотаённость (ἀλήθεια) перестаёт быть событием открытости и становится просто «природой» — наличной, исчислимой, эксплуатируемой, — тогда сущее (ἐόν) оказывается в состоянии запустения. Освобождение земли от природы требует, следовательно, возвращения к истоку: к пониманию ἀλήθεια как события, а не как свойства.

Спасти (retten) многозначное (Vieldeutige) в четырёхзначное (Vierdeutige) мира. Спасение здесь — не избавление от опасности, но приведение в собственное существо (retten = befreien, frey machen). Многозначное (Vieldeutige) — это та неопределённость, которая возникает, когда понятия утратили свою однозначность, но ещё не обрели событийной полноты. Четырёхзначное (Vierdeutige) мира — это не четыре различных значения одного слова, но игра четырёх стихий мира (неба, земли, божественных, смертных), в которой каждое явление может быть понято из их взаимного отражения (Spiegel-Spiel). Спасти многозначное в четырёхзначное значит: не устранить многозначность, но возвести её к её событийному истоку, где она перестаёт быть источником путаницы и становится указанием на полноту.

Что значит: освободить землю от природы? Здесь природа мыслится как предметность (Gegenständigkeit) естественных наук. Предметность — это способ, при котором сущее является исключительно как противо-стоящее (gegen-stehend) субъекту, подлежащее познанию и исчислению. Освободить землю из этой предметности; для этого нужно: изжить (verwinden) предметность сущности (Seiendheit) из истины Бытия (Seyns). Изжить (verwinden) — не отрицать и не уничтожать, но пройти насквозь (durch-winden) так, чтобы сущность (Seiendheit) перестала быть горизонтом, а стала моментом в истории бытия. Откуда и как изживание (Verwindung) Бытия (Söytis)? Эсхатология (Eschatologie) Бытия (Söytis). Эсхатология здесь — не учение о последних временах, но мысль о том, что бытие имеет свою историю, своё завершение (Vollendung) и свой поворот (Kehre). Изживание не может быть произведено человеком; оно случается, когда бытие в своей истории достигает такой точки, откуда возможен возврат к истоку.

Природа как «присутствие» (Dasein) являющегося (Erscheinenden); из-себя-на-лицо-лежание (Von-sich-aus-Vorliegen) — — существо (Wesen) — — φύσις (physis). Здесь даётся намёк на иное понимание природы: не как предметности, но как φύσις — самопроизрастающего явления, которое не нуждается в субъекте, чтобы быть; которое есть само из-себя-на-лицо-лежание, т. е. такое присутствие, которое не поставлено (gestellt), но само выходит из себя на свет. Это понимание утрачено с возникновением новоевропейской науки; его восстановление — не историческая реконструкция, но событийная задача мышления в эпоху поворота.

54. О запустении (Verwahrlosung) как существе Бытия

Запустение (Verwahrlosung) — одно из центральных понятий позднего мышления. Оно не означает морального упадка или культурной деградации. Это сущностное состояние самого бытия (Seyn) в определённую эпоху его истории. В обез-истиненном (Wahr-los) — там, где истина (Wahr) как событийная открытость утрачена и осталась лишь правильность представления, — совершается от-вращение (Ab-Kehr) от просветляюще-укрывающей истины вы-носа (Austrags). Вы-нос (Austrag) — это событийное различение (Unterschied), в котором сущее и бытие одновременно разделяются и принадлежат друг другу. От-вращение (Ab-Kehr) не есть произвольный акт, но сущностный поворот бытия от самого себя — поворот в забытость (Vg) разницы (Differenz).

Запустение не есть нечто негативное (Negatives), ни упадок (Verfall), ни потеря (Verlust). Эти категории всё ещё предполагают некое «нормальное» состояние, от которого можно отпасть или которое можно утратить. Запустение же есть способ бытия самого бытия. Ибо как существо (Wesen) Бытия (Söytis) оно существует (west) в чистом «есть» (ist) Бытия. Запустение не есть отсутствие бытия; напротив, это способ, которым бытие присутствует, когда оно отворачивается от своей собственной истины. В обез-истиненном (Wahr-los) есть приближение (Näherung) поворота (Kehre). Парадокс: чем глубже запустение, тем ближе возможность поворота. Ибо только там, где бытие стало полностью обез-истиненным, может впервые стать слышимым зов к иному — к возвращению истины. Только в повороте есть событие (Ereignis) — как возвращающееся (einkehrendes) в собственном (Eigenen). Поворот есть не переход от одного состояния к другому, но возвращение бытия к самому себе — такое возвращение, в котором оно впервые становится собственным (eigen).

