Бесплатный фрагмент - Призрак по контракту

Предисловие

Думаю, стоит начать с того, что я мёртв. Да-да, я знаю — начало истории так себе, но что поделаешь. В моей смерти нет никакой драмы — одни сухие факты: родился, учился, женился, состарился, умер. Казалось бы — умер и умер. По правде сказать, я такого же мнения, но что-то пошло не так.

Полагаю, необходимо представиться. Меня зовут — или звали, кому как удобнее, — Элиас Гробовский. Фамилия забавная, даже нелепая, будто специально придуманная для какого-нибудь второсортного детектива. Честно говоря, при жизни она меня изрядно бесила: коллеги вечно шутили про «гробовое молчание» и «гробовые дела», а я делал вид, что смеюсь. Теперь-то шутка обрела новый смысл — я ведь и правда в гробу. Хотя уже не уверен, смешно это или нет.

Сейчас, когда моё тело уже много лет гниёт в земле, а я топчу бесплотными ногами метафизическую землю, я понимаю весь абсурд ситуации. При жизни я об этом даже не задумывался. Тогда я был детективом — с потрёпанным портфельчиком цвета детской неожиданности, кружкой остывшего чая и верой в справедливость. А сейчас… даже не знаю, во что я верю теперь.

Скончался я без малого шестьдесят лет назад, без лишних злоключений, как и водится для пятидесятивосьмилетнего служаки. Помню каждую мелочь того последнего дня: пришёл домой к жене и повзрослевшим детям, отужинал — жареная картошка с солёными огурцами и рюмашкой, как всегда по четвергам, — и отправился спать. Лёг, подумал о завтрашнем отчёте, о вечерней прогулке с женой, улыбнулся чему-то своему и… просто не проснулся.

На этом жизнь и история должны были подойти к логичному завершению. Но я не знаю, что сделал не так. Может, кого-то обидел. Может, тот чёртов отчёт так и остался незаконченным. Факт один: теперь я скитаюсь по миру, наблюдая за временем, которое не имеет ко мне никакого отношения.

Сам я, по описанию окружающих, был мужчиной среднего роста, сухощавым, с вечно нахмуренными бровями и глубокими морщинами у рта — следствие многолетней привычки поджимать губы, размышляя над очередным делом или над тем, когда я наконец-то выйду на заслуженную пенсию, до которой так и не дожил. Волосы, ещё к сорока годам тронутые сединой, зачёсывал назад. Носил простые очки в металлической оправе — они служили не только предметом первой необходимости, но и внушали доверие, делали меня чуточку мудрее. В бесплотном состоянии всё это стало лишь частью смутного образа, которым я теперь являюсь.

Где-то в середине своего посмертного пути я узнал, что могу вселяться в людей. Поначалу это были мгновения — я ощущал биение чужого сердца, слышал шум крови, видел мир чужими глазами. В такие моменты я чувствовал себя живым. Но тело быстро отторгало меня.

Чтобы оставаться дольше, нужна была пища. Но какая — я не понимал. Голод напоминал тоску по чему-то утраченному. Я пробовал подпитываться эмоциями — страхом, радостью, гневом. Это давало лишь краткий прилив сил, словно глоток воды в пустыне.

Я пытался вспомнить, что же осталось незавершённым. Может, не успел сказать жене, что люблю её. Или что заначка хранится за комодом, а любимую кружку разбил я, а не кошка. А может — тот дурацкий отчёт. Но память подводила: обрывки воспоминаний расплывались, как круги по воде.

Спустя десятилетия скитаний я начал замечать закономерности. Чем сильнее эмоции человека, тем дольше я могу в нём удержаться. Но даже это работало лишь на короткий срок. Словно я был пиявкой, которая ищет, к чему бы присосаться.

С этого и начинается моя история.

Глава 1. Неожиданный попутчик

Случайные странствия по незнакомым московским улочкам привели меня к неожиданной встрече. Я увидел его — молодого опера, как их теперь принято называть. Он шёл быстро, слегка сутуля спину, и сжимал в руке бумажный стаканчик с, по всей видимости, скверным кофе.

Осенний ветер безжалостно трепал его куртку, срывал с деревьев последние жёлтые листья, но он, казалось, не замечал ни холода, ни меланхолической красоты увядающего города. Всё это оставалось для него лишь фоном — привычной обыденностью, лишённой очарования.

И всё же что-то в его облике привлекало моё внимание. Возможно, упрямый взгляд. Или то, как он двигался вперёд — несмотря ни на что, словно весь мир ополчился против него. Молодой, такой наивный.

Внешность удивительно гармонировала с внутренним стержнем. Русые волосы, вечно взъерошенные — будто он только что проснулся и забыл привести себя в порядок. Усталые, но цепкие серые глаза смотрели с лёгким прищуром. На квадратной челюсти темнела щетина — явное свидетельство того, что брился он наспех.

Роста он был выше среднего, широкоплечий, с той особенной поджарой статью, какая бывает либо у бывшего спортсмена, либо у человека, привыкшего к постоянным физическим нагрузкам. На правой скуле виднелся еле заметный шрам — видимо, от удара.

