электронная
180
печатная A5
406
18+
Продавец минут

Бесплатный фрагмент - Продавец минут

Объем:
238 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-6139-4
электронная
от 180
печатная A5
от 406

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Иногда нужно впустить в себя тоску, провалиться в неё, раствориться, и тогда она обязательно вознаградит тебя новым знанием и глотком света в конце.

1. Москва

Люблю Москву. Я прилетела ранним утром, но всё время сеял дождь, а небо будто приплыло сюда из Питера. Промокло всё. Кости стали склизкими.

В аэропорту дуло, холодило. Мне не дал деньги банкомат, к которому я тащилась километр с чемоданом, потому что не могла сдать багаж без налички. Сняла с комиссией. Багаж не принимали. Нет, ничего запрещённого, просто грузчика не было на месте. Полчаса.

В автобусе я купила карточку с одним проездом, а в метро — с двумя, но выкинула, перепутав, неиспользованную, и меня прищемило турникетом.

Я встретилась со знакомой, опоздав на встречу на целый час, потому что вышла не с той стороны на пересечении трех станций метро.

После того, как она ушла, я просидела в Макдаке ещё минут сорок, чтобы прошёл дождь, и я смогла поехать на мою любимую ВДНХ.

Накрыло такое беспомощное чувство: время есть, а я его не использую, будто бы устала в начале путешествия. Либо боюсь. Точно, это всё страх нового, от него у меня эти настроения и апатия. Не знаю, что будет. Ну и не надо! Будет хорошо, это точно. Просто не выспалась и дождь, холодно, сонно, и в метро прищемило…

Я отправилась на Красную Площадь, там, если что, ГУМ спасёт.

Спас, хоть на улице и была пёстрая ярмарка с большим щелкунчиком и рядами ярких ягодок-матрёшек. Кстати, одну я купила — собираюсь покинуть родину надолго, должно же у меня быть напоминание.

В ГУМе чуть не уснула, но спасли китайцы, которым я почему-то полюбилась. Они часто ходят и смотрят на русских восторженными глазами, и если вдруг губа у тебя дрогнет (от холода свело) или улыбнёшься невзначай, обязательно здороваются, и, кажется, ещё чуть-чуть, и побегут жать руки.

Дождь не проходил, а время — да.

***

Я сидела в кафе аэропорта одна и ела цветную капусту. Из хаотичных шумов складывалась своеобразная гармония.

Мимо проходили люди: цыганка в шлёпках-каблуках, в юбке с воланами и в повязанной на голове косынке, стриженная под мальчишку худенькая девушка, дама-груша с иконописным лицом, коротыш-папаша с малюсеньким ребёнком на руках. Деревенская пара в годах фотографировалась возле кафе, где сижу я.

Малыш с синими глазами подбежал и говорит: «Ням-ням!» Я кивнула, он улыбнулся. Семья откуда-то с ближнего зарубежья: смеются, едят, быстро разговаривают. Ко мне подошёл парень: высокий, бородатый, в очках:

— О чём вы думаете?

— Вот прямо сейчас, в данную секунду?

— Да.

— Что за человек ко мне подошёл? Насколько безопасно с ним контактировать, а то тут у барной стойки как в стойле ругались. Радар работает.

— И что показывает?

— Вроде не сигналит: бросай всё и беги!

— Это хорошо.

— А вы о чём думаете?

— Что гармония здесь превращается в какой-то хаос. Надо спасать.

— И как?

— Хорошим разговором.

— Что по вашим меркам — хороший разговор?

— Например, сейчас.

— Гармония восстанавливается?

— Ну да.

Электронный голос внезапно разрезал ниточку между нами словами о том, что объявляется посадка на самолет в Варшаву, которая так долго откладывалась. Мой собеседник остолбенел:

— Кажется, гармония здесь так и не наступит. Оставляю вас в хаосе, — он взял салфетку со стола написал что-то, завернул, чтобы не было видно букв, — прочтёте, когда прилетите на место назначения.

— Солнца вам в путь.

Спрятала бумажку в передний карман рюкзака. Прочту, когда прилечу — люблю сюрпризы. А бумажные письма — ещё больше.

***

Я уснула в самолете.

