30%
12+
Протокол совести

Бесплатный фрагмент - Протокол совести

Кто отвечает за правильное решение

Объем: 74 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

АЛЕКСАНДР ЖУНТОВ
ПРОТОКОЛ
СОВЕСТИ
Повесть
2026
Александр Жунтов
Протокол совести

Мэр Заречья Аркадий Сомов привык выбирать между плохим и очень плохим. Новый проект обещает городу работу, но система прогнозирования показывает то, чего нет в предвыборных листовках: кто заплатит за решение через десять, двадцать, тридцать лет. Когда доступ к Протоколу получают жители, привычный порядок рушится. Теперь вопрос задаёт не только власть. И ответить «я не знал» уже не получится.

Художественное произведение. Персонажи, город, система прогнозирования, организации и события вымышлены; совпадения случайны.

© Александр Жунтов, 2026

Содержание

Предисловие 4

1. Добровольно 5

2. Хвост 11

3. Совет по последствиям 19

4. Заводская, дома 12–48 26

5. Слушания 34

6. Дом на Заводской, 18 42

7. Область 50

8. Федеральный вестник 61

9. Семьдесят два вопроса 73

10. Четверг 90

11. Оператор 97

Послесловие 109

Предисловие

У каждого решения есть видимая сторона. Новый завод, отремонтированная дорога, подписанное распоряжение. И есть то, что останется за границей фотографии: чужая бессонная ночь, лишний час в автобусе, работа, которой не станет через несколько лет.

Аркадий Сомов умеет принимать решения. Он знает свой город, помнит его аварии и торжественные открытия. Ему кажется, что этого достаточно, чтобы понимать цену.

Потом в Заречье появляется Протокол — система, которая помогает увидеть возможные последствия. Она не выдаёт разрешения поступать правильно. Не избавляет от ошибок. И уж точно не умеет отвечать за человека.

Эта история начинается там, где заканчивается удобная фраза: «Я не знал».

1. Добровольно

В октябре 2031 года совещание началось в девять, а к половине десятого Аркадий Петрович Сомов уже понял, что сегодня ему будут объяснять, как он неправильно управляет городом.

— Это не оценка, — сказала девушка из регионального центра. — Это инструмент.

Она стояла у интерактивной панели, которую в Заречье привезли вчера и подключили к сети только утром. На панели светилась карта города: зелёные кварталы, серая промзона, тонкая синяя лента реки. Поверх карты лежали полупрозрачные слои — дороги, школы, котельные, старые очистные. Сомов знал эти слои наизусть. Он двадцать лет ходил по этим кварталам, ещё когда был главным инженером, а потом — заместителем по ЖКХ.

— Инструмент, — повторил он. — Добровольный.

— Добровольный, — кивнула девушка. — Город подал заявку на пилот. Грант на модернизацию очистных.

— Я помню, что мы подали. Я не помню, что мы подписывались под тем, что какой-то алгоритм будет учить меня, как жить.

В кабинете стало тихо. Начальник управления экономики смотрел в стол. Пресс-секретарь Лена делала вид, что пишет в планшете. Девушка не обиделась. На бейдже было написано: «Алина Ветрова». Она держала указку слишком крепко, и Сомов заметил белую полоску на сгибе пальца. Ему стало неловко: девушка не придумывала условий гранта.

— Протокол не учит, — сказала она. — Он показывает спектр вероятностей. На основе открытых данных, исторических рядов и симуляций. Вы задаёте вопрос. Он отвечает: вот сценарии, вот их вероятности, вот кто и когда несёт издержки. Решение остаётся за вами.

— А если я не хочу знать?

— Тогда не знаете. — Она пожала плечами. — Но грант предполагает, что крупные проекты проходят через запрос последствий. Это условие.

Сомов посмотрел на карту. В левом нижнем углу мигал значок: «ПРОТОКОЛ. Локальный контур. Демо-доступ». Он вдруг почувствовал себя как в кабинете врача, где на столе лежит чужой снимок, а ты ещё не решил, смотреть на него или нет.

— Хорошо, — сказал он. — Покажите.

Девушка вывела на панель проект, который Сомов и так собирался продавливать через городскую думу: реконструкция старого комбината на левом берегу. Там хотели сделать логистический центр. Триста рабочих мест, налоги, инвестор, обещание «войти в стройку до конца следующего года». Его предвыборный штаб уже готовил листовки: «Заречье снова работает».