Звали его Андрей Морозов. Старший лейтенант полиции. Двадцать семь лет от роду, не женат, жил один в скромной квартире на окраине города. Вкусы имел простые: пил чёрный кофе без сахара — то ли из желания казаться крутым, то ли из искренней любви к этой горькой дряни. Бюрократию считал скучной и бессмысленной.

В бумажнике всегда носил старую, потрёпанную фотографию родителей и Кати — красивой девушки, чьи большие карие глаза даже на снимке светились теплом и заботой. Внешне она казалась хрупкой, но Андрей, судя по его воспоминаниям, прекрасно знал: характер у неё сильный и довольно непростой.

Я следил за ним методично, как следил когда-то за фигурантами дел, — только теперь у меня не было ни блокнота, ни ручки, ни возможности что-либо записать. Всё приходилось держать в голове. И знаете, это даже помогало: память, не отягощённая бумагой, работала острее.

Я видел, как Морозов по утрам выходит из подъезда — всегда в одно и то же время, всегда с одним и тем же бумажным стаканчиком. Он покупал кофе в ларьке у метро, и я мог по цвету стаканчика определить, какой сегодня день: понедельник — чёрный без сахара, среда — капучино, пятница — двойной эспрессо, потому что к концу недели он едва волочил ноги.

Я видел, как он работает. Не со стороны, нет — я научился просачиваться в участок вслед за ним и наблюдать уже там. Морозов сидел за столом, заваленным папками, и грыз ручку, когда думал. У него была привычка — он не мог размышлять в тишине, ему нужно было что-то вертеть в пальцах или покусывать. Ручки страдали нещадно. За год наблюдений я насчитал четыре сломанных колпачка и один треснувший корпус.

Он был хорошим опером. Не гениальным — гениальных я повидал, они долго не живут, — но дотошным. Он умел копать. Не успокаивался, пока не находил ответ. И эта черта — упрямство пополам с дотошностью — напомнила мне себя самого в молодости. Может, поэтому я и задержался возле него на целый год.

А может, дело было в другом. В нём чувствовалась жизнь — та самая, которой я был лишён шестьдесят лет. Он злился, смеялся, матерился, когда что-то не получалось, стучал кулаком по столу, а через пять минут уже забывал о вспышке и спокойно работал дальше. Я же за шестьдесят лет ни разу не мог толком разозлиться — только наблюдать. Злость — это роскошь живых.

И ещё — он был одинок. По-настоящему, глубоко, как бывают одиноки только очень занятые люди, которые сами не замечают своей пустоты. У него были коллеги, была Катя, была мать. Но по вечерам он возвращался в пустую квартиру, включал телевизор для фона и засыпал под него же, не раздеваясь. Я это видел. И, наверное, именно тогда — в один из таких вечеров — я впервые подумал: «А что, если?»

Почти год я просто следил за ним, размышляя, стоит ли использовать его жизнь для собственного развлечения. Смотрел, как он спорит с начальством, звонит кому-то вечером — судя по тону, той самой девчонке. Видел, как хмурится и чертыхается над документами, как нервно теребит край стола, когда мысли заходят в тупик. Он был живым, настоящим — и оттого ещё более притягательным.

Но случилось то, чего я никак не ожидал.

В тот день Морозов преследовал очередного закладчика. Тот выскочил из подъезда с подозрительным пакетом и бросился через дорогу, лавируя между машинами. Андрей не отставал — перепрыгнул через невысокий забор, выругался в своей манере, когда подвернул ногу, но продолжил бежать. И тут — резкий гудок, пронзительный визг тормозов, глухой, ужасный удар.

Удар был такой силы, что парня отбросило от капота сбившей его «Тойоты». Водитель даже не остановился — как будто ничего и не произошло.

Я застыл на месте. За все мои шестьдесят лет посмертия я повидал множество смертей — от тихих, почти незаметных, до громких и зрелищных. Но эта… эта была особенной. Не потому, что я знал этого парня. А потому, что в тот самый миг, когда его тело столкнулось с капотом, Голод исчез.

Впервые за десятки лет. Словно кто-то разом выключил рубильник.

А потом Голод вернулся — обрушился с новой, стократной силой, требуя не эмоций, а именно это тело, именно эту душу. Я замер, не в силах поверить происходящему. Визг тормозов, удар, крики прохожих — и вот уже толпа собирается вокруг неподвижного тела в зелёной куртке, притянутая невидимой силой трагедии.

«Ну вот и всё, — подумал я не без толики цинизма. — Интересная личность, говоришь? Теперь она стала ещё интереснее… для меня так уж точно».

Я подошёл поближе, с возрастающим интересом наблюдая за происходящим. Люди суетились: кто-то вызывал скорую, другие пытались оказать первую помощь — впрочем, совершенно бесполезную. Я-то знал: ему уже ничем не поможешь. Душа вот-вот покинет тело, и у меня будет всего несколько драгоценных мгновений, чтобы занять освободившееся место.