Мужчина с чемоданчиком, в рубашке парусом, подпоясанный ремнём из 90-х. Стрижка под 0,7, квадратная челюсть, безликие глаза. Про него говорят только шёпотом, он всегда поблизости, и как только чует твою потребность, сразу появляется с вежливым предложением:

«Хотели бы вы не лететь пять часов в самолёте, а сразу оказаться в нужном месте? Не слушать крики жены, не стоять в пробке? Быть на занятиях, но не тратить на них время? И при этом заработать?

Это возможно. Просто продайте свои минуты, по серебряному за одну, от вас ничего не требуется, только согласие.

Из ваших ненужных минут можно создать целую жизнь, отдать тому, кому не хватает времени, при этом сэкономить ваши нервы и силы. Вы получите деньги прямо сейчас. Почему нет? Это совсем не больно».

Я проснулась в холодном поту.

Почему чувства во сне ярче, сочнее, отчетливее? Наверное, потому что подсознание чисто и открыто, не зашоренно будничностью, не заперто страхами.

Сон показывает, на что способна наша душа, какой эмоциональный диапазон мы можем задействовать. И наша задача в реальности — вытащить эти способности наружу.

Мой озноб пробуждения пронёсся, кажется, по моим соседкам: я сидела между двумя тётушками в самом удобном ряду — первом. Было куда сложить ноги, до туалета недалеко, а ещё нас постоянно навещали дети, которые не могли высидеть и получаса на своих местах и тянули за собой полусонных пап-мам на прогулку по салону.

Правая соседка принялась отпаивать меня чёрным, как задница дьявола, кофе, а другая отрезвлять чёрным же шоколадом. Никто из них не хотел есть мои шоколадные конфеты с орехами, дамы признавали только чистый продукт, видимо.

Впрочем, они оказались вовсе не занудами. Пышноволосая светлоглазая Тамара, летевшая к дочери в Фигерас, или в его окрестности, рассказывала о том, как съездила в Питер на встречу выпускников спустя сорок лет после окончания вуза. Как ходила навещать дом, где в семнадцать ей была отведена маленькая комната с её любимым подоконником, как трогала стены университета и прогуливалась теми же путями, что и все студенческие годы.

Анжелика, цепляющая выпученными глазами и орлиным носом, жаловалась на авиакомпанию, рассказывала про вчерашние поминки недавно умершей подруги, сыпала историями из жизни и сетовала на сына, которого вырастила одна, а он поступал в МГУ три раза без чьего-либо вмешательства, и был отчислен столько же, поскольку ему лень на лекции ходить:

— Вот ты — девочка-умница! Мало того, что заработала на свою машину, так не побоялась продать и махнуть одна в чужую страну и надолго. У тебя всё получится.

Да, я продала своего маленького дракона, на котором летала пять лет. Как только выплатила кредит до конца. На следующий же месяц купила билеты.

Мы смотрели на Пиренеи, которые принимали за Альпы. А может быть, это были Альпы. Тётушки щебетали, желали мне всего, чего я так хотела.

Самолёт сел, а я всё никак не могла выйти с первого сидения: мой рюкзак был слишком тяжёл, чтобы я вытащила его сама. Перегородив дорогу белобрысому здоровяку, я вскричала: «Помогите, пожалуйста, а то я никогда отсюда не выйду!» Он помог, и наконец моя нога ступила на неизведанную заграничную землю. Нога в двух носках и осеннем сапоге. Тело в трёх кофтах и пальто. На дворе плюс тридцать. Тётушки уже давно убежали, я одна. Кругом — Испания.

Паспортный контроль оказался мучением: после того, как я не сказала по-испански год своего рождения, несмотря на то, что идеально произнесла день и месяц, меня отправили дожидаться повторного собеседования. Блин. Неужели отправят назад? Учитывая мой московский уик-энд, не мудрено. Я не могу позвонить никому с российской симки, роуминг ещё не очухался.

Двести моих соседей по самолёту протекали мимо со счастливыми лицами и заветными печатями в маленьких книжицах. Из плотного блока перед турникетом они распадались на десятки кусочков, словно этот блок перемалывали в мясорубке. Минуты тянулись долго — хоть продавай.