— Запрос: реконструкция комбината, — сказала девушка. — Горизонт — тридцать лет.

Панель задумалась на секунду. Потом карта вздрогнула и покрылась тонкими линиями. Они расходились от комбината, как круги по воде.

— Сценарий А. — Девушка провела пальцем. — Вариант без рекультивации. Реконструкция в срок. Триста рабочих мест в первые шесть лет. Налоговые поступления — плюс восемь процентов к бюджету. Через четырнадцать лет — превышение ПДК в реке по трём показателям. Пострадавшие: четыре тысячи двести домохозяйств. Основной механизм — фильтрат со старого шламохранилища, которое никто не вывозил с девяносто восьмого года.

Сомов хмыкнул.

— Это если мы ничего не сделаем.

— Это если мы сделаем всё по проекту, — сказала девушка. — Проект не предусматривает рекультивацию шламохранилища. В смете её нет.

— Всегда можно добавить.

— Сценарий Б. — Она не дала ему свернуть. — Вариант с рекультивацией и изменённой схемой водоотведения. Реконструкция с рекультивацией. Срок — плюс два года. Рабочих мест — двести сорок. Налоги — плюс пять процентов. Через двадцать лет — превышение ПДК в двух показателях. Пострадавшие: восемьсот домохозяйств. Основной риск — подтопление нижних кварталов из-за изменения стока.

— А сценарий В?

— Сценарий В. Вариант без нового строительства. Отказ от реконструкции. Рабочих мест — ноль. Отток — минус три процента населения в первые пять лет. Через десять лет — дефицит бюджета. Через двадцать — закрытие двух школ из-за недобора. Пострадавшие: примерно шесть тысяч человек, но растянуто во времени.

— А эти двенадцать процентов внизу?

— В демонстрационном отчёте это доля прогонов, которые модель не смогла устойчиво отнести к основным исходам. Не вероятность того, что всё будет плохо. И не общий остаток на три варианта.

— Нельзя было так и написать?

Алина посмотрела на подпись под диаграммой. Стерла её указкой и открыла примечание.

— Можно. Я передам разработчикам. Здесь ещё есть слабые места: неполные сведения о старом шламохранилище, будущие паводки, условия финансирования. Вот перечень. Чем дальше горизонт, тем шире неопределённость.

Сомов впервые посмотрел не на крупные цифры, а на мелкий текст под ними. На листовку такой текст не поместился бы.

Сомов молчал. Он ждал, что система скажет: «Стройте» или «Не стройте». Она не сказала. Она разложила возможные последствия так, что ни одно не удавалось спрятать под другое.

— И что мне с этим делать? — спросил он.

— Решать, — сказала девушка. — Но теперь у вас есть перечень рисков, который нужно проверить, и люди, с которыми придётся поговорить до стройки.

В кабинете снова стало тихо. За окном шёл дождь, и старый комбинат на левом берегу был виден плохо — только труба, серая, как палец, поднятый вверх. Сомов подумал, что в листовках у него написано «Заречье снова работает», а в Протоколе — «четыре тысячи двести домохозяйств». И что это, в общем, одно и то же решение.

— Сохраните, — сказал он. — Я посмотрю.

— Уже, — сказала девушка. — Доступ у вас в терминале. Логин — ваша фамилия. Пароль вы зададите сами.

Она вышла. Сомов остался сидеть, глядя на карту. В нижнем углу мигала строчка: «Хотите задать вопрос?»

Он не хотел. Но пальцы уже набирали: «Что будет, если я откажусь от проекта?»

2. Хвост

Ответ пришёл через четыре секунды. Сомов потом часто вспоминал эти четыре секунды — они были длиннее, чем кажутся.

Экран не выдал графиков. Он выдал список. Простой, как объявление у подъезда.

«Сценарий отказа от реконструкции. Горизонт 10 лет.

— Сокращение налоговых поступлений: минус 6,2% к 2041 году.

— Сокращение рабочих мест в малом бизнесе: 340–410 (сфера услуг, логистика, общепит).

— Отток населения: 3,1% (преимущественно 18–35 лет).

— Закрытие школы №4 (недобор): вероятность 71%.

— Рост тарифа на тепло для оставшихся жителей: +11% (распределение постоянных издержек на меньшее число потребителей).