Страха не было — только предвкушение. За шестьдесят лет посмертного существования я научился интуитивно чувствовать эту тонкую, почти неуловимую грань между «ещё жив» и «уже нет». Воздух вокруг раненого сгустился, приобрёл странный металлический привкус — предвестник неизбежного конца. Время замедлилось, звуки стали приглушёнными, будто доносились сквозь толщу воды. Меня погрузило в какое-то сюрреалистическое измерение. Знакомое покалывание подтвердило: граница между мирами истончилась, открывая путь. Для меня.

Я сделал решающий шаг вперёд, сосредоточился — и нырнул в ледяную, бурлящую реку бытия.

Вселение никогда не было для меня простым «входом». Это всегда борьба, напряжённое столкновение воль. Я отчётливо ощутил, как тело Андрея меня отторгает: мышцы сводило судорогой, сердце колотилось в диком, хаотичном ритме, отчаянно пытаясь вытолкнуть чужака. Его душа, ещё не ушедшая окончательно, металась внутри, точно загнанная в клетку птица, и билась о мою бесплотную сущность, защищая последнее пристанище.

Было больно. Не просто некомфортно, а действительно больно, до самых глубин моего существа. Я ощутил его страх, его последнюю мысль о возлюбленной, его сожаления — острые, словно нож, горькие — о том, что не успел, не доделал что-то важное. Я впитал всё это разом, как губка, и в тот же миг Голод отступил окончательно. Я занял место. Я стал им.

Ощущение походило на прыжок в ледяную воду: шокирующее, мгновенное, пронзительное. Резкий вдох — и вот я уже лежу на асфальте, слышу над собой встревоженные голоса, чувствую острую боль в боку и странное гудение в висках. Только теперь боль была не чужой. Она была моей. Каждый вдох отдавался вспышкой в правом боку — словно туда загнали ржавый гвоздь и теперь безжалостно проворачивали.

Я слышал галдёж толпы.

«Да его всего переломало».

«Да он не жилец».

«Молоденький такой».

«Может, алкаш».

«Да ладно вам, переломало. Ну сломало ребро, ну может, два».

Я попытался пошевелиться. Тело ответило резкой болью.

— Он живой! Живой, он пришёл в себя! — воскликнул кто-то с облегчением.

Я приоткрыл глаза, с трудом фокусируя взгляд. Надо мной склонились двое: седовласый мужчина в очках и молодая женщина с обеспокоенным, но искренним лицом. Их лица расплывались, но главное я уловил — неподдельную заботу, проступившую сквозь пелену боли.

— Как ты себя чувствуешь? Сильно больно? Голова кружится? Где болит? Как ты так? — женщина сыпала вопросами; голос её дрожал.

— А ты как думаешь? Больно ему? Его только что как куклу подбросило. Как выжил только? Везунчик, — перебил седовласый.

Я попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался лишь сиплый хрип. Во рту стоял отчётливый металлический привкус. Зато в голове, словно по щелчку, зазвучали чужие воспоминания: погони, допросы, отчёты, терпкий запах дешёвого кофе из забегаловки возле участка — отвратительной бурды из пакетиков «три в одном».

«Так, — подумал я, пытаясь сосредоточиться сквозь накатывающую боль и тошноту. — Значит, это и есть тот самый опер. Андрей Морозов. Двадцать семь лет, старший лейтенант. Любит чёрный кофе без сахара, терпеть не может бюрократию, а ещё…»

Я попытался оценить физические ощущения. В боку пульсировала рана — похоже, мужик был прав, ребро всё-таки сломано. Асфальт холодил спину, а его шершавая поверхность впивалась в кожу. Нос щекотал терпкий запах осенних листьев, смешанный с выхлопными газами, — странная, дисгармоничная композиция. Мысли путались. Тело реагировало на боль, мозг переваривал чужой опыт, а душа — моя? его? чья? — металась между двумя мирами, не находя покоя.

И вдруг — резкий толчок. Изнутри. Словно кто-то ударил в стенку, проверяя, есть ли выход.

Я замер, прислушиваясь.

Ничего. Может, показалось. Только гул крови в ушах и ноющая боль в правом боку.

«Рефлексы, — подумал я, пытаясь найти рациональное объяснение. — Тело ещё не поняло, что хозяин ушёл, и продолжает жить привычной жизнью».

Я приказал себе не обращать внимания на фантомные ощущения. Получилось скверно: тело дрожало, не слушалось, а боль при каждом вдохе вновь и вновь напоминала, что я заперт в повреждённой оболочке и выбраться из неё непросто.

— Нужно срочно в больницу, — произнёс пожилой мужчина, склонившийся надо мной. — У него, похоже, сотрясение и перелом ребра. А то и двух. Это серьёзно.

— Да что вы говорите, правда что ли? — прохрипел я, пытаясь приподняться, и тут же застонал от новой вспышки боли. — Сам знаю, спасибо за заботу.

— Шутит, значит выкарабкается. Ничего, до свадьбы заживёт, — выдавил седовласый.