Кто-то говорил: «Всё нормально будет, сейчас пропустят». Кто-то улыбался. Ко мне отправили ещё двух неудачников. Наконец меня призвали к повторному собеседованию: поставили перед окошечком. Человек в форме ещё не успел раскрыть рот, как я вывалила на него поток испанско-английской речи:

— Я учила испанский, просто, когда вас увидела, заволновалась…

— Все нормально, у вас есть бронь?

— Нет, я еду к друзьям в Л’Эстартит.

— Отлично, — короткий диалог был разбавлен постоянными «ноу проблем» и «окей».

Но заветная печать всё никак не желала поцеловать мою бумагу.

— Как долго вы собираетесь гостить у своих друзей?

Если скажу, что три месяца… Он же не сможет проверить:

— Две недели.

— Окей, — бум, печать наконец добралась до цели.

Я вышла красная и потная получать багаж, рыскала глазами и вдруг услышала:

— Кэри!

Обернулась и впервые в жизни увидела её.

2. Л’Эстартит

Мой испанский сосед — знатный травокур.

Когда выхожу на балкон, и там никого нет, я глазею на море, звёзды или гору. Он появляется как-то бесшумно, обычно когда я делаю дурацкие вещи: смеюсь в небо, напеваю детские песенки, прыгаю или накручиваю на голове смешной пучок.

— Ола!

— Ола!

— Ке таль?

— Муй бьен! Грасьяс! Комо эстас?

— Бьен.

И я ухожу с балкона — его очередь делать глупости.

Другой сосед — нафталиновый секс-символ с уродливой собачкой Гоку. Я первое время думала, что это мужчину так зовут, но он оказался банальным Хуаном с небанальной внешностью: седые волосы до плеч, кудрявые, зачёсанные назад; адское пламя в мутных глазах; полтора метра до макушки; все пальцы в перстнях; спортивный костюм супермена плюс туфли с длинными носами. Всегда вежлив, но если зайдёшь в лифт после него, приходится ехать четыре этажа без дыхания, если не хочешь опьянеть.

В этой части средиземноморья как раз любят заниматься дайвингом, авось пригодится такое умение.

А ещё здесь всё время надо улыбаться, ага. И незнакомые здороваются, постоянно называя красоткой («гуаппа»). И марихуану раздают на каждом ночном углу.

Люблю этот дом. Он находится в маленьком городке Л’Эстартит возле островов Медес. Сто двадцать километров до Барселоны, сорок — до провинциального центра Жироны. Несколько сотен жителей и тысячи туристов, что приезжают семьями к ласковому морю. Они везут детей играть с чистым песком, а по ночам прячут их в комнаты, чтобы запах марокканского продукта (плода грустной любви Мари и Хуана) не настиг маленькие носики. А сами отправляются в бар.

Скалистые острова Медес (единственные на безостровной Коста Браве) выглядят, как Мертвая царевна или Спящая красавица, в зависимости от погоды и настроения: на фоне неба вырисовывается чёткий женский профиль, устремлённый вверх. Правда, когда я указала местным на эту схожесть, кто-то спросил, не напробовалась ли я местного «продукта», кто-то не увидел очевидного, а кто-то вмиг стал суеверным: «Зачем ты мне это сказала? Я ж теперь спать не буду. Жутко».

***

— Ола!

— Ола!

— Комо се яма?

— Карина. И ту?

— Микки. Энд зис из Микки ту.

Я посмотрела удивлённо, как на близнецов. Не помню, как по-английски будет, но он ответил:

— Как нас различать. Я — тот, что симпаничнее, ок?

Обаятельный мужчина, с глазами, слегка занавешенными пеленой нахальности. С длинными волосами, бородой. Большие руки и крепкий, крепкий. Рок-звезда из туманного Альбиона. Я забыла о нём, как только мы добрались до моря, хотя, перейдя через дорогу, оглянулась в его чайный взгляд.

***

Я триста лет не была в ночном клубе. А в испанском — с прошлой жизни. Наверное, мои минуты в таких заведениях кто-то покупал, поэтому я просто ничего не помню, а на самом деле — знатный тусовщик.

