Бесплатный фрагмент - Проклятые

ПРОКЛЯТЫЕ

Я — полынь-трава,

Горечь на губах,

Горечь на словах,

Я — полынь-трава…

И над степью стон.

Ветром окружён

Тонок стебелёк,

Переломлен он…

Болью рождена

Горькая слеза.

В землю упадёт —

Я — полынь-трава…

(Ника Турбина)

Я часто думаю о том, как много тайн приходится носить в себе. Не потому, что очень нравится хранить секреты. Просто люди не слишком любят то, что не могут понять и принять. И тех, кто знает об изнанке мира чуть больше, чем положено…

Мы переехали в село Лесное, когда мне едва исполнилось десять лет. Для взрослых это событие казалось самым обыденным: родители устроились на работу, быстро собрали нехитрый скарб, и вся семья отправилась обживаться на новое место. В сельской местности приезжим специалистам часто сразу выделяли жилплощадь, так что появлению незнакомцев никто из местных не удивился.

Дом достался на двух хозяев. Помещение было небольшим, но места хватало. За окнами начинался просторный двор, дальше тянулся покосившийся забор. За ним — обычная деревенская жизнь со всеми её звуками и вечным движением, а над всем этим стоял густой, пьянящий аромат лета.

В другой половине избы жили пожилая женщина с сыном.

Сергею было лет тридцать пять. Высокий, крепкий, с вечно обветренным лицом и мозолистыми руками. Работал электриком и постоянно пропадал на выездах, а из кармана рабочей куртки почти всегда торчали пассатижи, отвёртка или моток изоленты. Казалось, он всю жизнь что-то чинил, ремонтировал и приводил в порядок. С моими старшими братьями мужчина быстро нашёл общий язык и стал всеобщим любимцем: взрослых реверансов и обращения по отчеству мужчина не признавал — сразу разрешил всем звать себя просто по имени. Вместе они ковырялись в старом мотоцикле, ходили на рыбалку или просто сидели на завалинке и травили анекдоты. Но вся нерастраченная любовь и отцовская забота соседа доставалась именно мне. Возвращаясь с работы, почти всегда привозил какой-нибудь гостинец, а иногда — букет моих любимых ромашек, наспех сорванных у обочины. Любил с озорной улыбкой взлохмачивать детские волосы и шутливо называть «Рыжиком». Я делала недовольное лицо и демонстративно отворачивалась, хотя внутри нисколько не обижалась.

Если Сергей тянулся к людям и искал простого человеческого тепла, то Евдокия Ивановна была совсем другой и, казалось, питалась исключительно чужой болью и раздорами.

Из дома бабка Авдотья почти не выходила — передвигалась с трудом, опираясь на толстый деревянный костыль. Однако физическая немощь ничуть не мешала держать в железном кулаке не только сына, но и всех, кто попадал в её поле зрения. На старых фотографиях в серванте женщина ещё улыбалась. Глядя на снимки, трудно было поверить, что это один и тот же человек. В этой старухе не осталось больше ни капли человеческого тепла — одна сплошная, закостенелая злость на весь свет. Лицо — исчерченное глубокими морщинами, а взгляд из-под кустистых бровей такой тяжёлый, будто уже наперёд знала о каждом твоём грехе. Когда ей требовалась помощь, ждать человеческой просьбы не приходилось. В стену, разделявшую половины дома, мгновенно летели сухие, оглушительные удары клюкой. Стучала так, словно вколачивала гвозди: с какой-то яростной, садистской уверенностью, что все обязаны беспрекословно подчиняться.

Громко. Требовательно.

Словно между двумя семьями вместо стены пролегал прямой канал, по которому вызывают обслуживающий персонал.

Родители, услышав из соседней комнаты сигнал SOS, отбиваемый костылём, обычно тяжело вздыхали и отправлялись узнавать, что понадобилось соседке на этот раз.

Отношения между Сергеем и матерью были давно безнадёжно испорчены. Иногда за стеной разговаривали относительно спокойно, но чаще через тонкую перегородку пробивались яростные, злобные вопли. Авдотья не просто ругалась, а методично и исступлённо проклинала сына. Летели такие страшные слова, от которых мурашки бежали по коже. Сосед после скандалов надолго замолкал, сидел понуро на крыльце и смотрел в одну точку. В такие моменты казалось, что он выглядит старше своих лет. Не из-за морщин или седины — просто в облике появлялась какая-то усталая покорность человека, который давно привык проигрывать одни и те же битвы.

