Бесплатный фрагмент - Пудовиковы и Звезда, которая боялась темноты

Приключения семьи Пудовиковых

ЗВЕЗДА, КОТОРАЯ БОЯЛАСЬ ТЕМНОТЫ

Глава первая. Отпуск у моря

У семьи Пудовиковых давно сложилась традиция: если они всей семьёй произносят слова «тихий спокойный отдых», значит, через сутки произойдёт что угодно, только не тихий спокойный отдых.

— В этот раз будет по-другому, — сказала мама Валя, расставляя на кухне съёмного домика баночки со специями. — Никакой магии. Никаких забастовок. Две недели, океан, утёсы, никаких писем и никаких туч. Я лично составила график.

График висел на холодильнике: «День 1 — море. День 2 — море. День 3 — тоже море, но после обеда — прогулка. День 4 — море. День 5 — море. День 6 — море. День 7 — тоже море. И так далее — до дня четырнадцатого». Папа Максим изучил график и одобрительно кивнул:

— Рационально. Я только за. Мои планы: приливы, отливы, удочка и полная тишина.

Семья Пудовиковых приехала в Бретань — на самый край Франции, туда, где гранитные берега обрываются в серый Атлантический океан, а над обрывами летают чайки размером с небольшое мнение. Домик им достался старый, каменный, с ставнями цвета морской волны и видом на скалу посреди бухты.

На скале стоял маяк.

Высокий, полосатый, белый с красным, с фонарной башенкой наверху — и совершенно тёмный. За четыре вечера, что семья пила на террасе чай, маяк не зажёгся ни разу.

— Странно, — сказал папа Максим вечером четвёртого дня. — Действующий маяк обязан подавать сигнал. Я проверил по справочнику: в этом районе навигация… э-э… интенсивная.

— Спросим у местных, — предложила мама Валя.

Наутро Миша спросил у булочника:

— Скажите, а маяк в бухте не работает?

Булочник перестал раскладывать круассаны.

— Какой маяк? — спросил он.

— Ну, на скале. Полосатый такой.

— Молодой человек, — сказал булочник, возвращаясь к круассанам, — на этой скале триста лет ничего нет. Скала Гоар. Голая скала. Всем известно.

— Но мы его видели, — не отступал Миша. — Все видели. И кот наш на него вчера полчаса смотрел.

— Значит, кот ваш умнее вас, — сказал булочник и подарил Мише булочку, чтобы тот отстал.

Кот Барнаби действительно смотрел на маяк подолгу. С тех пор как в Порту его назначили Главным филателистическим инспектором, он завёл привычку: каждое утро садиться на подоконник, щуриться на горизонт и бормотать себе под ус. В это утро Настя услышала его бормотание целиком:

— Темно, — говорил Барнаби маяку. — Четвёртую ночь темно. Нехорошо. У нас в отеле, между прочим, ночник в подсобке три года горит, и ничего, стоят стены. А тут — маяк! Маяк не имеет права. Мяу.

— Барнаби, — сказала Настя, — ты с маяком разговариваешь?

— Я разговариваю с нарушителем должностных инструкций, — отрезал Барнаби. — Маяк, девочка, это тебе не ночник. Маяк — это обещание. Дал обещание светить — свети. Не можешь — скажи, кто обещал. Мы, коты, например, обещаний не даём. Поэтому к нам претензий нет.

Настя рассмеялась и ушла рисовать. А вечером случился туман.

Он пришёл с океана — не как обычный туман, который просто висит и мокнет. Этот двигался осмысленно: заползал в бухту длинными языками, обтекал скалы и — семья потом клялась в этом единогласно — прислушивался.

И он говорил.

Не громко. Шёпотом на сотню голосов сразу, как будто вдалеке много людей одновременно спрашивают дорогу и боятся переспросить:

— …где берег… — …мы сбились… — …свет обещали… — …кто-нибудь, посветите… — …мы кружим третий час…

Папа Максим вышел на террасу с фонариком, посветил в туман и сказал в пространство:

— Оптическая иллюзия. Инверсия тёплых и холодных слоёв воздуха создаёт эффект…

Туман придвинулся ближе и вежливо, но настойчиво спросил его голосом пожилой женщины:

— Молодой человек, вы не подскажете, где тут гавань для тех, кто между мирами?