Чего они все такие низенькие? Хоть бы были французы, у них язык красивый. Так много латинцев, вот и бачата. Ух, кавалеров-то сколько, глаза разбегаются. Ладно, потанцую с этим. Он что-то быстро говорит.

— Но абло. Ё эстудио эспаньол.

— Байламос?

— Си!

И тут началось. Я танцевала до этого бачату раза два. В России. Мне казалось, что в городе, где я живу, в Красноярске, на это танцевальное направление записываются только мужчины, которые больше нигде не могут женщину потрогать, но тут… Мадрэ миа. Руки умелые, каждая мышца его тела излучает ритм, рядом с этим гепардом я ощущаю себя бревном. Его колени обнимают мои, но это не неприятно, потому что чувствуешь: это у него в крови, так надо, всё идет правильно. Закрываешь глаза и понимаешь, что попал в «Грязные танцы 2» случайно, только не ты приехал на Кубу, а Куба сюда.

Все вокруг танцуют, и ты не думаешь ни о чём, и вот ваши бедра уже приросли друг к другу, вы двигаетесь, как одно целое, порождение музыки. Чувствуешь его дыхание на своем плече, опускаешь руку, он кладет свою ладонь на твой живот и показывает волнообразные движения тазом, и это почему-то так естественно для меня, такой недотроги. Через минуту я очнулась:

— Но кьеро. Байламос, онли байламос.

Я так и не выучила испанский. Точнее, выучила, насколько смогла сама, но приехала в Каталонию, тут — каталанский… Поэтому моя речь с иностранцами — ужасающий микс из английского, испанского и «крокодила». Но музыка вновь уводит, и мне уже нравится его ароматное тело, так крепко прильнувшее к моему. Бачата закончилась.

— Грасьяс!

Он не уходит, он хочет угостить меня коктейлем. Он хочет ангажировать следующий танец. Да-да, только мне нужно припудрить носик — я в дамскую комнату, на минуточку.

— Хэлло! — возле заветной двери меня остановил оклик.

— Хэлло, хау ду ю ду?

— Муй гуаппа!

— Грасьяс.

— Вонт зе шот?

— Но, но, сенкью!

Не пью уже больше года. Нет, я никогда не пила в принципе, просто по праздникам могла пропустить коньячку или шампанского, да, чего было, то и пропускала. И вдруг поняла, что мне это не доставляет ни удовольствия, ни расслабления. Зачем? А ещё вычитала, или кто-то сказал, что спирт — единственное, что попадает в стерильную матку и может поразить яйцеклетки, поэтому у здоровых женщин иногда рождаются больные дети. Не знаю, насколько это правда, но мне почему-то втемяшилось в голову.

Микки уже исчез. Через пять минут появился не латинец, а англичанин. С тремя шотами кровавого цвета. Я взяла и отвернулась, чтобы он не видел, что не пью, но Микки ждал стопку обратно и не понимал, чего я кручусь. Люси закивала, типа: «Пей, ты чего!» Я как раз простыла, ладно, это будет лекарство. Жгучая сладость продрала горло. Музыка стала веселее, мои движения — плавнее. Микки исчез.

Через минуту я наткнулась на его глаза в другом конце зала, он отвел их, будто не пялился только что неотрывно. Почему мужчины так делают? Как хотите, молодой человек. Тут напротив меня уже полчаса танцуют такие ровные зубы. И их владелец, ростом под два метра, весьма красив. Наверное, француз: легкая небритость, глубокие голубые глаза, тонкий аромат. Да, ладно, я в них не разбираюсь, просто тут много французов. Им до нашего моря сорок километров езды.

— Франсес?

— Но. Русо.

— Русо? — и счастья в глазах столько, словно я — Дед Мороз.

Русо здесь любят, в магазинах скидки делают, просят сфотаться. Коктейлями бесплатно поют. Русо в Испании — хорошо.

Микки остолбенело воткнул свой взгляд в мои зрачки. Парень, ну а что ты хотел? Я на дискотеку пришла, а не в монастырь. Иди, работай. Вообще-то он работал в ресторане, не знаю, чего тут забыл. Видимо, подменяет кого-то или нахватал работы…

— Комо се яма? — француз вернул меня в танец.