Скорая приехала на удивление быстро — минут через двадцать, хотя до больницы было всего четыре дома. Меня осторожно подняли на носилки. Каждое движение отзывалось новой мучительной вспышкой в боку. Я зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Потерпи, парень, — сказал фельдшер, затягивая ремни. — Сейчас вколем обезболивающее, полегчает.

«Полегчает, — мысленно передразнил я с горечью. — Мне бы твои заботы. У меня тут душа мечется, разрываясь между мирами, а он — полегчает».

Пока везли в больницу, я пытался осмыслить масштаб случившегося. Впервые я вселился не в живого, а в только что умершего — или, может быть, ещё не совсем умершего, но уже стоящего на грани. И что-то подсказывало: это изменит всё. Привычные правила больше не действуют.

В голове всплывали обрывки воспоминаний Андрея, точно кадры средненького детективного сериала: утренний поцелуй; папка с нераскрытым делом на столе, ожидающая его возвращения. Последнее зацепило особенно сильно — дело о пропавших закладчиках, которое, как я теперь понимал, было для него чрезвычайно важным. Тот самый наркоман, за которым он гнался перед аварией, являлся ключевой фигурой расследования.

«Значит, у меня теперь есть цель, — усмехнулся я про себя и тут же пожалел: смех отозвался резкой болью в сломанных рёбрах. — И не одна».

Но главное — я наконец-то понял, какая «пища» мне нужна. Не еда, не деньги, не мимолётные эмоции. Душа. Чужая душа. Это открытие обрушилось ледяным дождём, пробирая до костей. Все эти годы я был не просто скитальцем. Я был охотником. Голод, который я принимал за тоску по жизни, на самом деле был голодом по чужим жизням, по их энергии, по их сути.

И сейчас, удерживая тело Андрея, я уже начал потихоньку поглощать его. Но что-то шло не так. Обычно, вселяясь в живых на короткий миг, я чувствовал лишь поверхностный слой эмоций. Теперь же погружался всё глубже, словно в бездонный колодец. Его любовь к Кате становилась моей. Его усталость от работы — моей собственной. Я переставал быть просто квартирантом в чужом теле. Я становился им.

С каждым воспоминанием, с каждой эмоцией, промелькнувшей в сознании Андрея, во мне пробуждалась сила. Слабая, едва уловимая, но ощутимая — будто я подпитывался от самой сути его существования. Боль отступала, мысли прояснялись. Я начал осознавать границы нового тела, его привычки, страхи, даже профессиональные рефлексы. Рука сама потянулась к нагрудному карману проверить, на месте ли удостоверение. Резкое движение — и новая вспышка боли.

— Твою ж дивизию, — прошептал я сквозь зубы.

— Что случилось? — фельдшер наклонился ближе.

— Ничего. Больно. Рёбра.

— А, понял. Это нормально. Потерпи, до больницы минут десять, почти приехали.

«Что ж, — подумал я, глядя в окно машины, за которым мелькали огни вечерней Москвы. — Посмотрим, что можно сделать с этой жизнью, которая теперь принадлежит мне. А заодно разберёмся с делом — похоже, оно куда серьёзнее, чем кажется на первый взгляд».

В этот момент я почувствовал что-то странное — леденящее шевеление внутри. Будто что-то древнее и тёмное пробудилось, откликаясь на происходящее. Оно шептало: «Ты на верном пути, Элиас. Но будь осторожен. Цена может оказаться выше, чем ты думаешь».

Я сжал кулаки, ощущая прилив незнакомой решимости. Впервые за шестьдесят лет у меня появилась цель. И пусть я не знал, к чему это приведёт, одно стало ясно: моя история только начинается.

В больнице меня сразу повезли на рентген. Врачи суетились, задавали вопросы, на которые я отвечал почти машинально, опираясь на обрывки воспоминаний Андрея. Его голос, манера говорить, привычка слегка потирать переносицу, когда он нервничал, — всё это теперь принадлежало мне.

— Перелом девятого ребра справа, трещина в десятом, сотрясение средней тяжести, — констатировал врач, пожилой усталый мужчина с мешками под глазами и фамилией Круглов на бейдже. — Плюс обширная гематома грудной клетки. Ничего критичного, но лежать придётся. Минимум две недели.

— Две недели? — я попытался изобразить удивление. — А когда можно будет вернуться к работе, доктор?

Врач поверх очков посмотрел на меня как на конченого идиота.

— Тебя машина сбила, Морозов. Не велосипед. Не лилипут на самокате. Ма-ши-на, она ещё би-би делает, помнишь? Ты понимаешь, что мог вообще не встать? Скажи спасибо, что цел. Лежи и не дёргайся. Будешь геройствовать — ребро срастётся неправильно, получишь смещение, а потом — операция, спицы, месяц на вытяжке. Оно тебе надо?

Я тяжело вздохнул. В голове роились обрывки мыслей, мелькали фотографии пропавших закладчиков, лицо парня, за которым гнался Андрей. Мне не терпелось начать расследование, но тело диктовало свои условия. С переломанными рёбрами далеко не убежишь.