Папа Максим постоял. Молча вернулся в дом. Молча открыл папку «АНОМАЛИИ (НЕОБЪЯСНЁННЫЕ)». Молча достал ручку.

— Записывай, — сказал он сам себе. — Аномалия двенадцатая: «Туман разговаривает. Просит направления». Так. Спокойно. У нас отпуск.

— Пап, — сказала Маруся, стоя в дверях в пижаме. Золотой ключик она держала в кулачке, и кулачок тихонько гудел. — Туман не виноват. Туман — он как эхо. Он повторяет тех, кто заблудился. А заблудились они потому, что маяк не светит.

— Я понял, — сказал папа. — Я всё понял. Мам! Отменяй график!

Мама Валя уже стояла в прихожей, зашнуровывая ботинки.

— День пятый, — сказала она буднично. — Вместо моря — маяк. Дорогие мои, берите термос, плед и всё тёплое. Кажется, у нас опять тихий спокойный отдых.

Глава вторая. Туман, который говорит на сотни голосов

Дорога к маяку нашлась не сразу — потому что её, как и самого маяка, не было ни на одной карте. Зато её знал Барнаби.

Кот шёл впереди по гребню прибрежных скал, хвост трубой, и ни разу не ошибся на развилках, которых на глаз не существовало. За ним шагала семья: папа с фонарём и папкой аномалий, мама с термосом, Миша с дроном Вольт на плече, Настя с серебряной кистью в нагрудном кармане, Люба с биноклем и Маруся — с ключиком, который гудел всё громче, чем ближе был маяк.

Туман расступался перед Барнаби. Именно расступался — вежливо, как занавес.

— Коты видят дорогу между мирами, — объяснил Барнаби, не оборачиваясь. — Мы и сами немного между. Мяу. Не отставайте, инженеры.

Голоса в тумане становились всё отчётливее. Теперь семья различала их по отдельности: басовитый голос, привыкший командовать; тоненький, почти детский; скрипучий стариковский. И все они спрашивали одно и то же:

— Где берег? Куда править? Свет обещали… свет обещали…

— Держитесь на мой голос! — крикнула в туман мама Валя. — Термос с чаем здесь! Кто найдёт чай — найдёт и берег!

— Мама, ты заманиваешь заблудших духов чаем? — восхитилась Люба.

— Чай, дорогая, универсален, — ответила мама Валя.

Отлив открыл каменную гряду — мокрую, скользкую, уходящую прямо в туман к скале Гоар. Семья двинулась по ней гуськом. Папа Максим через каждые три шага комментировал сцепление подошвы с поверхностью, мама считала детей, Миша запустил Вольт вверх — но дрон вернулся ни с чем: выше десяти метров туман был плотным, как вата, и Вольт, по его собственному миганию, «ничего не понял».

У подножия маяка их встретили первые потерпевшие крушение.

На камнях, накренившись, сидела лодка — не простая: деревянная, с парусом из облака и с флагом, на котором был нарисован барометр. У лодки суетился маленький человечек в штормовке, сшитой будто бы из дождевых туч.

— Галеон «Циррус», рейс из Третьего Мира в Гавань Тёплых Ветров, — представился человечек, кланяясь. — Капитан Нимбус. Сто двенадцать лет за штурвалом, и ни одного крушения — до этой недели. Третий раз бьюсь! Третий! Вон, в прошлый вторник — в капусту. Хозяйка огорода до сих пор крестится.

— А почему крушитесь? — спросила Люба.

— Потому что темно, юная леди! — Капитан Нимбус всплеснул руками. — Мы, межмировые, ходим не по компасу. Мы ходим по Свету. Маяк на скале Гоар триста лет вёл нас домой. А четыре ночи назад Свет погас. И всё — туман, рифы, капуста.

В этот момент сверху, из тумана, раздался длинный усталый гудок — не корабельный, а какой-то… одинокий. И туман ответил ему сотней голосов: «Слышим… мы здесь… а берег где?»