— Карина! И ту?

— Бруно!

Мы пытались выяснить информацию друг о друге и хохотали над общим дурным английским. Танцевали все песни, быстрые, испанские, вдвоем, за руки, обнявшись. Я знала, чувствовала, что он безопасен, что можно этой ночью танцевать сколько угодно, он даже не поцелует. А я так не люблю целоваться.

— Импосибле! — это он о нашей беседе.

— Си, си!

Кем работаешь? С моим знанием языков, я поняла, что он перепродаёт землю, наверное, связан как-то с кадастровой системой.

— Бьютифул войс!

Я знала единственную испанскую песню и подпевала. Микки косился с барной стойки, я обняла Бруно крепко, чтобы он не видел, куда смотрю, и показала глазами англичанину, что как бы ничего серьёзного, просто так вышло, просто танцуем. Чего-то он, такой весь опасный, стал нравиться мне сильнее, чем безопасный француз. Микки помотал головой, взмахнул ладонями, типа «всё понимаю, это ерунда».

Бруно не отлипал, я устала танцевать, друзья Люси разом исчезли, и она сидела одна.

— Ай шуд го. Май френд из элон.

— Ёр герлфренд?

— А-ха-ха!

Ещё один танец, ладно. Микки, кажется, уже по-настоящему обиделся. Пришли друзья Бруно, началась веселая карусель. Марсель, Мишель… Забыла. Да-да, а-ха-ха, си, бали, муй бьен… Самое время свалить.

— Файв минутс, ок?

— Вэйт ю.

Я схватила маленькую ручку и понеслась в спасительную дамскую комнату:

— Люси, пошли в туалет, я устала от него.

— Он очень красивый, надеюсь, испанец? Вы так много разговаривали!

— Француз, завтра сваливает в Тулузу.

— Тьфу-ты, блин. А лысый на меня смотрел?

— Косился на твою задницу, всё время!

— Правда? А как?

Люси семнадцать лет, мы живём в соседних комнатах, и смеёмся каждый вечер до боли, а потом наперегонки — в туалет. Так пресс и накачали.

— Твой Бруно — очень красивый, но мне кажется, ты сильно нравишься Микки…

Мы вышли из туалета и кого же встретили? Конечно, моего англичанина.

— Вонт шот?

— Но-но, грасьяс! — я схватилась за его плечо, словно не могла устоять от обаяния.

Он обнял меня… за плечи. Ба, серьезно? Почему не за талию? Потому что видел, как я убираю чужие руки, или сам боишься? Он что-то говорит, я смеюсь и только повторяю: «Си, си!»

— Люси, что он сказал?

— Говорит, встретимся завтра или на следующей неделе?

— Йес, оф корс!

Бруно машет гигантской лапой с танцпола. Невежливо тут стоять, я же обещала вернуться. И друзья моей малышки тоже пришли, так что она ускользнула в толпу. Ещё полчаса инвалидных попыток разговора, беспорядочного смеха и серьёзности глаза-в-глаза. Но я предусмотрительно оставляла озорной огонёк, сигналящий: «Нет-нет, дорогой, ничего не будет!» Так что я всё же ушла к Люси, оказавшейся снова в одиночестве от схлынувшей толпы испанцев. Только лысый пялился на её зад.

— Иди к своему французу, ты что, мне совсем не скучно, я, кстати, вас на видео снимала!

— Люси, я хочу с тобой!

Мы смеялись, танцевали, и вновь лезвия глаз Микки. Вновь друзья Люси и бачата с испанцем на этот раз, такая спокойная, не экстазная. Бруно ушёл пить, сидел грустный. Микки прошастал мимо раз шесть, каждый раз что-то говоря, но я…

— Кэри, пора домой, завтра вставать рано.

— Си, си!

Микки исчез, а мы даже не попрощались…

— Я забыла сказать Салиме! — Люси вдруг вскрикнула, мы развернулись у выхода и поскакали, сломя голову, на танцпол, одетые, в самую гущу толпы.

И тут меня схватила горячая рука, не оборачиваясь я поняла, кто это.

— …маньяна… семана?

— Си, си, оф корс!