— Понял, доктор. Буду паинькой.

— Вот и славно, — буркнул Круглов и вышел из палаты.

Меня поместили в двухместную палату. Сосед, пожилой мужчина с загипсованной ногой, представившийся дядей Колей, сонно взглянул на меня и тут же отвернулся к стене. Я опять остался один.

Я вытащил из кармана куртки телефон Андрея, разблокировал. На экране высветилось несколько непрочитанных сообщений от коллеги, подписанного «Сидорыч»:

«Дрон, ты где? Дело стынет. Отзовись, брат, тут без тебя никак. Если это шутка, то плохая. Ну и где ты? Тебя что, трамвай переехал?»

«Ну почти угадал», — подумал я.

Я задумчиво провёл пальцем по экрану. Значит, дело о пропавших закладчиках действительно важное, и без Андрея его не распутать.

«Ну что ж, — усмехнулся я про себя и тут же поморщился от боли в груди, — раз уж я занял его тело, придётся заняться и его работой. Да и жизнью, кажется. Надеюсь, это окажется занимательным и хоть немного меня позабавит. Давно я не испытывал такого азарта».

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чужих воспоминаниях, которые теперь стали частью меня. В сознании всплывали детали: фотографии пропавших, отчёты, схемы передвижений. Андрей успел собрать немало важной информации, но что-то оставалось не до конца понятным. Что-то во всём этом не сходилось, не укладывалось в логическую цепочку, но я пока не мог понять, что именно.

И вдруг — сон. Не мой. Чужой.

Маленький мальчик бежит по парку, ловит бабочек, смеётся. Рядом женщина — молодая, красивая, с лицом, светящимся любовью. Мать. Она что-то говорит, но слов не слышно — только ощущение тепла и безопасности, которое окутывает ребёнка.

Я дёрнулся, резко открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

«Что это вообще было?» — пронеслось в голове.

Память Андрея? Но не просто воспоминание — живое, яркое, настоящее. Такое, что у меня — у меня! — защипало в носу.

Я осторожно, кончиками пальцев, коснулся этой памяти внутри себя. Она отозвалась тихим детским всхлипом, словно живое существо.

«Ты… ты что там? До сих пор? Живой?» — мысленно спросил я.

Тишина. Только моё собственное дыхание.

«Наверное, показалось», — соврал я себе и почти в это поверил. Но червь сомнения уже поселился внутри.

Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, увидел склонённое надо мной лицо — девичье. Русые волосы выбились из-под вязаной шапки, большие карие глаза опухли от слёз, губы дрожали.

Катя

Я узнал её мгновенно — по фотографиям из телефона Андрея, по его воспоминаниям, которые теперь были частью меня. Она была красива той особенной, живой красотой, которую не передать никакими снимками. Сейчас её лицо казалось бледным, испуганным, под глазами залегли тени. На ней было мятое пальто, накинутое второпях, шарф свисал до пола. Она явно примчалась сразу, как только узнала.

— Андрей! — выдохнула она. — Живой! Я думала… мне сказали… машина… Я чуть с ума не сошла! Ты понимаешь, что я три дня не знала, где ты?! Мне твой приятель только сегодня утром позвонил, сказал — ты в больнице! Я думала, всё… конец…

Она упала на стул рядом с кроватью и разрыдалась, уткнувшись лицом в мою руку. Её горячие слёзы закапали на кожу. Я лежал, не зная, что делать. Воспоминания Андрея кричали: «Обними её! Успокой! Скажи, что всё хорошо!» Но я, Элиас, чувствовал себя самозванцем, вором, который украл не только чужую жизнь, но и чужую любовь.

— Катя, — сказал я чужим голосом, стараясь, чтобы он звучал как можно мягче. — Всё нормально. Жить буду.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. Взгляд был такой пронзительный, что на миг мне стало страшно: вдруг видит, что я не он?

— Ты… ты какой-то другой, — прошептала она. — Голос изменился. И взгляд. Ты смотришь иначе, словно видишь меня в первый раз. Что там произошло?

Сердце в груди ёкнуло. Кажется, она почувствовала.

— Я просто устал, — сказал я, отводя глаза. — И голова гудит. Врачи сказали — сотрясение. Так что могу говорить глупости, не обращай внимания.

Она всхлипнула и вдруг улыбнулась:

— Ты всегда говоришь глупости. Это на тебя похоже.

Она взяла меня за руку, и я почувствовал тепло её пальцев — странное, необычное ощущение. Я вдруг остро осознал, что́ украл. Не просто тело. Не просто жизнь. Я украл у неё любовь, её будущее. Заставил разговаривать с чужим стариком, который притворяется её женихом.

— Катя, — сказал я, глядя в потолок. — Пообещай мне кое-что.

— Что? — она насторожилась.

— Если я вдруг стану вести себя странно, не так, как обычно… Ты скажешь мне, ладно? Сразу скажешь.

Она нахмурилась:

— Что за глупости? Что ещё с тобой может случиться? Ты уже в больнице, доигрался. Хватит с тебя приключений. Лучше скажи — ты матери звонил? Она же волнуется.