Семья подняла головы. Полосатая башня маяка уходила вверх и терялась в тумане. Дверь в неё была приоткрыта.

Барнаби вошёл первым, как входит хозяин в чужую запущенную гостиницу: придирчиво принюхиваясь.

Внутри пахло керосином, морской солью и старой добротой. Винтовая лестница поднималась сквозь весь маяк, а на стенах висели рамки: сотни фотографий, рисунков, засушенных цветов, пуговиц и морских узлов. Под каждой рамкой была подпись: «Экипаж „Летучего Трамвайчика“, спасён 12 марта», «Китовая лодка „Матильда“, спасена в Рождество», «Мальчик, который заблудился во сне. Спасён. Возвращён в кровать».

— Это журнал спасённых, — тихо сказала Настя, читая подписи. — За триста лет. Тут… тут тысячи.

— Тысяча восемьсот сорок один, — сказал голос сверху. — Если считать по списку. Если по памяти — не считал. Памяти, молодые люди, у меня больше не осталось.

На площадке второго этажа, на сундуке, сидел старик. Высохший, как корабельный канат, в выцветшей тельняшке, с седой щетиной и такими выцветшими глазами, что казалось, их тоже когда-то промыло море. В руках он держал латунный фонарь — незажжённый.

— Янн, — представился старик. — Смотритель. Триста лет смотритель. Раньше было — Янн-Зажигатель, Янн-Хранитель-Света. Теперь просто Янн. Проходите. Только тихо. Там, наверху, спит… — он запнулся, — …спит наша маленькая.

— Кто спит? — спросила Маруся.

Янн посмотрел на неё долго и внимательно.

— Звезда, — сказал он. — Та, что упала с неба триста лет назад. Та, ради которой построили этот маяк. Та, которую я зажигаю каждый вечер — вернее, зажигал. Четыре ночи назад я поднялся наверх с фонарём, как всегда, и вдруг понял, что не помню. Не помню, зачем я её зажигаю. Каждый вечер. Триста лет. Зачем?

Он поднял на семью свои выцветшие глаза, и в них была такая усталость, что мама Валя немедленно села рядом и взяла его за руку — как садятся рядом с человеком, который долго нёс тяжёлое и забыл, что его можно положить.

— И пока я вспоминал, — сказал Янн, — свет погас. Сам. Она ведь светит не потому, что должна, понимаете? Она светит, потому что знает: внизу кто-то смотрит и идёт на неё. А когда смотритель забыл, зачем смотрит… Звезда решила, что больше никому не нужна. И спряталась.

— Спряталась куда? — шёпотом спросила Люба.

— В фонарь, — сказал Янн. — Сидит там четвёртую ночь. Дрожит. И знаете, что самое страшное? — Он помолчал. — Она боится темноты. Звезда. Которая сама — свет. Боится темноты. Триста лет я этого не замечал.

Наверху, под самой фонарной башней, что-то тихонько всхлипнуло — тоненько, как всхлипывает остывающая лампочка.

Маруся уже поднималась по лестнице. Ключик в её руке гудел так, будто отвечал — своим языком, понятным всем, кто светит.

Глава третья. Аудит светотехники

Фонарная башня маяка была стеклянной со всех сторон — триста лет из неё было видно весь океан. Теперь весь океан видел её, тёмную.

Посреди башни стоял огромный линзовый аппарат: хрустальные призмы в латунной оправе, расположенные кругами, как лепестки гигантского цветка. А в самом центре цветка, там, где полагалось гореть свету, пряталось в складках медного отражателя что-то маленькое.

Маруся подошла первой и присела на корточки.

— Привет, — сказала она тихо.

Из складок отражателя на неё посмотрели. Два лучика — тёплых, золотистых, дрожащих — выглянули, как глаза из-под одеяла, и тут же спрятались обратно.

— Не бойся, — сказала Маруся. — Я Маруся. А это — ключик. Он тоже маленький. Он тоже иногда боится. Но он всё равно гудит. Слышишь?

Ключик в её ладошке тихо гудел. Лучики выглянули снова — чуть дольше.