Чмок-чмок в обе щёки, пальцы в ладони зажаты чуть дольше, чем требует приличие.

***

Назавтра он не появился. Через неделю — тоже. Зато были веселые негры-мулаты, широкоплечие французы и пьяные долговязые англичане. Тьфу-ты.

***

В детстве я всегда хотела оказаться на море — двоюродный брат ездил, дяде на работе давали бесплатные путёвки для сына каждое лето, а у меня никак не получалось: папа — милиционер, мама — учитель музыки. Какой ты нафиг танкист?

В девятнадцать лет я впервые поехала на море. И испугалась! Мы отправились в Сочи с ребятами из университета (отличникам давали бесплатные путёвки на черноморье) и ехали целых четыре дня в поезде. Это, кстати, дополнительное приключение. И вот, я проснулась в четыре утра, не спал только один парень, а я взглянула в окно, увидела бесконечную чёрную дыру и объёмные молнии над ней:

— Что это?

— Море.

Меня затошнило, а в голове зазвенели болевые колокольчики — первый признак стресса.

В море я зашла на пятый из четырнадцати дней путешествия и каждую ночь видела во сне потопы, кораблекрушения и цунами. С тех пор боялась моря даже на видео и фотографиях.

Прошло слишком много лет. Шесть. Однако, никогда не поздно бороться с собой. Единственный способ навсегда расстаться со страхом моря, как мне подумалось, — идти к нему ночью. Одной. И решила сделать это сейчас, в Испании.

Сначала я гуляла по пляжу метрах в тридцати, слушала слюнявый цокот волн. Потом пошла на дамбу. Страшно было подниматься на возвышенность и увидеть перед собой чёрный простор неизвестности. Сама вода меня никогда не пугала, а вот именно море… неизведанность, что ли. Неуправляемость. Море, что откликнется внутри?

Я дошла до крайней точки пологого подъёма, но взобраться на смотровую площадку не могла. Однако из ниоткуда рядом появился рыбак и как раз направился наверх. Без него я, наверное, не решилась бы. А может быть и взобралась, потому что впереди остров, загораживающий бесконечность.

За ограждением оказалась чернота и громкость. Я дышала глубоко и медленно, попробовала закрыть глаза, но стало, кажется, только страшнее. Посчитать до десяти. Ещё раз.

Привыкла к бесконечности во тьме, прислушалась и поняла, что боюсь одного. Что море покажет мне что-то, чего не выдержит мой разум. Но на это есть душа. Именно её мне и покажет море? Но я уже не боюсь.

После этой ночи я стала каждый день ходить к воде, даже когда непогода. Не потому, что любила её, а потому, что боролась с собой. После этого похода стало легче знакомиться, привыкать и погружаться в стихию. Иногда мне казалось, что я уже нащупала: вот как нужно вести себя с морем, но оно тут же давало хлебнуть соли или кидало, высоко и неожиданно. Это как жить.

***

Несколько дней я привыкала к Испании, но они пролетели, словно кто-то покупал время не минутами, а днями. Небо покрылось панцирем туч, так похожих на чешую, что кажется, если до него дотронешься, обнаружишь, что оно металлическое. Море не впускало в себя людей, ему хотелось быть наедине с собой.

Мысли мои были мрачными. Я поправилась. Конечно, есть брауни с тирамису на ночь. Но это же меня не парило, всё было нормально, почему беспокоит теперь? Ступор: я перестала писать. А когда я не пишу, я — никто, от этого паршиво. Я не могла ни с кем познакомиться… Были парни, но это всё несерьёзно. Были красивые мужчины, но все женаты. Сексуальные, активные, красивые и весёлые, но — женаты. Ребят, чего вы женились-то? Вы же европейцы, что не могли меня дождаться?

В России я специально сходила с подружкой Крис в ЗАГС. Нет, не жениться, конечно. Но она закончила курсы организатора свадеб, где одна девочка рассказала ей, что вышла замуж по поверью: нужно отнести туфли на ночь в ЗАГС, и в течение года сменишь статус на «жена». Крис предложила испробовать ритуал. А я так долго отходила от последних отношений и сказала ей, мол не готова, с собой надо разбираться, все дела. А она: «Ты никогда не будешь готова. Когда, как не перед путешествием пробовать. Найдёшь европейца себе». И я рискнула: ну-ка пошли, проверим. Поход был, кстати, грандиозный.