Я замер. Мать Андрея. Совершенно о ней забыл.

— Нет ещё, не звонил. Телефон почти сел, зарядить нечем.

— Так заряди, на! — Катя всплеснула руками, и в руках у неё каким-то образом материализовался небольшой провод. — Она же с ума сходит! Я ей вчера звонила, сказала, что ты в больнице, но живой. Она хотела приехать, я отговорила — у неё давление, куда ей через полгорода трястись. Позвони ей. Сейчас. При мне.

Я достал телефон, нашёл в контактах «Мама» и нажал вызов. Гудки тянулись бесконечно, потом щёлкнуло.

— Андрюша, сыночек? — голос в трубке дрожал. — Андрюша, это ты?

— Я, мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более похоже. — Живой. Всё нормально. Ребро сломано, сотрясение, но жить буду.

— Господи, — выдохнула она. — Я уж думала… Катя звонила, сказала — сбила машина. Я всю ночь не спала. Ты почему сам не позвонил, сынок?

— Телефон сел, мам. Прости. Я как выпишусь — сразу к тебе приеду. Обещаю.

— Приезжай, конечно. Обязательно приезжай. Я пирогов напеку. С капустой, как ты любишь.

— Договорились. Приеду, как выпишут, — сказал я и отключился, чувствуя странное тепло в груди от этой искренней заботы.

Катя смотрела на меня пристально, будто сканируя.

— Вот так-то лучше, — сказала она. — А то пропал, не звонишь, не пишешь… Я уж думала, ты меня бросил.

— Не дождёшься. Тебе ещё придётся меня потерпеть, — усмехнулся я и сам удивился, как легко это вышло — будто фраза всегда была моей.

Она просидела со мной до вечера, рассказывала какие-то новости, держала за руку. Я слушал вполуха, пытаясь запомнить каждую деталь, каждую интонацию. Если я собираюсь играть роль Андрея, мне нужно знать о нём всё. Даже то, чего он сам о себе не знает.

Когда она ушла, в палате стало тихо. Сосед похрапывал, за окном шумел осенний дождь. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как ноет сломанное ребро.

«Ничего, — подумал я. — Пара недель отдыха, и займёмся делом».

Я закрыл глаза и провалился в сон — на этот раз без сновидений.

Глава 2. След в зеркале

Первые дни в больнице тянулись, как кисель. Я лежал, смотрел в потолок и пытался привыкнуть к новому телу. Сломанное ребро ныло постоянно, напоминая о себе при каждом глубоком вдохе или неосторожном движении. Врачи кололи обезболивающее, от которого голова становилась чугунной, а мысли — медленными и вязкими.

Дядя Коля, мой сосед по палате, оказался на удивление разговорчивым стариканом. Он коротал время рассказами о шахтах, о жене, которая умерла пять лет назад, и о дочери, жившей где-то в Подмосковье и навещавшей его раз в неделю.

Я использовал это время, чтобы изучить материалы дела через память Андрея. Странное занятие — словно читать книгу, страницы которой перепутаны, а часть текста и вовсе стёрта. Я закрывал глаза и погружался в его воспоминания, выуживая оттуда обрывки информации: имена, даты, адреса, лица.

Чем глубже я погружался в расследование, тем отчётливее понимал: пропавшие закладчики — лишь верхушка айсберга. За ними стоял кто-то гораздо крупнее, кто методично убирал всех, кто мог вывести на его след.

Я восстановил хронологию.

Первое: три месяца назад исчез девятнадцатилетний парень по кличке Шустрый. Пропал вместе с крупной партией товара. Официальная версия — сбежал с деньгами. Но я, памятуя свой детективный опыт, сильно сомневался. Не тот случай. Пацан, которому ещё в армию идти, вряд ли додумался бы до такого. Да и денег при нём было не так много, чтобы рисковать жизнью.

Второе: через две недели нашли машину у реки. Пустую. С ключами в замке зажигания. Следов борьбы нет, тела нет. Словно человек просто вышел и растворился в воздухе. Андрей тогда выезжал на место, опрашивал свидетелей, но никто ничего не видел. Или не хотел видеть.

Третье: месяц назад пропал ещё один курьер — после встречи с неизвестным в кафе «У моста». Записи с камер наблюдения таинственно исчезли в тот же день. Андрей успел опросить официантку. Она описала того неизвестного: высокий, бледный, в тёмном плаще, несмотря на тёплую погоду. Глаз не разглядела, но сказала, что от него «веяло холодом».

И четвёртое: за неделю до аварии Андрей вышел на след. Нашёлся свидетель, который видел, как пропавших забирали в чёрный микроавтобус без номеров. Свидетель запомнил только, что за рулём сидел мужчина с неестественно бледным лицом. Больше этих людей никто не видел.