Но то, что меня тревожило тогда больше всего, было вовсе не из-за шумных соседей.

Дом.

Он не понравился с первого дня.

Вроде бы ничего такого: двор, окна, двери, хозяйственные постройки — всё как у людей. Но стоило переступить порог, как внутри возникало странное чувство, будто вошла туда, где меня совсем не ждали.

Пока рядом находились родители или братья, жильё принимало обычный вид: в комнатах разговаривали, работал телевизор, двигали стулья, пахло жареным картофелем. Но стоило остаться в одиночестве — пространство постепенно менялось. Звенящая тишина, ещё минуту назад совершенно привычная, вдруг начинала давить на уши, и каждый звук приобретал какое-то неприятное значение. Скрипнула половица — я невольно вздрагивала. Где-то хлопнула дверь — перехватывало дыхание раньше, чем успевала сообразить, что это всего лишь ветер.

Особенно пугала дальняя комната. Вроде бы ничего страшного там не было: старая металлическая кровать, громоздкий шкаф, тюки с вещами вдоль стены. Днём туда хоть и попадал прямой солнечный свет, но она всё равно оставалась мрачной. Я старалась без крайней необходимости туда не заходить. И если всё-таки приходилось что-нибудь взять из вещей, сначала долго стояла в дверях и напряжённо смотрела внутрь. Словно ждала, что комната сама выдаст причину, по которой так не хочется в неё входить. Потом бежала, хватала нужную вещь и возвращалась. Всегда казалось: если обернусь — увижу нечто такое, от чего сердце разорвётся на части.

Что именно — неизвестно. И от этого становилось ещё тревожнее.

Поэтому, когда родители задерживались на работе, всегда ждала их во дворе. Часами сидела на лавочке, изучала букашек, смотрела на дорогу или играла с собакой — лишь бы не находиться в доме. В голове жила очень чёткая установка: одной ТАМ находиться нельзя.

Откуда же тогда десятилетней девочке было знать, что из всей большой семьи тьма выберет для тайных игр именно меня? А настоящая причина, по которой этот дом навсегда останется в памяти, покажется совсем скоро — в самом обычном кухонном окне…

Летний день был солнечным и знойным. Обычный — каких в детстве бывают сотни, а потом почему-то один из них оказывается той самой точкой, к которой мысленно возвращаешься всю жизнь…

Мать с самого утра выдала такой огромный список заданий, будто собиралась не воспитывать дочь, а срочно подготовить её к каторжным работам.

Братья, разумеется, исчезли ещё до того, как получили первое поручение.

Я осталась.

Отступление от указов родителей в семье считалось преступлением, и наказание могло последовать незамедлительно, поэтому я покорно отправилась на улицу и взяла метлу в руки.

Земля под ногами нагрелась так, что от неё шёл почти ощутимый жар, а пыль висела в воздухе лёгкой мутной дымкой и забивала горло. Деревянный черенок натирал ладони, а растрёпанные волосы липли ко лбу. С раздражением думала о хитрых братьях. Наверное, плескались уже в прохладной речке и прекрасно проводили время, пока младшая сестра превращалась здесь в замученную рабочую лошадь.

Старательно подметала двор, сердито отшвыривая попадавшийся под ноги разный хлам и мысленно прикидывая, как бы проучить этих негодников.

Затёкшая спина ныла и требовала отдыха. С трудом выпрямилась и перевела дыхание. Вытерла тыльной стороной кисти потный лоб и машинально подняла глаза на наше кухонное окно.

Всего в нескольких метрах от меня, по ту сторону стекла, неподвижно стоял сосед Сергей.

Яркая красная футболка сразу бросалась в глаза на фоне потемневшего от времени деревенского сруба. На лице мужчины застыло выражение печали и растерянности. Плечи бессильно опустились, а в облике разлилась какая-то обречённость. Взгляд упирался сквозь стекло не во двор, а куда-то в пустоту, будто человек потерялся внутри собственных мыслей.

Мгновенно забыв и про работу, и про жару, радостно помахала рукой:

— Серёжка, привет!