В этот момент в башню поднялся папа Максим с чемоданчиком инструментов, обошёл линзовый аппарат по кругу, пощупал призмы, заглянул в оправы, постучал ногтем по латуни и вынес вердикт:

— Инженерия образцовая. Оптика — загляденье, никаких помутнений, юстировка идеальная. Проблема не в аппарате. Проблема, так сказать, в источнике питания. — Он посмотрел на дрожащие лучики и вдруг поправился: — В источнике света. Тьфу. В источнике.

— Пап, — сказала Настя, — это Звезда. Она живая.

— Я и говорю — источник, — проворчал папа, но чемоданчик закрыл и сел на пол по-турецки, подальше от отражателя. — Так. Замеряем. Миша, люксметр!

Миша поднёс прибор. Экран мигнул и показал: «0,3 лк».

— Ноль запятая три люкса, — прочитал Миша. — Это, ребята, одна свечка в темноте. Её в таком состоянии за километр не увидит никто. А маяк-то должен быть виден за десятки километров. Между прочим, — он поворошил справочник в телефоне, — нормальный маяк даёт двести тысяч кандел. Тут не то что галеоны — комар заблудится.

Звезда в отражателе сжалась в крошечную точку.

— Миша, — укоризненно сказала мама Валя. — Убери прибор. Немедленно.

— А что я… я же просто…

— Ты просто измерил чужой страх и назвал его цифрой, — сказала мама Валя. — Приборы, дорогой, меряют свет. А она сейчас не свет. Она — стыд. Ей стыдно, что она такая тусклая, а мы её ещё и замерили.

Маруся между тем протянула ладошку к отражателю — не касаясь, просто рядом.

— Иди ко мне, — сказала она. — У меня не люксметр. У меня руки тёплые.

Лучик дрогнул, отделился от точки — тонкий, золотой, как ниточка, — и лёг Марусе на ладонь. Ладонь осветилась изнутри, и все увидели, как по ней побежали тёплые искорки.

— Она разговаривает теплом, — сказала Маруся. — Она говорит: «Я очень устала светить одна. Триста лет я думала, что нужна, потому что меня зажигают. А когда дедушка Янн забыл — я поняла, что не знаю, зачем я сама. И стало темно. Внутри стало темно. А снаружи — это уже неважно».

Янн стоял на пороге башни и не мог войти. Триста лет он поднимался по этой лестнице каждый вечер — и никогда не спрашивал ни у Звезды, ни у себя, зачем.

— Я забыл, — сказал он хрипло. — Молодые люди, я вам сейчас расскажу самое стыдное в моей жизни. Триста лет назад я был простым моряком. Мой корабль разбился вот об эти скалы — в туман, ночью. Я один выплыл. А мой брат — нет. — Он помолчал. — И я поклялся: на этих скалах будет свет. Чтобы больше никто. Чтобы никогда. И Звезда упала как раз тогда — как будто услышала. Мы с ней триста лет светили вдвоём: я зажигал — она светила. А четыре ночи назад я поднялся сюда и вдруг понял, что делаю это… по привычке. Как дышу. Я забыл брата. Забыл туман. Забыл все те тысячи, что внизу, в рамках. Я триста лет помнил зачем, а потом — раз! — и забыл. А она смотрела на меня и думала: «Если он забыл, значит, и мне незачем».

В башне было тихо. Только океан дышал внизу — тяжело, неровно, как дышит во сне больной.

— Дедушка Янн, — сказала Маруся, не отнимая ладошки от лучика. — Ты не забыл. Ты устал помнить один. Это разные вещи.

Мама Валя поднялась, отряхнула колени и сказала тем своим голосом:

— Так. Диагноз ясен. У нас тут не поломка. У нас тут двое, которые забыли, зачем они друг другу. Это, дорогие мои, лечится. И лечится не приборами. Янн, на вашей кухне есть плита?

— Есть, — растерялся смотритель.

— Отлично. Тогда с вас — кастрюля, с меня — суп. Звезда, с тебя — лежать, греться и слушать. А вы все, — обвела она семью взглядом, — пока не стемнело, обследуйте округу. К нам скоро пожалуют гости: туман обещал. Капитан Нимбус говорил, за ним ещё трое кружат.

— Трое? — переспросил Миша.