— Основной пострадавший: ул. Заводская, дома 12–48 (моногородская застройка, 1 100 домохозяйств, средний возраст 58 лет).

— Вторичный эффект: возможный рост обращений в поликлинику №2. В использованных исследованиях потеря занятости связана с ухудшением здоровья; вклад именно этого проекта надёжно не оценён.

Примечание: сценарий не является «плохим». Он является распределением издержек. Решение о допустимости издержек принимает лицо, задавшее запрос».

Сомов закрыл терминал. Не выключил — просто закрыл крышку, как будто внутри что-то спало. Потом достал из ящика стола сигареты. Он бросил курить шесть лет назад, но пачка лежала — на случай, когда приходят из области и нужно выглядеть человеком, который может себе позволить паузу.

Он не закурил. Он положил пачку на стол и смотрел на неё, пока не зазвонил телефон.

— Аркадий Петрович, — сказала Лена. — Тут Виктор Ильич из «Заречье-Строй» спрашивает, будет ли сегодня комментарий по комбинату. Он говорит, инвестор ждёт.

— Скажи, будет.

— А какой?

— Скажи, что будет.

Он положил трубку. Виктор Ильич Ковалёв был не просто подрядчиком. Он был человеком, который в девяносто девятом году привёз в Заречье первый автокран на своём горбу, а теперь ездил на «Камри» и знал всех в области. Его компания строила в городе всё — от детского сада на Северной до объездной, которую так и не достроили. Сомов знал Виктора Ильича двадцать лет. Они вместе хоронили старую школу, когда она сложилась в две тысячи шестом. Вместе открывали новый мост. Вместе сидели на приёме у губернатора, когда в Заречье пришёл газ.

Виктор Ильич был из тех людей, для которых «решить вопрос» и «сделать хорошо» — одно и то же. И он уже звонил.

Сомов открыл крышку терминала. Список всё ещё висел на экране. «Улица Заводская, дома 12–48». Он знал эти дома. Там жила Валентина Кузьминична, учительница его дочери. Там жил Гриша-сварщик, который чинил ему «Ниву» в девяносто восьмом. Там был детский сад с покосившимся забором, который всё время собирались починить.

Он набрал в поиске: «Заводская 24». Протокол ответил: «Дом 1961 года постройки. 4 подъезда. 68 квартир. Отопление — центральное, котельная №3 (износ 74%). Капремонт — 2039 год (план). Жители старше 60 лет: 41%».

Сорок один процент. Сомов откинулся в кресле. Он вдруг подумал: а что бы он сделал, если бы не было Протокола? Он бы продавил реконструкцию. Он бы сказал на думе: «Триста рабочих мест, налоги, инвестор». Он бы не соврал. Он бы просто не сказал про шламохранилище — потому что про шламохранилище никто не спрашивает. Про шламохранилище забыли в девяносто восьмом году, и с тех пор оно было не проблемой, а обстоятельством.

А теперь он знал. И это знание было как заноза — не смертельно, но чувствуешь каждым движением.

* * *

Виктор Ильич приехал в пять. Он вошёл без стука, как человек, который знает, что его ждут. Полный, в хорошем пальто, с лицом, которое умеет быть одновременно добрым и твёрдым.

— Аркаша, — сказал он. — Ты чего такой?

— Садись, Виктор.

Ковалёв сел. Оглядел кабинет. Увидел терминал с закрытой крышкой.

— Это что, та штука? — спросил он.

— Та.

— Ну и как?

Сомов помолчал. Потом открыл крышку и развернул экран к Ковалёву.

— Читай.

Виктор Ильич читал долго. Он водил пальцем по строчкам, как будто они были на бумаге. Когда дошёл до «Заводская, дома 12–48», остановился.

— Это что? — спросил он. — Это они прогнозируют?

— Это Протокол.

— Я понимаю, что Протокол. Я спрашиваю: это что, если мы строим?

— Это если мы не строим.

Ковалёв поднял глаза. В них было что-то, чего Сомов не видел раньше. Не злость. Не испуг. Что-то среднее — как у человека, который нашёл в своей машине чужую записку.

— А если строим?

— Тоже есть. — Сомов перелистнул. — Четыре тысячи двести домохозяйств через четырнадцать лет. Если не вывезем шламохранилище.

— А вывезем?

— Тогда двести сорок рабочих мест вместо трёхсот. Плюс два года. Восемьсот домохозяйств через двадцать лет — подтопление.