Ключевой фигурой в расследовании Андрея оказался Виктор Краснов — мелкий посредник и куратор, который знал слишком много. Именно за ним гнался Андрей в день аварии. Краснов должен был привести его к тому самому микроавтобусу, но что-то пошло не так. То ли Краснов сдал Андрея своим хозяевам, то ли просто запаниковал и попытался сбежать. Так или иначе, погоня закончилась под колёсами машины.

Теперь, лёжа на больничной койке, я прокручивал в голове все эти факты и чувствовал знакомый азарт. Шестьдесят лет назад я точно так же раскладывал пасьянс из улик, искал нестыковки, выстраивал версии. Это было единственное, что приносило мне удовольствие при жизни. И, как выяснилось, после смерти — тоже.

Но была одна проблема. Голод.

Он вернулся на четвёртую ночь.

Я проснулся от странного ощущения — словно внутри что-то сжималось, скручивалось, требовало. Сначала лёгкое покалывание где-то в глубине сознания. Потом — нарастающая тоска, сухость, словно меня высасывали изнутри. Я лежал в темноте, слушая храп дяди Коли, и пытался понять, что происходит.

Голод. Тот самый, о котором я почти забыл за эти дни. Он вернулся — и стал сильнее, чем когда-либо.

Я повернул голову и посмотрел на спящего соседа. Дядя Коля лежал на спине, приоткрыв рот, и мерно похрапывал. Его загипсованная нога возвышалась над одеялом, как белый монумент. В лунном свете, падающем из окна, его лицо казалось почти неживым — серым, с глубокими тенями под глазами.

И тут я почувствовал это. Голод требовал. Он не просто хотел — он приказывал. Подойди. Коснись. Возьми.

Я смотрел на дядю Колю и думал: а что, если? Всего один разок. Он старый, он всё равно скоро умрёт. Он даже не заметит. Я просто прикоснусь. Возьму немного. Только чтобы заглушить этот проклятый Голод.

Моя рука — рука Андрея — сама собой потянулась к нему. Пальцы дрожали. Я уже почти коснулся его плеча, когда внутри что-то крикнуло: «Стой, дурак! Это не ты! Это голод!»

Я отдёрнул руку, словно обжёгшись. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание перехватывало. Я сел на кровати, стараясь не застонать от боли в ребре, и уставился в темноту.

Что я едва не сделал? Я, Элиас Гробовский, детектив, честный человек при жизни, едва не стал вором душ? Я смотрел на свои трясущиеся руки и не узнавал их. Или узнавал — и от этого было ещё страшнее.

«Нет, — сказал я себе. — Нет. Я не чудовище. Я просто голоден. Очень голоден. Но я справлюсь».

Я лёг обратно, закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Голод не ушёл — он затаился, как зверь в засаде, ожидая момента слабости. Я знал, что он вернётся. Знал, что однажды могу не удержаться. Но сейчас я выдержал. А дальше — посмотрим.

На седьмой день дядя Коля разговорился. Обычно он ограничивался короткими фразами — «дай соль», «выключи свет», «сегодня опять дождь», — но в то утро его прорвало.

— Слышь, Андрюх, — сказал он, глядя в потолок, — а ты когда-нибудь под землёй бывал?

Я отложил телефон.

— Не доводилось.

— Зря. Под землёй всё понятнее. Там нет ни неба, ни солнца, ни ветра — только ты и порода. И сразу ясно, чего ты стоишь. Не приврешь, не приукрасишь. Либо ты мужик, либо дерьмо.

Я усмехнулся про себя. За шестьдесят лет бесплотного существования я тоже понял: когда с тебя снимают всё — тело, имя, привычки, — остаётся только суть. Либо ты мужик, либо дерьмо. Третьего не дано.

— У меня друг был, — продолжал дядя Коля, не дожидаясь ответа. — Лёнька. Здоровый, как медведь, и упрямый, как сто чертей. Мы с ним в одном забое работали, лет двадцать вместе. А потом обвал. Его зажало, меня отбросило. Я выбрался, а он нет. И знаешь, что он мне крикнул напоследок? «Колька, не лезь! Уходи!» Понимаешь? Не «спаси», а «уходи». Потому что знал: если я полезу, тоже завалит.

Дядя Коля замолчал, и в палате стало тихо. Только дождь шумел за окном.

— Я его не послушался, — сказал он наконец. — Полез. Вытащил. Только поздно — он уже мёртвый был. А я ногу сломал. С тех пор хромаю. Но знаешь… если бы можно было отмотать назад, я бы снова полез. Даже зная, что он всё равно умрёт. Потому что не в результате дело, Андрюх. А в том, что ты попытался. Понимаешь?

Я лежал и смотрел в потолок. Понимал ли я? Пожалуй, да. Шестьдесят лет назад я тоже не успел. Не дописал отчёт. Не сказал жене, что люблю её. И теперь скитаюсь — возможно, именно потому, что не попытался тогда, при жизни. А теперь пытаюсь здесь.

— Понимаю, — сказал я. — Спасибо.

Дядя Коля хмыкнул и отвернулся к стене. Разговор был окончен. Но его слова остались — засели где-то глубоко, рядом с ноющей болью в боку.