Крис работала с 11:00, мы встретились в автобусе в 9:00, к тому времени я уже продала машину, чтобы уехать в Испанию. Мы вышли не на той остановке, Крис сказала, что нужно в ЗАГС по ул. Ленина, а я помнила, что она пересылала мне адрес на пр. Мира, это заведение я знаю, в прошлом году именно там замуж выходила моя подруга. Стали проверять сообщения, я оказалась права, поэтому идти пешком пришлось ещё целый километр.

Мы забрались по ступенькам старинного маленького, но удобного и торжественного здания в классическом стиле. Крис дёрнула ручку — не поддаётся. Мы округлили глаза, ведь смотрели расписание накануне, да и на двери красовалось: с 9:00 до… Не судьба, что ли?

— Кэри, нам, наверное, рано ещё.

И тут мы услышали стук каблучков: по ступенькам взбиралась сахарная блондинка лет на двадцать нас старше. Маленькой ручкой с аккуратно выкрашенными ногтями она легонько потянула дверь и процокала внутрь.

— Крис, ты это видела? Нормально, да?

Мы прошагали по выстланному коврами мягкому полу, наши шаги не отдавались. Сахарная подняла чётко прорисованную бровь, мы с Крис стояли, как первоклашки.

— Здравствуйте, а где можно туфли оставить?

— А, так вы замуж собрались? Скорее сюда! — и она засеменила, улыбаясь ямочками на щёчках.

От неё словно разлеталась блестящая пудра, как от Крёстной феи. Женщина завела нас в комнату, где за большим круглым столом сидело еще несколько фей разного возраста, они попивали чаёк из белых кружечек, от каждой из которых был оттопырен мизинчик. Девочки запорхали ресничками.

— Они хотят туфли оставить.

— Ах! Ох! Как замечательно! Замуж собрались! — защебетали принцессы, — Как здорово, молодцы, подняли с утра настроение!

— За мной, девочки! Оставить туфли прямо здесь мы не можем, у нас сегодня две регистрации, но ведь важно, чтобы они просто переночевали? Уберём их в шкаф, — черноволосая красногубая Белоснежка отвела нас в «Кабинет», — завтра зайдёте сюда. Только с конфетами!

— Естественно. Спасибо большое.

На другой день мы прибыли как положено, с конфетами. Мы попали прямо между свадьбами. Одна регистрация прошла, гости фотографировались, невеста болтала с мамой. Вторая регистрация готовилась: кругом мелькали оранжевые юбки в белый горошек. Феи удивлённо запорхали ресницами вновь.

— Мы за туфлями…

— Ах, ох, конечно же, — полился переливистый смех, — видишь, Жанночка, девочки тоже решили замуж выйти с помощью туфель, — хм, значит, не мы одни.

И вот я в Испании с этими самыми туфлями. За кого?

***

— Как мы сегодня учили английский? — я спросила Люси, чтобы она не уснула за столом.

— Слушали детскую песенку «Джонни-Джонни, йес папа»!

— Точно, ха-ха-ха! — мы кормили маленькую Лючию, сидели с малышом по вечерам. — Интересно, а способность говорить на определённом языке передается половым путем?

— Вот было б прикольно. Много языков можно было бы выучить, — Люси знала четыре хорошо и два — плохо, и всё сама выучила, без вмешательств.

— Только не с нашими успехами у парней, малышка!

— Только не с их успехами у нас!

Двухлетняя Лючия захохотала, как дед: хрипло, смачно, с покашливанием. Она говорила на четырёх языках: каталанском, английском, украинском и с моим приездом на русском. Правда, на каждом по нескольку слов, но всегда точно знала, кому на каком объяснять, что ей надо.

***

— Люблю шишу, — Люси выдыхала дым через нос.

Мы сидели одни в маленьком лаундже, сложив ноги на мраморный стол. Хозяин дал нам вейп. Я уже пробовала раньше, но этот вкус был лучше, а дым, какой же чудесный дым! Однако мы вернулись к консервативному кальяну.

