Бесплатный фрагмент - Псковские хроники

Alieni huic saeculo, domestici aeternitati.-Чужие этому веку, свои вечности

Часть 1. Псковские хроники. Никандрова пустынь

Глава 1. Необычные всадники

Монах стоял в сумрачном зале храма и тщетно пытался молиться. Долго. Но мысли его были далеко от святого места.

Временами, застыв перед алтарём, он ловил себя на том, что вообще забывает, зачем здесь стоит. Обычно всё шло по заведённому кругу: вечерняя молитва, поклоны, мерный монастырский устав. Сегодня ничего не клеилось. Губы послушно шептали заученное: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…», но в голове не было Бога. Буквы канона казались сухими, как прошлогодняя листва. Возникало жуткое ощущение, будто он исчезал из храма и оказывался в каком-то другом, чуждом мире. Эхо этих странных видений преследовало его с недавних пор. С той самой встречи.

Монастырь стоял в глухих, дальних лесах Псковской земли. Тот, кто не знал, никогда до него не пробрался бы. Дорога туда ветвилась, петляла, то становилась заметной, то заваливалась буреломом и пропадала совсем. Добраться мог только знающий. Да и то — ходу было долго, на лошади добрых полдня, не меньше.

И вот в эту глушь объявились гости. Необычные, из тех, что здесь никогда не бывали.

Вельможи — по одежде видно — едва ли не царского рода. Человек и спутница, неизвестные монастырской братии. Знал их по видимому только старец — именно к нему и держали путь эти гости. Несмотря на дальнюю и трудную дорогу, одеты они были роскошно. Бархат, меха, золото, жемчуг. Впрочем, этот богатый наряд нисколько не мешал им уверенно держаться в сёдлах и гнать лошадей наперекор лесной чащобе.

Он — высокий, с чёрными, густыми, будто завитыми волосами, тёмными карими глазами и смуглой кожей. В чертах лица угадывалась кровь восточных предков.

Она — красавица, под стать спутнику. Бледная, светлая, с льняными волосами и широко открытыми, почти голубыми глазами. В её облике проступала холодная, северная, нордическая порода. Да и вся она казалась гостьей из тех далёких краёв.

Монах вспомнил их первое появление. Тогда он сильно удивился. Дорога до монастыря — изнурительная, долгая. Какими бы тренированными ни были кони и всадники, лес оставляет свои следы. На сотни вёрст вокруг — ни деревень, ни сёл, ни хуторов. Мест, где можно было бы остановиться, переодеться или смыть грязь, не было.

Но гости выглядели так, будто провели в седле от силы час. Бодрые, собранные. Пыль на одеждах и крупах лошадей, конечно, виднелась, но лишь слегка, тонким налётом.

По монастырскому уставу братии не полагалось пялиться на приезжих. Монахи должны ходить, опустив взгляд в землю. Но визитёры были слишком необычными. Не только этот монах, но и все остальные то и дело искали поводы выйти во двор. Якобы по хозяйственной надобности — кто с ведром, кто с охапкой дров, — но глазами стреляли все до единого.

Пара приехала одна, без челяди и охраны. Спутник нордической красавицы наверняка был храбрым и опытным воином, но в этих глухих дебрях путешествовать вдвоём — чистое безумие. Разбойники здесь не переводились никогда. Они ни за что не пропустили бы такой богатый, кричащий улов. И тем не менее всадники добрались живыми, невредимыми и совершенно спокойными.

Старец вышел к ним на крыльцо. Похоже, ждал, наблюдал из узкого окна кельи. Обычно он не снисходил до гостей, а тут — встретил лично. Как будто знал, что приедут.

Черноволосый мужчина лишь слегка, едва заметно склонил голову перед старцем. Он даже не подумал попросить благословения. Для верующего это выглядело дико. Монах подмечал каждую мелочь, крутясь неподалёку с какими-то делами. Он просто не мог заставить себя уйти.