Ковалёв откинулся на спинку стула. Он смотрел не на экран, а куда-то мимо — на окно, за которым дождь уже кончился и небо было цвета мокрого асфальта.

— Слушай, — сказал он наконец. — А ты уверен, что это правда?

— Я не знаю.

— Вот именно. — Ковалёв подался вперёд. — Вот именно, Аркаша. Кто это проверил? Кто сказал, что через четырнадцать лет будет именно так? Может, через четырнадцать лет у нас будет новая очистная, которую построят по федеральной программе. Может, шламохранилище вообще не потечёт. Может, эти твои четыре тысячи домохозяйств — это просто цифра, которую кто-то нарисовал в Москве, чтобы ты не строил.

— Может, — сказал Сомов.

— Вот! — Ковалёв хлопнул ладонью по столу. — Ты же сам понимаешь. Это инструмент. Инструмент можно повернуть. Ты видел, как считают экспертизу? Ты видел, как делают проект планировки? Там же всё зависит от того, что заложишь. Кто заложил? Кто этот Протокол писал? Ты знаешь?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. — Ковалёв встал. Прошёлся по кабинету. — Аркаша, я тебя знаю двадцать лет. Ты мужик нормальный. Но ты сейчас сидишь и слушаешь машину. Машину, которая тебе говорит: «Виктор Ильич — плохой, он шламохранилище не вывезет». А ты знаешь, сколько стоит вывезти шламохранилище? Ты знаешь, что там объём — двести тысяч кубов? Ты знаешь, что это не влезает ни в какой грант?

— Знаю.

— Тогда что ты мне показываешь этот экран?

Сомов молчал. Он действительно не знал, что ответить. Потому что Виктор Ильич был прав: Протокол не был истиной. Он был вероятностью. А вероятности можно оспаривать. Их можно назвать «мнением алгоритма». Их можно проигнорировать — и через четырнадцать лет сказать: «Ну, не сбылось».

Но была одна вещь, которую Сомов не мог игнорировать. Он посмотрел на Ковалёва и сказал:

— Витя, я не знаю, сбудется или нет. Но я теперь знаю, что я не могу сказать, что не знал.

Ковалёв остановился. Он стоял посреди кабинета, большой, в пальто, которое не снял, и смотрел на Сомова так, как смотрят на человека, который сказал что-то, чего нельзя развидеть.

— Ну и что ты будешь делать? — спросил он тихо.

— Не знаю. — Сомов закрыл крышку терминала. — Пока не знаю.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

3. Совет по последствиям

Через неделю в Заречье приехал человек из Москвы. Его звали Максим Рейн, и он был не чиновником и не разработчиком. Он был «методологом» — так было написано в визитке, которую он положил на стол Сомову.

— Что это значит? — спросил Сомов.

— Это значит, что я объясняю людям, как задавать вопросы, — сказал Рейн. — Протокол сам не думает. Он считает. Но чтобы считать, ему нужен запрос. А запрос — это всегда выбор. Что спросить. Кого включить. Какой горизонт поставить. Я помогаю этот выбор делать осознанно.

Рейн был молод — лет тридцать пять. Худой, в свитере, с руками, которые всё время что-то вертели — ручку, крышку от бутылки, край блокнота. Он не был похож на московского гостя. Он был похож на аспиранта, которого выгнали с кафедры за слишком много вопросов.

— И как это работает? — спросил Сомов.

— Покажу. — Рейн достал из рюкзака маленький проектор. — У вас есть полчаса?

Они спустились в зал заседаний. Там уже сидели: начальник управления экономики, главный архитектор, представитель думы, Лена и — Сомов не ожидал — Виктор Ильич Ковалёв. Он сидел в углу, без пальто, но с тем же лицом человека, который пришёл не спорить, а смотреть.

Рейн развернул проектор. На стене появилась схема. Не график. Не таблица. Схема — как в учебнике анатомии.

— Это ваш город, — сказал он. — Не карта. Это связи. Вот комбинат. Вот очистные. Вот котельная №3. Вот школа №4. Вот поликлиника. Вот рынок на Заводской. — Он водил указкой. — Каждый узел связан с другими. Комбинат даёт деньги в бюджет. Бюджет даёт деньги школе. Школа держит молодые семьи. Молодые семьи держат рынок. Рынок держит Заводскую. Заводская держит котельную. Котельная держит всех.