Запустение есть крайнее решение (Ent-Scheidung) к повороту. Решение (Ent-Scheidung) — не выбор между альтернативами, но рас-сечение, которым бытие определяет себя в своей эпохальной направленности. Запустение как безусловное устойчествление (Beständigung) действительности (Wirklichkeit) есть крайняя даль (Weite) воспламенения (Ergrimmens) в событии. Устойчествление (Beständigung) — это превращение всего присутствующего в нечто постоянно наличное, подлежащее расчёту и контролю. Воспламенение (Ergrimmen) — не гнев, но то событийное напряжение, в котором бытие, доведённое до крайности запустения, может вспыхнуть в своём повороте.

Тем не менее — никакой телеологии (Teleologie); никакого для-того (um-zu) (как отчуждение (Entfremdung) и снятие (Rücknahme) этого). Запустение не есть этап на пути к лучшему состоянию; поворот не есть цель, к которой запустение стремится. Всякое «для-того» разделяло бы (trennen) — вводило бы внешнюю цель и тем самым разрушало бы событийную целостность. Не ступени (Stufen) и фазы (Phasen), но годы (Jahre) того же самого (Selben). «Годы» здесь не календарное время, но эпохальные свершения, каждое из которых есть целое и не может быть выведено из предыдущего. Одно и то же (das Selbe) — бытие как событие — разворачивается в своих годах, не становясь от этого иным, но и не оставаясь тем же в смысле тождества.

55. О мышлении, будущем и бедности

Мышление: при-водить-в-движение (be-wegen) будущее (Zukunft); т. е. находить и приводить на пути в прибытие (Ankunft) былого (Einstigen). Будущее (Zukunft) здесь — не хронологическое «ещё не сейчас», но то измерение, в котором былое (das Einstige) — то, что когда-то было, но не ушло в прошлое, а хранится как возможность, — может прибыть (an-kommen) в своё время. Прибытие есть только как при-бытие (An-Kunft) мира; есть как событие (Ereignen) раз-личия (Unter-Schiedes). При-бытие не есть достижение пункта назначения; это событийное появление мира, который до этого был сокрыт. Будущее здесь не исторически (historisch) разумеется, не продлённая через представляющее ожидание (Erwarten) современность (Gegenwart). Историческое понимание будущего мыслит его как модификацию настоящего (будущее = ещё не наступившее настоящее). Событийное же понимание: будущее (Zu-kunft) как прибытие (Ankunft) мира существует (west) в со-гласии (Übereinstimmung) однажды (Einst) и однажды (Einst). Два «однажды» — это не повторение, но указание на циркулярную структуру: то, что было когда-то (das Einstige), и то, что придёт (das Einstige), согласуются в одном и том же событии.

Мышление — кто не способен свободно раз-веять (verschwe-den) своё мыслимое, если оно вообще когда-либо одно мгновение может быть своим, и одновременно раз-веять себя как мыслящего и так, из сердцевины существа (Wesenskern), быть бедным (arm), тот хорошо сделает, если никогда не свяжется с мышлением. Раз-веять (verschwe-den) — не уничтожить, но отпустить, рассеять как дым. Мыслимое не может быть удержано как собственность; оно приходит и уходит. Способность развеять своё мыслимое означает: не цепляться за него, не делать из него доктрину, не требовать признания. Одновременно развеять себя как мыслящего — отказаться от роли «мыслителя», от авторитета и притязания на исключительность. Бедность (Armut) здесь — не недостаток, но освобождённость от обладания: у мыслящего нет ничего, что он мог бы предъявить как своё достижение; он есть лишь место события.

Бедным может быть только тот, кто досягает (reicht) в царство (das regere) события, достигает (gelangt) в своём существе туда, потому что он со-собственен (ereignet). Царство (regere) — не политическая власть, но то событийное измерение, где правит (regiert) не воля человека, а само событие. Досягать (reichen) — значит простираться в это измерение, не захватывая его. Самообманом (Selbst-tauschung) было бы хотеть эту бедность и мнить, что можно вытерпеть (ausstehen) её из собственной воли (Eigenwollen) от себя, в смысле «установки» (Haltung). Бедность не может быть произведена волей; она даруется событием. Всякая попытка «стать бедным» через аскезу или самоограничение есть лишь новая форма обладания — обладания своим решением быть бедным.