Они манили его. Дело было не в богатстве одежд — роскошью его сложно было удивить. Монах сам был непрост. До пострига он получил хорошее образование, читал много книг. И далеко не все из них были церковными писаниями или трудами отцов церкви. В его прошлой, мирской жизни бывали совсем другие книги. Правда, здесь, в монастыре, держать такую литературу строго запрещалось. Во всяком случае, ему — простому чернецу.

Глава 2. У двух колодцев

Опустив голову, как предписывал устав, он слышал их короткие приветствия, и из этого разговора гости казались необычными и непростыми. Говорили они вроде бы по-русски — обрывки их фраз долетали до братии издалека, но в самой речи сквозило что-то иное. Черноволосый спутник был сосредоточен и внимателен к разговору со старцем, а вот его спутница не произнесла ни слова, как будто не интересовалась этой встречей. На её губах играла лёгкая, свободная улыбка. Её совершенно не смущали ни дремучая глушь, ни высоченные стены леса, ни новая, наверное для неё, суровая обстановка. Она смело осматривала монахов, двор и монастырские постройки. В этом взгляде не было глупого любопытства — она словно изучала и оценивала всё вокруг для каких-то своих целей.

Вельможа заговорил первым. Голос его был глубок, но слова он произносил странно, чеканя звуки на древний, византийский манер:

— Се приидохом, отче, якоже речено бысть, — негромко произнёс гость. — Время близ есть, и знамения на земли пождают.

(Вот пришли мы, отче, как было сказано. Время близко, и знамения на земле ждут.)

Старец ничуть не удивился. Он лишь крепче сжал свой деревянный посох и ответил на том же строгом, книжном языке:

— Вниди в келию мою, сыне. Не пред очима братии беседу сию творити подобает.

(Войди в келью мою, сын. Не перед глазами братьев эту беседу вести надлежит.)

Чернец у поленницы едва не выронил топор. Это был не тот язык, на котором общались с паломниками или княжьими гонцами. Так говорили старые пергаменты и библейские пророки.

Старец пригласил визитёров к себе, но внутрь кельи вошли только двое: мужчина и сам преподобный. Белая спутница осталась снаружи.

Монах от неожиданности замер, когда эта женщина спокойно, не торопясь, направилась прямо к нему. Она шла легко, словно прогуливалась по барскому саду. Посмотрела на него прямо — но не как на незнакомого чернеца, а как на давнего, доброго приятеля. Улыбнулась и тихо спросила:

— Слыхала я, монах, буде у вас тутотка колодезь дивный. С живой да мёртвой водой. Ну-ка, проводи меня к нему. Нам чудо высматривать надо.

В её речи проступил чистый северный говор, но звучало это так, словно она просто искусно подражала местным бабам.

Монах был тёртым калачом, видел в жизни всякое, но тут не сразу пришёл в себя. Он даже замялся, отвечая на простом, языке:

— Да, есть, боярыня, — наконец выдавил он. — Есть колодезь, отчего не быть. И не один даже. Вода у нас здешняя, лечебная, со дна бьёт. Всякую немощь да хворь прочь гонит, коли с молитвой принимать. Пойдём, покажу, тут близко.

Стены монастыря были бревенчатыми, невысокими — к серьёзной осаде они готовы не были, ставились скорее против лесного зверя. В стороне, где располагались колодцы, забора и вовсе не водилось. Они вышли на довольно широкую лесную тропинку. Монах старался идти на полшага впереди, чуть поспешая, как требовала монастырская дисциплина. Но красавица без труда догоняла его и постоянно шла вровень, плечом к плечу. Время от времени она поглядывала на него с той же завораживающей теплотой, будто он действительно был её старым, хорошим знакомым.

Дело было в августе. Комаров в лесу поубавилось, но поднялась злая мошка и слепни. Монах внутренне опасался, что столичной гостье придётся несладко — насекомые в этих сырых дебрях заживо сжирали непривычных людей. Но к его изумлению, гостья вообще не обращала на них внимания. И что самое странное — гнус к ней даже не приближался, будто не замечая её присутствия.