Он обвёл схему кружком.

— Когда вы принимаете решение, вы дёргаете за один узел. Протокол показывает, как дёрнется остальное. Не точно. Вероятностно. Но он показывает.

— А если я дёрну не туда? — спросил главный архитектор.

— Тогда он покажет, что дёрнется не туда, — сказал Рейн. — Но вы всё равно можете дёрнуть. Протокол не запрещает. Он просто делает так, чтобы вы не могли сказать, что не знали.

В зале стало тихо. Сомов посмотрел на Ковалёва. Тот смотрел на схему и молчал.

— И что, — сказал начальник управления экономики, — мы теперь каждое решение будем через это прогонять?

— Нет, — сказал Рейн. — Только те, где есть развилка. Где есть выбор между «сейчас» и «потом». Где есть кто-то, кто заплатит.

— А кто решает, где развилка?

— Вы. — Рейн улыбнулся. — В этом и проблема. Протокол не может решить за вас, что считать важным. Он может только показать цену. Но выбор цены — всегда человеческий.

Сомов слушал и думал: вот оно. Вот что его царапало с самого начала. Протокол не был совестью. Он был калькулятором. Он не говорил, что хорошо, а что плохо. Он говорил: «Вот кто заплатит». А решать, приемлемо ли это, должен был человек.

И это было хуже. Потому что теперь нельзя было свалить на машину.

* * *

После совещания Ковалёв подошёл к Сомову. Они стояли в коридоре, у окна, за которым была видна та самая труба на левом берегу.

— Слушай, — сказал Ковалёв. — Я тут подумал. А что, если мы спросим у этой штуки не про комбинат, а про шламохранилище отдельно?

Сомов посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, — Ковалёв пожал плечами. — Если проблема в шламохранилище, может, не надо трогать комбинат? Может, надо сначала вывезти шламохранилище? Отдельным проектом. За федеральные деньги. А комбинат — потом.

Сомов молчал. Он думал о том, что Виктор Ильич Ковалёв только что сделал то, чего он сам не смог. Он не стал спорить с Протоколом. Он задал ему новый вопрос.

— Давай спросим, — сказал Сомов.

Они вернулись в кабинет. Сомов открыл терминал. Набрал: «Рекультивация шламохранилища. Отдельный проект. Без реконструкции комбината. Горизонт — 20 лет».

Протокол задумался на семь секунд. Потом выдал:

«Сценарий. Вероятность реализации: 34%.

— Стоимость: 2,1 млрд руб.

— Источники: федеральная программа «Чистый берег» (вероятность получения — 41%), региональный бюджет (дефицит), муниципальный бюджет (невозможно).

— Срок: 6–8 лет.

— Эффект: снижение риска превышения ПДК в реке с 68% до 12% (горизонт 15 лет).

— Рабочие места: 80 (на период работ).

— Основной риск: если федеральная программа не покроет, проект останавливается на этапе проектирования (вероятность 59%).

— Вторичный эффект: политический капитал. Мэр, инициировавший проект, получает репутационный выигрыш при успехе (71%) и репутационный ущерб при провале (63%)».

Сомов усмехнулся. Даже про политику посчитал.

— Ну что? — спросил Ковалёв.

— Тридцать четыре процента, — сказал Сомов.

— Это много, — сказал Ковалёв. — Это больше, чем ноль.

Он стоял и смотрел на экран. Потом сказал:

— Аркаша. Я тебе так скажу. Я двадцать лет строю. Строительную смету я посчитаю. Но в ней нет строки, что будет с улицей через двадцать лет. Давай сведём эти два расчёта. Только не назначай меня победителем заранее: пусть другой инженер тоже посмотрит.

Сомов кивнул. Он вдруг понял, что впервые за неделю ему не хочется закрыть крышку терминала.

* * *

Вечером он пришёл домой и долго сидел на кухне. Жена спала. Дочь — в Питере, на третьем курсе. На столе лежал его старый блокнот, в котором он записывал дела на неделю. Он открыл его и написал:

«1. Шламохранилище — отдельный проект.

2. Спросить Протокол: что будет, если я не буду переизбираться?

3. Спросить Протокол: что будет, если я ошибусь?»

Он посмотрел на третий пункт. Потом зачеркнул его.

Потом подумал и написал снова:

«3. Спросить».