56. О четырёхкратной сочленённости и историческом versus судьбоисторическом

Кто не мыслит в охранении (Wahrnis) Бытия (Sotts) из его четырёхкратной (vierfältigen) сочленённости (Fuge), тот не способен ни к единожды единственно-уместному (Schickliche) мышления, ни к раз-веянию (Verschwendung) мыслимого. Четырёхкратная сочленённость — это четверица (Geviert) мира. Охранение (Wahrnis) — не теоретическое знание, но деятельное хранение этой сочленённости. Раз-веять (verschwenden) мыслимое — не растратить впустую, но посеять (säen) как зерно. Раз-веяние (Verschwendung) есть здесь свободное сеяние (Sien) зерна на неведомой пашне мира. Сеятель не знает, взойдёт ли зерно; он сеет, доверяясь почве, а не расчёту.

Историю уместности (Schicklichkeit) мыслителей и их соответствующей способности (Vermogens) — кто расскажет (erzählen) её? и когда? Уместность (Schicklichkeit) — это способность быть соразмерным событию, не навязывать себя, не переступать свою меру. История уместности не может быть написана как историография (Historie), ибо историография фиксирует факты, а уместность есть событийное качество, которое не оставляет следов в виде дат и документов.

Поскольку мы уместны (geschicklich), былое (Gewesen) достигает сочленяющего освещения (fügenden Gelicht) своего согласия с прибытием. Былое не есть прошлое как миновавшее; это то, что сохраняет свою силу и может вновь стать настоящим, если будет достигнуто согласие (Übereinstimmung) между ним и прибывающим. Через историческое представление мы доставляем (besorgen) самое большее — предание (Überlieferung) прошедшего современному (Gegenwärtige). История (Historie) поставляет (beliefert) соответствующую современность прошлым. Поставка (Belieferung) — термин из сферы производства: прошлое становится товаром, который можно использовать для нужд настоящего.

Судьбоисторически (Geschicklich) мыслить (denken) приводит былого (Einstige) к прорастанию (Keimen), не касаясь его исторически. Прорастание (Keimen) — органический, а не механический процесс. Нельзя заставить былое прорасти через историческое исследование; нужно создать условия, при которых оно само начнёт расти. Судьбоисторическое мышление бесконечно (unendlich) превосходит всякое историческое представление (Darstellen). Бесконечность здесь — не количественная, но качественная: историческое представление никогда не достигнет того, что доступно судьбоисторическому мышлению; судьбоисторическое мышление никогда не снизойдёт до исторического представления. Это никогда не достигает того; то всегда отказывается от этого.

Зачаток (Keim) внезапностей (Jühen) в тайне тишины. Внезапности (Jähen) — это событийные вспышки, в которых тайна (Ratsal) проявляется, не становясь явной. Они скрыты в тишине как зачатки, ожидающие своего времени.

Тем, что нечто через историю представлено как исторически действительное (geschichtlich wirklich), отнюдь ещё не доказано, что представленное действительное при всей своей действенности (Wirksamkeit) когда-либо было и есть уместно (geschicklich). Действенность (Wirksamkeit) — способность производить следствия в сущем — не имеет ничего общего с уместностью (Schicklichkeit), которая есть отношение к событию бытия. Нечто может быть чрезвычайно действенным в истории (например, массовое движение, технологическое изобретение) и при этом совершенно неуместным (unschicklich) — т. е. не соответствующим событию бытия.

В мышлении дело доходит до неприметных нюансов (Nuancen); это и есть указания (Winke) указующего (winskamen) Бытия (Sotts). Нюансы здесь — не стилистические тонкости, но едва уловимые смещения смысла, в которых бытие даёт о себе знать. Ювелирное искусство (Goldschmiedekunst) по сравнению с мышлением есть ещё грубое ремесло (Handwerk). Даже самая тонкая работа с материалом остаётся в области сущего; мышление же имеет дело с событием, которое не может быть схвачено никакой техникой, включая и технику ювелира.

56–57 (продолжение). О при-водящем-в-движение истолковании

При-водящее-в-движение (be-wegende) истолкование (Auslegung) мыслимого приводит перед странное (Befremdliche) и полагает в нём чистое (Lautere) тайны. Странное (das Befremdliche) не устраняется истолкованием, а выводится на передний план. Чистое (das Lautere) — не абстрактное, но очищенное от примесей обыденного мнения, предрассудков и привычных категорий. Так есть разъяснение (Erläuterung). Разъяснение (Erläuterung) — не объяснение (Erklärung), которое сводит неизвестное к известному; разъяснение делает явной странность и чистоту тайны, не претендуя на её разрешение.