Так, в странном молчании, они дошли до колодцев. Под небольшим деревянным навесом стояли две скамьи, лежали черпаки, а на срубе покоилось пустое ведро. Колодцев действительно было два — они притерлись на небольшой поляне всего в пяти шагах друг от друга.

Монах подошёл ближе к срубу, перехватил поудобнее деревянную дужку ведра. Хотел опустить его в первый колодец — набрать живой воды. Мёртвую воду пить не полагалось, ею только умывали раны да хворь.

Но сама вода гостью, как выяснилось, совершенно не интересовала.

— Подожди, монах, не торопись, — негромко остановила она его.

Именно «монах» — не «чернец», не «брат», а как-то иначе, по-своему. Он замер с ведром в руках, ожидая, что будет дальше.

Красавица вдруг замолчала и прикрыла глаза, почти полностью. Её тело напряглось. От былой свободной лёгкости и улыбки не осталось и следа. Монах вгляделся в её лицо и внутренне вздрогнул: оно неуловимо изменилось. Черты заострились, вытянулись, стали пугающе строгими. Перед ним стояла уже не благообразная боярыня — лицо женщины теперь напоминало хищную, невероятно красивую птицу.

«Нет, так не молятся», — подумал он. Она ни у кого ничего не просила. Губы оставались неподвижными. Она словно высматривала что-то в абсолютной темноте. Точно сокол в небе, который завис под облаками и выслеживает дичь далеко внизу.

Монах наконец разрешил себе рассмотреть её без утайки, в упор. Голова женщины едва заметно подёргивалась, словно её внутренний взор рассматривал скрытое. Она явно к чему-то приглядывалась там, внутри себя.

Чернеца кольнула внезапная мысль: «А ну как у неё падучая?» В лесной монастырь такие паломники приходили нередко. Люди добирались в эту глушь, чтобы лечиться святыми водами, отдохнуть в глухой тишине и отмолить тяжёлые недуги. И ведь помогало — болезни часто отпускали несчастных.

Монах осторожно опустил ведро на землю и подобрался, встал настороженно. Если гостья сейчас рухнет оземь в припадке, нужно успеть перехватить её, не дать упасть на землю.

Но падать гостья не собиралась. Она медленно приоткрыла глаза, хотя сознанием всё ещё оставалась там — в своём тайном, неведомом для монаха мире. Наконец, окончательно вернувшись и словно поняв, где находится, она тепло взглянула на него.

— Како ти зде обитается, монаше? — тихо, враспев спросила она. — Уже ли многа лета во стране сей пребываеши? Не узрел ли еси кромѣ обычая знамений каких в зверях лесных или в древесах причудных?

(Как тебе здесь обитается, монах? Ужели многие годы в стране этой пребываешь? Не видел ли ты сверх обычая знамений каких в зверях лесных или в деревьях причудливых?)

Монах впал в глубокое замешательство. Одно дело — слышать этот язык от старца у алтаря, и совсем другое — из уст гостьи в бархате посреди глухого леса. Этот язык резал воздух как стальной клинок. Он молчал добрую минуту, не в силах перестроить ум на этот разговор, глядя в её соколиные, немигающие глаза.

Глава 3. Скрытая сила и памятный жест

Помрачение отступило, и монах наконец сообразил, к чему она клонит. Сама-то здешняя братия давно ко всему привыкла, глаз замылился. А вот те чернецы, что приходили сюда из других, дальних монастырей, поначалу сильно удивлялись.

Да, места вокруг Свято-Благовещенской Никандровой пустыни были странные. Травы и кустарники росли чудные, непривычных для этих широт видов. Лекари, что забредали из Пскова, только руками разводили: находили такие коренья, коих ни в новгородских пределах, ни под Москвой в глаза не видывали. У самого входа в монастырь стоял колодец, который лечил глаза. Вода там не казалась кристально чистой, отдавала болотной прелью, но слепнущим помогала, совсем незрячим зрение правда не возвращала. Мёртвая вода из соседнего сруба раны затягивала за три дня, будто стягивает кожу невидимой нитью. А от живой — внутри такой жар разливается, словно сил прибавилось на неделю вперёд.

