Бесплатный фрагмент - Пудовиковы и четырнадцать вторников

Пудовиковы и 14 вторников

Артефакты Источника Фрагмент 3

Глава первая. Четырнадцать вторников

Семья Пудовиковых приехала в Сигишоару во вторник — на средневековый фестиваль: рыцари, флейты, жареные колбаски и главная достопримечательность, старинная Часовая башня, которой исполнилось без малого шестьсот лет.

— Тихий культурный отдых, — объявила мама Валя, изучая свой график. — Никакой магии. Учим историю, едим колбаски, в восемь вечера — спать.

— Поддерживаю, — сказал папа Максим. — У меня, так сказать, культурная программа: башня, механизм, шестерни. Я о таком с детства мечтал.

Мечта сбылась в тот же день. Семья купила билеты, поднялась по деревянной лестнице башни, и папа Максим замер перед старинным механизмом: огромные латунные колёса, гири на цепях, молот, бьющий в колокол.

— Красота, — прошептал папа. — Чистая механика. Никакой электроники — шестьсот лет честной работы.

— Пап, а почему у него циферблат с двух сторон? — спросила Люба.

— Традиция, — сказал папа. — Внутри башни, говорят, целая комната за циферблатом. Раньше там жил часовой мастер.

Часы пробили полдень. Двенадцать ударов — густых, медных, на весь город.

На двенадцатом ударе что-то щёлкнуло. Не в механизме — глубже. Как будто щёлкнул переключатель, о существовании которого никто не знал.

— …и вот тогда рыцарь роняет булаву! — донеслось снизу.

Семья спустилась с башни. На площади рыцарь в жестяных доспехах ронял булаву. Жонглёр ронял три мячика. Мальчик с компотом ронял компот. Всё как всегда на фестивалях.

— Пойдём за колбасками? — предложила мама Валя.

Они съели колбаски. Погуляли по крепостной стене. В восемь вечера легли спать.

А дальше пошли дни — праздничные, сытые, похожие друг на друга, как ложки в столовом наборе: утром рыцари, днём колбаски, вечером флейты. Фестиваль есть фестиваль, программа есть программа. Семья Пудовиковых исправно учила историю и не замечала ничего неправильного — ровно до того утра, когда Люба, посмотрев в окно гостиницы, сказала:

— Ой. Смотри, рыцарь опять роняет булаву.

— Фестиваль же, — сказала Настя. — У них программа.

— Нет, — медленно сказала Люба. — Он роняет её так же. Совсем так же. И жонглёр — те же три мячика. И мальчик… уронил тот же компот. В ту же лужу.

— Совпадение, — сказал папа Максим. — Статистически допустимое.

Но к обеду «статистически допустимое» случилось снова: та же уличная певица пела ту же песню, споткнулась на той же ноте и сказала то же самое: «Ой, простите, горло пересохло». Мама Валя, у которой за годы семейных путешествий выработалось чутьё на неправильное, незаметно достала свой блокнот в клеточку — и медленно пролистала его, с самого первого дня отпуска.

Вечером она положила блокнот на стол.

— Дорогие мои. Я сверилась с записями. Мы в Сигишоаре две недели. Четырнадцать «сегодня» — и все четырнадцать вторник.

— Ну да, — сказал Миша. — Мы приехали во вторник.

— В том-то и дело, — сказала мама Валя. — Мы приехали во вторник — и с тех пор из него не вышли. Я спросила у хозяйки гостиницы, какой сегодня день. Она сказала: вторник. Я спросила, не помнит ли она, был ли вчера вторник. Она посмотрела на меня как на сумасшедшую и сказала: «Вчера? А что было вчера?»

— А мы-то почему не заметили? — нахмурилась Настя. — Мы же жили эти две недели. Завтракали, гуляли, спорили…

— Потому что дни были похожи, — медленно сказала мама Валя. — А похожее память не считает. Мы, дорогие мои, сами прожили их не глядя. Вот что страшнее всего.

В комнате стало очень тихо.

— Тринадцать, — раздалось с подоконника голосом Барнаби.

Все обернулись. Кот сидел на подоконнике, умывался и делал вид, что разговор его не касается.

— Что — тринадцать? — спросил Миша.

— Вторников, — сказал Барнаби, не переставая умываться. — Сегодня пошёл четырнадцатый. Я считал. Из профессионального интереса: у них тут рыба на рынке четырнадцать раз одинаково несвежая. Я такого позора для туризма не потерплю. Мяу.

— Ты хочешь сказать, — очень спокойно произнёс папа Максим, — что мы застряли во времени.

— Не мы, — сказал Барнаби. — Город. Вы просто заметили. Люди, между прочим, замечают в последнюю очередь. Я заметил на третьем вторнике. На седьмом перестал удивляться. На двенадцатом начал уважать: столько раз повторить вторник — это, знаете ли, мастерство.

Маруся всё это время молча стояла у окна. Золотой ключик в её руке гудел — тревожно, прерывисто, как гудит сигнал, который очень хотят передать, но не могут.