Удовлетворяться (Sich begnügen) из малого (Geringen): призывать (rufen) существующее (Wesende). Малое (das Geringe) — не ничтожное; это то, что кажется незначительным с точки зрения большого (das Große) производства и публичности, но именно в нём таится существо. Призывать (rufen) — не описывать, но взывать к существующему, чтобы оно явилось.

При-водить-в-движение (Be-wegen): приводить на тропу к хождению (Gehen). Так мыслимое движение (Be-wegung) может быть мыслимо только из события. При-ведение-в-движение само из указаний (Winken) в это отнесено (be-zogen). Указания (Winke) — это те неприметные сигналы, которыми бытие намекает мыслящему, не приказывая и не доказывая.

Кто, ещё мыслящий, может сегодня выдать себя (preisgeben) насильственности (Gewalttätigkeit) общественности и её толкотне (Getümmel), которая своими махинациями (Machenschaften) отдельных людей не только переигрывает (überspielt), но и заливает (überspült) помоями (Spülicht)? Вопрос риторический: подлинное мышление не может идти на компромисс с публичностью, не разрушая себя. Публичность не просто игнорирует мышление; она активно его уничтожает, переигрывая (делая свои ходы быстрее и громче) и заливая помоями (т. е. отходами своего производства — бесконечной болтовнёй, скандалами, информационным шумом).

58. Об ужасной судьбе мыслящих в эпоху поворота

Ужасная судьба (Geschick) мыслящих в эпоху поворота (Kehr) эсхатологии Бытия (Eschatologie des Seyns): что они должны кричать (schreien) как самые молчаливые (Verschwiegendsten) — что они должны отвечать (Rede stehen) за то, что никогда не должно стать болтовнёй (Gerede). Трагедия мыслящего в эту эпоху: он вынужден говорить, но то, что он говорит, не должно стать предметом публичного обсуждения (Gerede). Крик самых молчаливых — это не громкость голоса, но напряжённость присутствия, когда молчание уже невозможно, но всякое слово рискует быть немедленно подхваченным и извращённым.

Но это противное (Widrige) в их существе происходит из жала (Stache) мировой середины (Weltmitte). Мировая середина — не геометрический центр, но событийное место, где встречаются и расходятся четыре стихии мира. Жало (Stachel) — то, что ранит, не даёт покоя, заставляет говорить, даже когда хочется молчать. Оно происходит из разрыва (Riß) раз-личия (Unter-Schieds). Разрыв — не повреждение, но событийное напряжение, в котором различие держится как различие, не сливаясь в тождество и не распадаясь в безразличие.

Истинствовать (Wahr), хранить (wahre) несказанное (Ungesprochenes). Глагол «wahren» (хранить) здесь отсылает к существительному «Wahr» (истина как хранительное измерение, а не как правильность). Несказанное (das Ungesprochene) — не то, что ещё не было сказано, но то, что не может быть сказано прямо и требует хранения в молчании. Скала (Gestein) сказывания (Sage); откуда окаменение (Versteinerung)? Скала — это твёрдая основа, но также и опасность окаменения — когда сказывание застывает в догме или в пустой формуле. Истинствовать (Wahre) сказывание раз-личия (Unter-Schiedes) — значит удерживать его в подвижности, не давая ему окаменеть.

59. О полевой тропе (Feldweg) и её неизбежности для мышления

Полевая тропа (Feldweg) — для того чтобы мы могли следовать ходу письма или речи мыслителя, остаётся одно неизбежным (unumgänglich): мы должны прежде стать домашними (heimisch) в измерении (Dimension), в котором ход мышления берёт свой путь. Измерение (Dimension) здесь — не пространственная протяжённость, но событийная область, имеющая свою меру (Maß). Это измерение есть, большей частью скрытое от самого мыслителя в своей сочленённости (Fügung), поле (Feld). Мыслитель сам часто не отдаёт себе отчёта в том измерении, в котором движется; он просто идёт по тропе. Путь, который следует указывать и идти, есть полевая тропа. Всякое вхождение (Einübung) мышления должно учить ходу по полевой тропе. Вхождение (Einübung) — не усвоение правил, но практическое привыкание к хождению.

Обычное и торопливое простое занятие (Beschäftigung) с мыслителями проглядывает (übersieht) полевые тропы. Исследователь смотрит на содержание идей, на аргументы, на исторический контекст — но не замечает тропы, по которой мыслитель шёл. Ценят (schätzt) большие виды (Aussichten) с излюбленных точек зрения (Standpunkte). Виды (Aussichten) — это то, что открывается с позиции, когда стоишь на месте и оглядываешься вокруг; тропа же требует движения. Избегают (scheut) хождения (Gehen), тем более одинокого хождения через поле, где встречается только немногое. Одиночество здесь — необходимое условие; на полевой тропе нельзя идти толпой, ибо тропа узка и ведёт в неприметное.