Да и лесное зверьё вело себя не так, как положено диким хищникам. Особо необычного в их облике монах не видел, но вот само поведение волков или медведей озадачивало. Приближаясь к монастырским землям, звери словно смирнели. Они не избегали людей и не проявляли привычной лесной агрессии.

Монахи, конечно, были осторожны: если на тропе объявлялся матерый мишка или стая волков, никто к ним с лаской не совался. Все понимали опасность. Но хищники приходили к стенам обители явно не за добычей и не по своим обычным охотничьим делам.

На секунду монах попытался успокоить себя: «Может, это просто паломники? Богатые, любопытные люди, приехали поглазеть на псковские святыни». Но тут же оборвал эту мысль. Как они сюда добрались? Без свиты, без охраны, чистые, словно прилетев по воздуху. Нет, это не простые богомольцы. Монаху стало не по себе. Ему стало очень интересно: уедут они обратно в свою неизвестность или останутся в обители? Ему подспудно хотелось, чтобы они остались.

Заговорить первым мешал страх, но желание рассмотреть их поближе перевешивало монастырскую дисциплину. Оба визитёра были необычны. И дело тут крылось вовсе не в плотском, греховном соблазне, который на мгновение шевельнулся в сердце при виде нордической красавицы. Дело было в другом. Вроде бы всё в них казалось человеческим — руки, ноги, лица, — но одновременно с этим в их породе сквозило что-то глубоко чужое, как не от мира сего.

Чернец сглотнул горькую слюну, переступил с ноги на ногу, чувствуя, как под лаптями хлюпает сырой мох. Голос его, привыкший к немому монастырскому послушанию, поначалу прозвучал глухо и треснул:

— Травы зде… Да, боярыня. Чудные травы, — монах поправил ворот подрясника и покосился на чёрные, вековые ели. — Лекари, что забредают из Пскова-града, только руками разводят. Находят такие коренья, коих ни в новгородских пределах, ни под Москвой в глаза не видывали. Вода из ключа бьёт прямо из земной щели, изумрудным огнём исходит. Братия считает — благодать Господня. А как оно на самом деле устроено — бог весть. Мы люди маленькие, устав блюдем, а вглубь не лезем.

Странница слушала его, не шелохнувшись. Ветер с болот шевелил её светлые, как лён, пряди, мошкара по-прежнему облетала её стороной.

— А зверьё? — тихо спросила она, снова переходя на этот вкрадчивый северный говор, будто примеряя чужую маску. — Волки да медведи к стенам вашим не приходят ли?

— Приходят, — монах кивнул, и взгляд его стал жестче. Вспомнилась государева служба, лесные засады и повадки хищников. — Да только ведут себя не по-звериному. Приближаясь к монастырским землям, волки словно смирнеют. На дыбы не встают, зубы не скалят. Но и ласки не ищут. Постоят вот так же, как ты, боярыня, минутой ранее — поодаль от людских глаз, у самого сруба. Словно высматривают что-то своим глухим звериным умом. Походят молча, не торопясь, вокруг колодцев — и так же тихо, без рыка, уходят обратно в чащу. Озабочены они тут чем-то, не своей добычей.

— …Благодать, глаголеши? — переспросила она, и в её голосе впервые звякнул сухой, металлический смешок. Взгляд её соколиных глаз на миг стал совершенно прозрачным. — Пусть будет благодать. Главное, яко источник сей ещё бьёт из недр. Знамение сие право есть, и путь не потерян.

(Пусть будет благодать. Главное, что источник этот ещё бьёт из недр. Знамение это истинно, и путь не потерян.)