Утром я попытался заглушить Голод подручными средствами. Читал медицинские карты — чужие истории болезней вызывали слабый отклик. Разговаривал с дядей Колей — старик жаловался на жизнь, и это немного помогало. Даже смотрел новости по старому телевизору, висевшему под потолком на двух ржавых креплениях. Но всё это были крохи. Мне нужно было нечто большее. Нужен был настоящий источник.

Я понял это отчётливо, когда Голод вернулся на пятую ночь, ещё сильнее. Я лежал и смотрел в потолок, а перед глазами стояло лицо Краснова — его бегающие глазки, его трясущиеся руки. Он был виновен. Он был частью всего этого. Он заслуживал наказания. А я… я мог его наказать. И заодно — утолить Голод.

Это было ужасно. Я не просто хотел есть. Я начал выбирать тех, кого буду есть. Тех, кто, по моему мнению, этого заслуживал. Кажется, я становился судьёй и палачом в одном лице. И самое жуткое — мне это начинало нравиться.

«Я должен понять, как это работает, — подумал я на шестой день, глядя, как дядя Коля ест склизкую больничную кашу. — Должен понять правила. Иначе Голод сожрёт меня самого».

Я закрыл глаза и попытался разобраться в ощущениях. То, что я чувствовал, когда тянулся к дяде Коле, — это было желание взять. Забрать чужую боль, страх, воспоминания. Насытиться ими. Я уже делал это — с эмоциями прохожих, когда был бесплотным. Но то были крохи. Здесь, в теле Андрея, я мог взять больше. Гораздо больше.

Но было и другое ощущение. Когда я вселился в Андрея — я не взял ничего. Я просто занял его место. Я впитал его последние мысли и эмоции, но не как хищник, а как наследник. Я не опустошил его, я сохранил его внутри. Это было не «взять», а «принять».

«Значит, есть два пути, — подумал я. — Взять — это насилие. Это насыщает, но что-то забирает у меня самого. Выкачивает остаток человечности. А принять — это сохранить. Но для этого нужна добровольная жертва. Или пустое тело».

Я открыл глаза. Дядя Коля смотрел на меня с любопытством.

— Ты чего там, Андрюх? Молишься, что ли? Глаза закрыл, губами шевелишь. Не ссы, не помрёшь.

— Ну типа того, — усмехнулся я. — С богом беседую, вдруг ответит.

— Ну-ну, — хмыкнул он. — Только не забудь потом со мной поделиться, чего он там тебе сказал. А то мне тоже интересно.

Я пообещал ему всё рассказать и отвернулся к стене. Правила были понятны. Почти. Оставалось только решить, как применить эти знания на деле.

На десятый день меня выписали. Круглов, пожилой усталый врач с неизменными мешками под глазами, долго что-то объяснял про покой, про то, что нельзя поднимать тяжести, про повторный рентген через две недели. Я только кивал и соглашался, а сам уже прикидывал маршрут до квартиры Краснова.

— И запомните, Морозов, — сказал врач напоследок, строго глядя на меня поверх очков. — Никаких физических нагрузок. Ребро срастётся, но если будете геройствовать, получите смещение. Тогда — операция и месяц на вытяжке. Оно вам надо?

— Понял, доктор. Буду себя носить, как хрустальную вазу.

— Всё-то тебе хихоньки да хахоньки. Шуруй отсюда уже.

Выйдя из больницы, я вдохнул холодный осенний воздух и тут же закашлялся — лёгкие обожгло, ребро отозвалось тупой болью. Москва встретила меня моросящим дождём, серым небом и привычным равнодушием прохожих. Никто не смотрел на меня. Никому не было дела до человека в помятой куртке, только что вышедшего из больницы. И это было хорошо.

Я достал телефон Андрея, нашёл в заметках адрес Краснова. Старая однушка на окраине города, доставшаяся ему по наследству от двоюродной тётки. Не знаю, появится ли он там, но стоит попробовать. Больше зацепок у меня не было.

Добираться решил на метро. Каждое резкое торможение поезда отдавалось болью в боку, и я стоял, вцепившись в поручень, пережидая. Вышел на станции, огляделся. Типичный спальный район: панельные многоэтажки, облупившаяся краска, редкие деревья с пожухлой листвой. Во дворах — старые «Жигули» и ржавые, чуть покосившиеся гаражи. Воздух пах сыростью и жжёными листьями.

Дом Краснова оказался обветшалым строением с потемневшими от времени стенами. Подъезд встретил меня запахом кошачьей мочи и сырости. По углам — следы недавней побелки, светло-зелёная меловая краска, которая не улучшала вид, а, наоборот, удручала. Впрочем, надо признать, было чисто: вымытые полы, относительно свежая штукатурка. Этому клоповнику не помешал бы капитальный ремонт. Ну или снос, на крайний случай.

Лифт, очевидно, не работал. Пришлось подниматься пешком на третий этаж. К середине лестницы я уже тяжело дышал, а сломанное ребро напоминало о себе при каждом шаге. Я остановился на площадке второго этажа, привалился к стене, переводя дух.