Без долгого опыта (Erfahrung) существа мира недостаёт чутья (Sinn) для размерности (Dimensionale) мышления. Размерность (das Dimensionale) — это не математическая размерность, а событийная промеренность (Durchmessung), которая задаёт отношение (Verhältnis). Измерение есть промер (Durchmessung), которое со-размерное (Verhältnis-Mäßige) в его мере (Maß) определяет (ermitt). Всякое отношение (Verhältnis) покоится в у-держании-себя (An-sich-Halten), хранящем раз-даривании (wahrenden Verschenken) события. Со-размерное (das Verhältnis-Mäßige) — это то, что находится в правильном отношении к событию, не переступая своей меры. У-держание-себя (An-sich-Halten) — не эгоизм, но способность не выпадать из события, оставаться собранным. Раз-даривание (Verschenken) — это способность дарить себя, не теряя себя; событие дарит себя, но не становится от этой собственности того, кому оно дарится. Полевая тропа учит такому отношению: она не принадлежит никому, но каждый может идти по ней, если научится ходить.

(С. 38–39. Пункт 60)

Радостно (Froh) еще восходить к высотам неравного (Ungleichen). Froh: радостно и спокойно решенный (entschieden) в раз-личии (Unter-Schied). Только решенные достигают в со-размерное (Verhältnismäßige). Немногие испытывают (erfahren) богатство того же самого (Selben). (V.H. I, 60). Большинству оно превращается в равное (Gleiche); это утешает (tröstet) их зависть (Neid) и доставляет (verschafft) суетности (Rauschucht) новые уловки (Schliche), всё уравнять (einzueben) в равное и хвастать (prahlen) этой видимостью (Anschein) того же самого.

Что происходит (entstammt) из основательности (Gediegenheit) судьбы (Geschickes), то поздние (Spätlinge) высчитывают (errechnen) как простой результат воспитания (Erziehung). Они полагают, что через учреждение (Einrichtung) этого еще могут кое-что совершить. Они также действуют (wirken). Только, это содеянное (Gewirkte) остается в запустении и укрепляет его устойчивость (Beständigkeit). В конце концов они делают из воспитательного дела еще предмет (Gegenstand) социологии (Soziologie). Как представление (Vorstellung) поставления (Gestelles) общественного порядка (Gesellschaftsordnung), оно принадлежит в существо техники.

Науки ослабляют (schwächen) и выкорчевывают (entwurzen) мужество (Mut) к заблуждению (Irrtum). Только в нем произрастает (gedeiht) мышление. Ср. 85.

Мужество к заблуждению присуще (eignet) обитателям (Wohnern) тайны (Ratsals). Они возводят (erbauen) лабиринты (Irrgänge); отвыкают (entwöhnen) от правильного (Richtigen); испытывают (erfahren) не-охраненное (Ungewahrte), обдумывают (bedenken) охранение (Wahrnis). Мужество к заблуждению коренится (wurzelt) в освобождающем (freyenden) расположении (Gemüt) смертных. — Они суть хранители (Wahrer) смерти (Todes).

Чего вы хотите знать о вечности (Ewigkeit), пока вы оставляете не-мысленным (ungedacht) существо времени-пространства (Zeit-Raumes) и с видимостью (Anschein) времени производите ваши расчеты (Rechnungen)?

(С. 39–40. Пункт 61)

Сказывание раз-личия (Unter-Schieds) остается одинаково далеким от писательства (Schriftsteller) и риторики (Rednerei). (16). Сказывание раз-личия рекомендует (befürwortet) тишину — есть принадлежащее (gehörige) ей пред-варительное (vor-herige) смертное слово, которое рекомендует (empfiehlt) тишину ее истине (Wahr). Ср. 72.

Более существенное (Wesender), чем вечное (Ewige) в человеке, есть смертное (Sterbliche) в человеческом существе (Menschenwesen). Смертное не есть тело (Leib); тело никогда не может умереть (sterben). Смертна (sterblich) только душа (Seele) души. Это и есть отношение (Bezug), как которое событие (Ereignis) событийствует (sich ereignet) свободное (Freye).

(С. 40. Пункт 62)

Как вы хотите когда-либо узреть (erblicken) вечное, не испытав (erfahren) смертного?

«Лесные тропы» (Holzwege) — Почему они каждый раз и иным способом и с разных точек зрения трактуют о subiectum?

Потому что судьба (Geschick) Бытия (Seyns), и притом со своего поворота (Wende), приходит к языку. Ср. V.H. I, 68.