Она повернулась к чернецу, шагнула к нему вплотную — так близко, что он почувствовал тонкий, морозный запах воздуха, предвещающий грозу. Мягко, без малейшего страха, приподняла руку. Её тонкие пальцы, украшенные тяжёлыми перстнями, на мгновение коснулись его правого виска, чуть выше уха.

Это было мимолётное, бережное прикосновение — ласковый, дружеский жест, от которого у монаха перехватило дыхание. Внутри его сурового сердца что-то болезненно и сладко екнуло.

В памяти вспыхнул ослепительный, чудной образ, пахнущий сухим южным ветром и раскалённым, белым камнем: будто не было этих седых волос, не было войн, монастырского устава и глухих псковских болот. Стоял он — молодой, в чужой светлой тунике у подножия циклопической стены, над которой высились колоссальные колонны, пронзающие чужое, ядовито-синее небо. А она, улыбаясь, уходила прочь через какие-то строительные леса…

Образ промелькнул и растаял, оставив лишь смутное, щемящее.

Странница отступила на шаг. Из-за деревьев, со стороны кельи старца, донёсся глухой, резкий стук захлопнувшейся дубовой двери. Разговор вельможи и преподобного внутри монастыря был окончен.

Глава 4. Побег от безумного ума

Вот об этом всём и лезли мысли в голову монаху, когда он тщетно пытался отмолиться в сумрачном зале храма.

Да, они остались на ночь. Но утром, которого монах еле дождался, гостей уже не было. Пропали. На монастырском дворе не осталось даже следа лошадиных копыт. И старец ни одним словом, ни единым знаком не напомнил о ночных гостях. Будто их и не существовало вовсе. Монах даже грешным делом подумал, не привиделось ли ему всё это. Братия между собой помалкивала. Монастырский устав был железным: говорить разрешалось только о том, о чём дозволял сам старец. А раз преподобный молчал — значит, и остальным соваться не своего ума дело.

Жизнь обители послушно вернулась в прежнее, рутинное русло. Но у этого монаха «как всегда» уже не получалось.

Каждый раз, проходя мимо двух срубов за водой или уходя в глушь за ягодами, он поминал столичную красавицу. Вспоминал её странный, направленный внутрь себя взгляд. Ему даже один раз захотелось так же встать у колодца, закрыть глаза и посмотреть туда, куда смотрела она. Но он вовремя поймал себя на этой мысли и одёрнул: чертовщина. Не за этим он пришёл в монастырь. Хватило с него в прошлой жизни того, от чего хотелось навсегда избавиться и забыть.

Его острый, недюжинный ум никогда не давал ему покоя — ни в шальной юности, ни в зрелые годы. Из-за этого жизнь его вечно выворачивала наизнанку. На государевой военной службе он слыл бесстрашным воином, опасности в глаза не боялся, но всегда умел хладнокровно рассчитать свои и чужие силы. Женщин он не обижал, они его любили, тянулись к нему, и в обиде от него никто не оставался. Но связать себя узами ни с кем так и не смог. Слишком хорошо понимал свою неуёмную, мятежную натуру.

И лишь когда в волосах густо проступила седина, когда ушла прежняя лёгкость и сила, а в голову полезли мысли о вечном, он задумался. Не податься ли в тот самый необычный, затерянный в лесах монастырь, о котором когда-то слышал? Хватит бегать. Пора подумать о покое. Может, тот странный человек, Спаситель, обещавший всем избавление от грехов и недостатков, поможет и ему? Монах не столько пёкся об очищении души — да, на войне убивал людей, но то была честная служба. Он боялся собственного неспокойного ума.

Стоило какой-то идее захватить его голову, как он предавался ей без остатка, слепо и яростно. Из-за этого не мог усидеть на одном месте, не умел копить богатство: золото как легко приходило в его руки, так же мгновенно и пропадало. Беспокойная натура съедала его изнутри. Ближе к старости он решил: «Всё видел. Через многое прошёл. Хватит».