* * *

Рейн остался после остальных. Сомов нашёл его у проектора: тот фотографировал сообщение об ошибке.

— Не работает?

— Работает. Это хуже. В демонстрационной форме знак процента подставлялся и туда, где был индекс уверенности модели. Я отправил замечание.

— А мы уже напечатали.

— Знаю. Исправление должно уйти тем же людям, которым ушёл первый отчёт.

Сомов раздражённо потёр лоб.

— Вы понимаете, что скажет Ковалёв?

— Что был прав, когда спрашивал, кто это проверил. В этой части он был прав.

Рейн сел на край стула.

— Аркадий Петрович, у каждого ответа должны быть дата, версия, исходные данные и предел применимости. Без этого даже хороший расчёт превращается в красивую бумагу. Протоколу тоже нужно задавать неудобные вопросы.

— А если он ошибётся по дому?

— Будем исправлять. Публично. И смотреть дом. Он не осматривал стены. Он не выходил на ваш мост и не разговаривал с водителем, который ездит там каждое утро.

Сомов долго смотрел на потухшую стену.

— Значит, работы стало больше.

— Да.

Впервые за день этот ответ показался ему достаточно определённым.

4. Заводская, дома 12–48

Приёмный день у мэра был по четвергам. С двух до пяти. Сомов сидел в кабинете, на столе стоял чайник с остывшим чаем, в приёмной сидели восемь человек: женщина с коляской, двое мужчин в спецовках, старик с папкой, ещё кто-то. Лена заносила список. Обычно это был список жалоб: у кого-то течёт крыша, у кого-то не вывезли мусор, кому-то не дали место в садике.

В этот четверг список был другой. Лена заглянула в кабинет и сказала:

— Аркадий Петрович. Там Заводская пришла. Шесть человек. Говорят, по Протоколу.

Сомов отставил чашку.

— По какому Протоколу?

— По вашему. — Лена пожала плечами. — Они говорят, у них запрос. Говорят, вы должны принять.

Он вышел в приёмную. Их было шестеро. Он узнал троих. Валентина Кузьминична, учительница, та самая, что учила его дочь, — седая, в синем плаще, с сумкой на колёсиках. Гриша-сварщик, которого все звали Гришей, хотя ему было шестьдесят два, — в куртке, из которой он вырос лет двадцать назад. И женщина, которую он не знал: лет тридцати пяти, в очках, с папкой, на которой был наклеен стикер с надписью «ПРОТОКОЛ. ЗАПРОС №4».

Остальных он видел впервые. Мужчина в костюме, похожий на юриста. Девушка с телефоном. Парень в наушниках, лет девятнадцати, с лицом человека, который пришёл не потому, что ему надо, а потому, что его попросили.

— Аркадий Петрович, — сказала женщина с папкой. — Меня зовут Марина Соловьёва. Я живу на Заводской, дом 18. Мы пришли по статье 14 регламента пилота. Публичный запрос. Пятьсот подписей. Вот.

Она протянула папку. Сомов открыл. Внутри был список — тридцать листов, подписи, даты. И распечатка. Не с экрана — настоящая, на бумаге, чуть тёплая от принтера. Вверху стояло:

«ПРОТОКОЛ. ПУБЛИЧНЫЙ ЗАПРОС №4.

Инициатор: совет жителей ул. Заводской (дома 12–48).

Вопрос: что произойдёт с улицей Заводской и её жителями в случае реконструкции комбината по проекту «Логистический центр «Заречье-Север»»?»

Сомов поднял глаза.

— Вы задали вопрос, — сказал он.

— Мы задали вопрос, — сказала Марина. — Мы не знали, что так можно. Нам в библиотеке показали. Там стоит терминал. Публичный. Библиотекарь — оператор. Она помогает.

— В библиотеке, — повторил Сомов.

— На втором этаже, — сказала Валентина Кузьминична. — Между краеведением и периодикой. Я туда хожу за «Роман-газетой». А теперь вот за этим.

Она сказала это без вызова. Просто сказала.

Сомов вернулся в кабинет и сел. Он смотрел на распечатку. Внизу была таблица — та же, что он видел у себя на терминале, но с другой стороны. Не «кто заплатит». А «сколько стоит наш дом».

— Можно? — спросил он.

Марина кивнула. Он читал.

«Влияние на ул. Заводскую:

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.