— Это не город виноват, — сказала Маруся. — Это часы. Я слышу. Там, в башне, что-то плачет. Как будто большое и железное очень устало держать то, что держит.

— Часы, — повторил папа Максим и начал надевать ботинки. Быстро, решительно, без единого «так сказать». — Дети. Мама. Я всю жизнь чинил механизмы. И если в этом городе сломался механизм времени — я, кажется, знаю, с чего начать осмотр.

Ночью, когда весь город спал (четырнадцатый раз подряд), семья с фонариками пробралась к Часовой башне. Дверь была заперта — но Барнаби, хранитель всех ключей, только хмыкнул, извлёк из-за уха медную отмычку и открыл замок за четыре секунды.

— Профессионал, — уважительно сказал Миша.

Внутри, за лестницей, семья поднялась к механизму. Папа Максим посветил фонарём на огромное латунное колесо — и остановился.

Колесо дрожало. Еле заметно, как дрожит уставшая рука. А за колесом, в глубине механизма, виднелась дверца, которой не было ни на одном чертеже: маленькая, круглая, со скважиной в форме звезды.

Из-за дверцы доносилось тиканье. Неровное. Сбивающееся. И — семья потом клялась в этом единогласно — тихий старческий вздох:

— Опять вторник…

Дверца открылась сама. Из неё лился тёплый свет, пахнущий машинным маслом, корицей и старой латунью.

— Ну что ж, — сказала мама Валя, поправляя термос в сумке. — День четырнадцатый. Точнее, вторник четырнадцатый. Дорогие мои, кажется, наш тихий культурный отдых снова открыл филиал.

И семья шагнула внутрь часов.

Глава вторая. Город за циферблатом

За круглой дверцей была не комната. За круглой дверцей был город.

Он лежал внутри горы, на которой стояла башня, — огромный, тёплый, освещённый сотнями ламп-маятников, качавшихся в такт общему тиканью. Улицы здесь мостили шестерёнками — большими и маленькими, в рост человека и с ноготь; дома строили в форме часовых корпусов, с дверцами-крышками и окошками-циферблатами; вместо водосточных труб по стенам сбегали медные цепочки, а над крышами плыли, покачиваясь, громадные спокойные колёса — главные передачи города.

Всё это тикало. Не громко — уютно. Так тикает в доме, где живёт старый добрый механизм.

— Город Часовщиков, — прошептала Настя. — Ребята, это же Город Часовщиков. Про него в путеводителе ни слова!

— В путеводителе, — раздался скрипучий голос, — много о чём ни слова. И слава пружине. Иначе бы тут толпы ходили, а толпы сбивают ход.

Голос шёл от фонарного столба. Вернее, из-под фонарного столба выходил старичок — маленький, сухой, в жилетке с множеством кармашков, из которых торчали отвёртки, лупы и крошечные ключики. Лицо у старичка было обыкновенное, доброе, в морщинках. Но в груди его, под расстёгнутой жилеткой, виднелась круглая латунная крышечка — и за крышечкой, в тёплом свете, медленно и важно поворачивались шестерёнки.

Старичок был сделан из латуни и доброты — примерно поровну.

— Хранитель Времени, — представился он и поклонился. — Можно просто — дедушка Тик. Дети зовут меня так уже… — он запнулся, — …впрочем, неважно, сколько. А вы, стало быть, снаружи?

— Снаружи, — сказала мама Валя. — Отдыхаем. И вот, заметили, что у вас вторник повторяется.

Дедушка Тик тяжело вздохнул. Шестерёнки в его груди вздохнули вместе с ним.

— Заметили, значит. Ну, пойдёмте. Чаю выпьем, я вам всё расскажу. Рассказывать мне теперь некому: город-то не помнит ничего. Они живут вторник, просыпаются — снова вторник. Только вы и помните. И кот ваш.

— Коты вообще вне расписания, — подтвердил Барнаби.

Дом Хранителя стоял в центре города — в форме больших напольных часов, с маятником вместо крыльца. За чаем (чай был с корицей, а чашки тикали, если их долго не брали в руки) дедушка Тик рассказал всё.

— Наш город, молодые люди, держит время. Не ваше, наружное, — наружное само течёт, ему не привыкать. А здешнее, горное. У нас в центре стоит Главная Пружина Времени. Каждое утро её заводят особым ключом — Заводным Ключом, он у нас один-единственный, ещё основателя города. Завели — и время идёт ровно: дни сменяются, часы не спешат, вторники уступают место средам.

— А теперь? — спросил папа Максим.

— А теперь пружина расшаталась, — сказал дедушка Тик. — И не сломалась — нет. Устала. Видите ли, наша пружина держится не на металле. Металл — это форма. Держится она на моментах. На тех самых моментах, которые стоят того, чтобы их прожили. Когда горожане живут с душой — замечают друг друга, радуются, благодарят, — пружина натягивается сама, завод почти не нужен. А когда живут по привычке, не глядя… — старичок развёл руками. — Пружина слабеет. Сто лет слабела. Я предупреждал Совет. Совет сказал: «Дедушка Тик, у нас всё по расписанию, какое ещё „не глядя“?»