Subiectum указывает назад в ὑποκείμενον (hypokeimenon), уже-присутствующее из восхода (Φ) в собрание (Α). Subiectum указывает вперед в субъективность (Subjektivität), пред-ставляюще-себя-производящее (vorstellend-sichherstellende) существо воли к воле и так в поставление (Gestell) устойчествления (Beständigung). От ἀλήθεια (Alētheia) до устойчествления господствует единая судьба обез-истинения (Wahrlos) присутствия (Anwesens), которое дарит себя (sich gewährt) в устойчествление действенности (Wirksamkeit).

В subiectum как повороте (Wende) развертывания (Entfaltung) присутствия присутствующего от произведенности (Hergestelltheit) в произведении (Werk) (ἐνέργεια, energeia) к действительности (Wirklichkeit) в поставлении (T) скрывается указание (Wink) на совершенно иное поворота (Kehre) из конца (Letze) запустения в близость события. Вы-водящее-вперед-полагание (her-vor-bringende Stellen) (θέσις, thesis; ποίησις, poiesis) и действенное (wirksame) полагание (устойчествление — как делание (Machenschaft) запаса (Bestandes)).

(С. 40–41. Пункт 63)

Техника, мыслимая в ее нововременном существе судьбо-бытийно (seynsgeschicklich), есть поставление (Gestell) устойчествления присутствующего в действенность (Wirksamkeit), и притом безусловную, действительного (Wirklichen), и притом полного (vollständigen). (Ср. 51 сл.).

Чем принудительнее (zwingender) становится правильность (Richtige) наук, тем обез-истиненнее (wahrloser) остаются они.

(С. 41. Пункт 63, продолжение — о понятии истории)

Чтобы мыслить слово «история» (Geschichte) в бытийно-историческом (seynsgeschichtlichen) смысле, мы должны по меньшей мере обратить внимание на пятеричное (fünferlei):

1. История как событие (Geschehen), противопоставленная (abgesetzt) историографии (Historie) как знанию (Kenntnis).

2. История из судьбы (Geschick), из обретающего освещение и сочленение (fündenden Gelicht und Gebirg) события (Ereignisses).

3. История в со-гласии (Übereinstimmung) из того же самого (Selben), не через предание (Überlieferung) равного (Gleichen).

4. Событие со-гласной судьбы (übereinstimmenden Geschicks) есть при-ведение-в-движение (Be-wegung) события.

5. История есть история Бытия (Sαγις) и только так, поскольку существо человека в Бытии со-событийствовано (ereignet), история человека.

История есть мир-история (Welt-Geschichte) в событийном смысле мира. Событие (Geschehen): само-при-ведение-в-движение (Sich-be-wegen) Бытия (Sαγις) как событие (Ereignis) из мира как раз-собственности (Enteignis) к тишине.

(С. 41–42. Пункты 63–64)

Поскольку господство технического представления и вместе с ним мощь предметной действительности (из поставления действенности) еще возрастает, мышление еще больше запутывается (verstrickt sich) в вид представления сущего, равно как и бытия (ἦν ᾗ ὄν, a priori). Там, где мышление пытается выпасть (Ausfall) из такого запутывания, оно, поскольку ему недостает всякой изначальной (ursprüngliche) области существа (Wesensbereich), попадает еще более решительно в требование (Fordern) и ведение (Betreiben) образований мировоззрения (Weltanschauungsgebilde) и ожидаемой в них безопасности (Sicherheit). Также проповедь веры (Glaubenspredigt) сегодняшних церквей движется в этом поле (Feld), которое не есть поле.

Посреди такого господства представляющего мышления при-водящему-в-движение мышлению недостает всякой возможности (Gelegenheit) к поводу (Anlaß) для своих шагов.

Поэтому необходимо: сначала привести представляющее мышление в сомнительность (Bedenklichkeit) бытийно-исторического со-мышления (seynsgeschichtlichen Andenkens), подготовить (vorzubereiten) к прыжку (Absprung) на путь при-ведения-в-движение строящего (bauenden) мышления.

Представляющее мышление (различное (verschieden), в зависимости от того, основывается ли оно в νοεῖν и λέγειν или в repraesentatio и conceptus) остается по существу выданным (ausgegeben) присутствующему и присутствию; таким образом, оно сущностно (wesenhaft) не-собрано (ungesammelt) на разницу (Differenz) как различие (Unterschied). Представляющее мышление есть рассеянное (zerstreut).

(С. 42. Пункт 65)

Эта рассеянность (Zerstreuung) заботится (betreut) по-своему, в соразмерном отношении о забытости различия. Эта рассеянность не исключает, а включает концентрацию (Konzentration) на представлении присутствующего, особенно в смысле предметного (Gegenständigen). Концентрация учреждается (richtet sich ein) в операции (Betrieb) и системе (System); в планировании (Planung) и порядке (Ordnung). Чем могущественнее (mächtiger) эти распространяют (ausbreiten) и укрепляют (festigen) свою махинацию (Machenschaft), тем решительнее становится рассеянность; тем обеспеченнее сохраняется (gewahrt) забытость, т.е. забывается.

Поставление (Gestell) действенности, в котором коренится (gründet) судьбо-историческое существо этого представления, за-ставляет (verstellt) забытость различия и вы-ставляет (erstellt) запустение в полное (Vollständige) — это, однако, посреди навязчивой (aufdringlichen) действительности и предметности всех запасов (Bestände).

Поставление действенности гасит (löscht aus) возможность всякого хода (Gehens) Бытия (SoYns) из события различия. Гашение (Auslöschung) возможной основательности (Gediegenheit) есть пустыня (Wüste).

В поставлении действенности господствует опустошение (Verwüstung). Кто испытывает (erfährt) пустыню Бытия (SoYns)?

(С. 42–43. Пункт 66)

Что сейчас происходит в открытой целости (offenbaren Ganzen) сущего для нас на планете, есть мировая история (Weltgeschichte) без мира. Здесь происходит угасание (Verlöschen) возможности истории внутри этой истины сущего (как техники). Это мнимое начало (Beginn) мировой истории в смысле планетарного функционирования (Betriebs) есть кончина (Verendung) истории и последний отказ (Verweigerung) мира.

Возможно, в богатом расчленении (Gliederung) и обозрении (Umschau) исторически представить (darzustellen) мировую историю и предысторию (Vorgeschichte) человека, не будучи ни в малейшей степени событийствованным (ereignet) и занятым (in Anspruch genommen) сущностной судьбой (Geschick) истории.

Всеобъемлющее историческое знание может оставаться без исторического опыта (geschichtliche Erfahrung), оно может даже пробуждать (erwecken) видимость этого.

Судьбо-историческое (Geschickliche) не нуждается в историческом (Historischen).

(С. 43. Пункт 67)

В конце концов мышление доходит до того, что больше не ищет приюта (Unterkunft), но само быть им (sey). Это местоимение (Fürwort) в языке. Этот при-ют (Unter-kunft) не дает крова (Obdach), но есть приход (Kommen) хода (Ganges), который идет в раз-личии (Unter-Schied), мирски обитает (weltisch wohnt).

Обычный читатель интерпретации (Interpretation) тотчас же объявляет ее насильственной (gewaltsam), если она не соответствует приятно представлениям, в которые он уютно устроился. Поскольку обычные люди выносят публичное суждение (Urteil), то быстро соглашаются (sogleich einig) о насильственности интерпретации. Освобождены (enthoben) от проверки (Nachprüfung) суждения; но тем более от размышления (Besinnung) о том, что принадлежит к существу истолкования (Auslegung).

Когда узнают (erkennt) диктатуру (Diktatur) понятного (Verständlichen)? Никогда.

(С. 43–44. Пункты 67–68)

67. (Продолжение) «Бытие и время» (Sein und Zeit). Вместо того чтобы ждать второго тома, вместо того чтобы исторически обсуждать (erörtern) простое изменение (Abänderung) подхода (Vorgehens) и превращение (Wandlung) точки зрения, нужно было бы только одно: пройти путь «Бытия и времени» еще раз, тот же самый, но решительнее, и именно как путь пред (vor) мышлением из поворота (Kehre).

Поворот (Kehre) забытости различия есть одновременно поворот мышления из представляющего (трансцендентального) в при-водящее-в-движение (be-wegend) событийствованное мышление сказывания различия.

Но представляющее мышление и его путь, как он фундаментально-онтологически (fundamentalontologisch) пройден в «Бытии и времени», сохраняют (bleiben) свою судьбо-историческую необходимость (geschickliche Notwendigkeit) и остаются так именно теперь, когда хотят с помощью какого-то колдовства (Zauberei) ускользнуть (wegschleichen) к чему-то иному.

68. Поворот (Kehre) в существе мира.

Мир как экстатический, событийствованно-событийствующий (ereignet-ereignender) горизонт — сущности (Seiendheit) сущего.

Мир как просветляющее укрывание (lichtende Bergung) различия.

Как против этого планетарное (Planetarische)? Именовано тем самым обеспечение запаса (Bestandssicherung) всей земли для безопасности (Sicherheit) производящей махинации (herstellenden Machenschaft) всего как запаса (Bestand) воли к воле.

Планетарное: 1. универсально-исторически (universallhistorisch) представленное. 2. мир-судьбо-исторически (weltgeschicklich) испытанное (erfahren). (89).

(С. 44. Пункт 69)

Одно дело — что мы, исторически представляя, включаем (einrechnen) себя в представленную историю и вместе с ней рассчитываем. Иное дело — уместны ли мы (geschicklich) и становимся ли судьбой (Geschick), не рассчитывая туда и обратно (vor und zurück). Ср. V. II. II, 13.

Представляющее и так упорядочивающее (ordnende) мышление — При-водящее-в-движение (be-wegende), потому что событийствованное (ereignete) мышление.

К упорядочиванию (Ordnen) относится также еще осознавание (Bewußtmachen) и приготовление (Bereiten) исчисления (Aufrechnen) и подъема (Aufschwung) и осуществления (Verwirklichken) коммуникации (Kommunikation).

К при-водящему-в-движение мышлению принадлежит уже вопрос о смысле бытия (Sinn des Seins), в смысле вопроса о существе разницы (Differenz).

Пока мы мыслим из коммуникации и в нее (in diese), мы ничего не знаем о том, что событийствуется (sich ereignet), когда одинокие достигают друг друга из одиночества (Einsamkeit). Что это восходит (steigt); что пробуждается (erwacht) господство (Walten) без воздействия (Wirken). Местность (Ortschaft) одиноких имеет свое соседство (Nachbarschaft) в событии. Со-мышление (Andenken): отпускать (entlassen) друг друга в собственное (Eigene) события.

(С. 44–45. Пункт 70).

С точки зрения коммуникации одинокое мышление в судьбе (Geschick) охранения (Wahrnis) Бытия (Sytis) выглядит как авторитарное желание-обладать (autoritares Besitzenwollen) единственной истины. Но по делу (Sache) такое мышление, однако, только указано (gewiesen) на то, чтобы при-водить-в-движение (be-wegen) тайну (Ratsal) Бытия. Это не есть властное (herrschaftliches) выступление (Auftreten), но шаг назад (Schritt zurück) в тишину. Правда, эта последняя требует отношения к ней (Verhältnis zu ihr), которое берет ее как меру (Maß) и отбросило (weggeworfen) все масштабы (Maßstäbe) выступления, значимости (Geltens), желания-быть-востребованным (Begehrtwerdens) и воздействия.

Всякая воля к коммуникации привязана (haftet) скрытым и не-мысленным образом к притязанию (Anspruch) на пере-живание (Er-leben) жизни (т.е. «бытия»). Только эгоистический субъект оставляется (aufgegeben) в пользу коммуницирующего; но по существу тем самым отношение Бытия (Seyn) и человеческого существа еще решительнее забыто и втолкнуто в забытость; серьезность (Ernst) и живость (Lebendigkeit) притязания на коммуникацию обманывает (täuscht weg) относительно мыслимого сущностных отношений (Wesensverhältnisse) и скорее удовлетворяет (genügt) требованиям (förderungen) действенности действительного (Wirklichchen) и его функционирования (Betriebes).

Если же коммуникация относится (bezogen) на трансценденцию (Transzendenz), тогда кажется, что всякое философствование этого рода удовлетворяет традиционным потребностям (Bedürfnissen). Отсюда становится ясным (leuchtet ein), что такому «мышлению» остается чуждым и мерзостью (Greuel) дело мышления как мыслимое (Gedachte).

(С. 45. Пункт 70, продолжение — пункт 71)

Опасность (Gefahr) в том, что эта трансцендирующая коммуникация (transzendierende Kommunikation) не через то, что она достигает и ведет (betreibt), а как коммуникация, привинчивает (festschraubt) человека на его переживательное-существо (Erlebnis-Wesen) и так именно в трансцендировании (Transzendieren) загораживает (abriegelt) возможный (möglichen) отнесение (Bezug) к судьбе (Geschick) Бытия (Sytis) против этого, всё это одновременно в видимости, как если бы теперь любили самое живое (Lebendigste). Но это не так, потому что такое философствование остается далеким от того, чтобы мыслить самое глубокое (Tiefste). Как бы оно могло и мыслить, раз оно не может испытывать (erfahren) мыслимое (Gedachte). Тем не менее мы никогда не должны отказывать (absprechen) философствованию в серьезности (Ernst) усилия (Bemühung) о «бытии».