Кольца из дыма всё не получались, и вот, наконец-то одно, идеально кругленькое, взволновалось разок и поплыло. Сквозь дыру кольца я увидела в окне проезжающей мимо машины светлые длинные волосы и бороду. Сразу поняла, кто это.

Мы с Люси начали делать фото на телефон, смеяться громко. Интересно, что в России я селфи никогда не делала, да и в заведениях не особенно фоталась, а Люси учила меня быть красивой всюду и наслаждаться этим.

Испания делала из меня женщину. Не в прямом, конечно, смысле, это со мной сделала жестокая Сибирь, но вот энергетику, кокетство, любовь и красоту всюду, какую-то неистовую женственность, — всё это она вытаскивала из каких-то уголков моей души. Или это Украина, затерявшаяся в Люси, достаёт из меня красотку? Люси — украинка. Ей семнадцать, а мне двадцать пять. Однако, она мудрее меня в тысячу раз. И женственнее.

— Ола!

— Ола! Хау а ю? Донт смоук вери мо! — потом куча английских слов, и — исчез.

— Чего это он не целуется? И что-то слишком весело болтает… — колокольчик зазвонил в груди.

— Ну он из другой страны, в Англии так не принято.

— Всегда целовался… А, ты посмотри, он с девушкой! — мы могли говорить на русском в полный голос, нас никто не понимал, главное — держать непринужденную интонацию.

Микки пришёл не один, рядом сидела худая бледная черноволосая грустноглазая… А мы начали веселиться в два раза больше. Странно, такого со мной и в юности не бывало, а в молодости — и подавно. Все отношения были от ума. Видимо, пришло время быстро проходить этапы взросления в делах сердечных, чтобы догнать норму своего возраста. Но почему-то мне это нравилось. Нравилось позволять себе кокетничать, чувствовать чуть-чуть жгучей ревности и ловить испуганный завороженный взгляд Микки, улыбаться его пассии. Что со мной?

— Что он сказал, Люси?

— Не курите много, пожалуйста.

— А мне показалось: курите много!

— Гоу ту Джинджер? — это клуб так назывался, Микки звал нас туда.

— Туморроу.

На улице он веселился в два раза больше, зная, что я смотрю сквозь стекла панорамных окон.

— Ты только завтра не морозься, если он подойдет. Это единственный хороший мужчина для тебя здесь. И вообще, забудь, что это грёбаное село!

— А я и не буду. Мне какое дело, я буду вести себя, словно не видела никакой гёрлфренд.

— Правильно.

***

Небо затянулось тучами, а голова — грустными мыслями. В этом случае мне всегда помогает письмо. Писать от руки, по бумаге, — некая терапия, выписываешь из себя то, что мучит, и оно начинает существовать отдельно, ты можешь рассматривать это как объект, а не просто страдать. Я писала в довольно счастливом дневнике:

«Возвращается чувство, когда я заставляю себя что-то делать, ковыряюсь в себе. Мне здесь всё хорошо, но я вновь одна, вновь домосед, вновь ребёнкосед, вновь ребёнок. За меня беспокоятся хозяева квартиры, за мной ухаживают, берегут как маленькую, я здесь не равный, я — ребёнок. Всё время — тишина, всё время — прислушивание к себе.

Нужно смотреть не в себя, а извне. Что там снаружи. Чем больше внимания к себе — тем сильнее депрессия, чем больше внимания наружу, тем интереснее жить. Мой рецепт.

Что же должно такое появиться во мне, чтобы я смогла стать счастливой? А счастливой женой, любимой женщиной? Гармония, которую я смогу дарить кому-то? Желание? Должен исчезнуть страх.

Я на море, в другой стране, но не внутри культуры. Мне нужно погружение, люди. Барселона идеальна для этого: море, народ, архитектура, события, креатив, неожиданность. Но занесло-то меня сюда, к островам Медес. Барселона маячит лишь в ноябре, а пока: старички, семьи и юные ребята. Для чего дано мне это время? Чтобы я поняла, что надо быть самостоятельной, большой, а я — трусиха. Надо брать и делать, надо впускать жизнь, а я заперлась от неё на замочек. Что ж, понемногу будем стараться».

***

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 406