— А ключ? — спросила Люба. — Вы сказали, ключ один-единственный. Где он?

Дедушка Тик посмотрел в чашку, будто надеялся там его увидеть.

— Упал. Сто лет назад. Я нёс его через площадь после большой смазки, споткнулся о кошку… — Барнаби на подоконнике возмущённо фыркнул. — …и ключ упал в фонтан. Я полез искать — не нашёл. Фонтан у нас глубокий, вода тёмная. С тех пор заводим аварийным рычагом. Рычаг — он грубый, он пружину тянет силой, а сила её, как оказалось, не лечит. Рычаг вытягивает день — и то в последние недели уже через пень-колоду: вторники и повторяются, дождь у нас идёт вверх по утрам, а старики каждое утро молодеют на час.

— Стоп, — сказал Миша. — Дождь идёт вверх?

— По утрам, — кивнул дедушка Тик. — Дети в восторге, ловят капли сачками. Взрослые в ужасе. А старики… старики молча радуются, но мне-то видно: ещё месяц такого завода — и поползут младенцами. Ход времени, молодые люди, это вам не шутки. Это основа. Основа шатается.

— А починить пружину можно? — спросила Настя.

— Починить — нельзя. Её надо заново натянуть. По-настоящему. Заводным Ключом, — сказал Хранитель. — Только ключа нет. И… — он замялся, и шестерёнки в его груди виновато притихли, — …и я вам должен сказать ещё одну вещь. Даже если бы ключ нашёлся, я не уверен, что у меня получится. Пружина устала от меня тоже. Сто лет я дёргал её рычагом, сто лет не слышал, что она мне говорит. А она говорит. Я знаю. Просто я, как ваш город снаружи, — разучился слушать.

В доме стало тихо. Только маятник на крыльце качался: тик-так, тик-так.

Маруся слезла со стула, подошла к дедушке Тику и положила ладошку ему на грудь — туда, где за латунной крышечкой ворочались шестерёнки. Ключик в её второй руке гудел — ровно, тепло, как будто здоровался со старым коллегой.

— Ты не разучился, — сказала Маруся. — Ты просто очень устал держать всё один. Это разные вещи. Мы тебе поможем. Правда, пап?

Папа Максим уже закатывал рукава.

— Правда, — сказал он. — Дедушка Тик, ведите к пружине. Так сказать… я всю жизнь мечтал посмотреть, из чего сделано время. А теперь, кажется, ещё и починю.

Глава третья. Диагноз: усталость металла и душ

Главная Пружина Времени стояла в самом центре города, под открытым небом, в круглом каменном колодце, как сердце на ладони.

Она была огромна — высотой с трёхэтажный дом. Стальная лента, свитая в гигантскую спираль, уходила корнями в каменное ложе, а над спиралью, как над клумбой, нависали латунные колёса главной передачи. Пружина была красивая. И было видно невооружённым глазом, что она больна: витки сидели неровно, металл местами потускнел, а вся спираль вздрагивала с интервалом ровно в один день — каждое утро, когда рычаг дёргал её в очередной завод.

— Красавица, — тихо сказал папа Максим. — Так. Всем отойти. Я начинаю осмотр.

Осмотр папа вёл три часа. Он обошёл пружину с лупой, простучал витки деревянным молоточком (латунью по живому сплаву не стучат — это он знал и так), замерил люфты, проверил анкерный механизм, поговорил с каждым колесом передачи — в том смысле, что покрутил и послушал отзвук. Семья работала рядом: Миша записывал показания, Настя зарисовывала трещины, Люба лазила туда, куда взрослые не пролезали, а Маруся просто сидела у каменного колодца и слушала.

Дедушка Тик ходил за папой по пятам и всё больше молчал.

— Ну? — не выдержал он наконец.

— Диагноз, — сказал папа Максим, выпрямляясь и потирая поясницу, — следующий. Первое: классический отказ анкерного спуска. Вот здесь, видите? Зубья сточены. Спусковое колесо проскакивает, ход сбивается — отсюда ваши повторяющиеся дни. Это лечится, я видел, как такие вещи чинят, и даже знаю кем. — Он покосился на Настю, и Настя похлопала по карману с серебряной кистью.

— Второе, — продолжал папа. — Усталость магического сплава. Металл, из которого сделана ваша пружина, мне незнаком: он тёплый на ощупь и, так сказать, отзывается на внимание. Но усталость в нём настоящая. И вот что странно… Миша, данные!

Миша развернул ноутбук:

— Замеры за сутки с небольшим — считай, со вчерашнего вечера. Смотри, пап: каждый раз, когда в городе происходит что-то хорошее — дети смеются на площади, кто-то кому-то помог, певица взяла высокую ноту и ей зааплодировали, — амплитуда дрожания пружины падает. Ненамного. На доли микрона. Но падает. А ночью, когда город спит по привычке, — растёт обратно.

Папа Максим кивнул и сказал то, ради чего, кажется, и прожил всю эту командировку: