Предания в приданое
Приданое
И лета многие
Как вечные печали.
Мой дом и сад
Зовут уйти ко сну,
Где шьёт мне платье мама…
Чай, отчалю
В её
Пятьдесят первую весну?
Шьёт платье подвенечное
на счастье.
Пусть дочке — грёзы,
Радужные сны.
Себе же —
покаянье и причастье.
И долг — дожить
До будущей весны.
Но пролетели вёсны,
как виденье.
Уж я как мать…
Карманы теребя:
«От бабушки —
великое терпенье —
Храни, мой сын,
Прощая и любя».
Мамина яблоня
Деревья как люди. Больше, чем люди.
Помню, как дядя Коля, мамин брат, принёс два яблоневых саженца: одна яблоньки с зелёными, а другая — с красными плодами. Зелёную решил подарить нам, а красную оставить себе.
Выросла в нашем саду яблонька и дала первые плоды — бордово-красные, плотные, сочные. Перепутал, значит, дядя. Негодовал, бубнил под нос приговаривал, мол, как так вышло…
Яблоки могли храниться всю зиму. Не один год они украшали новогоднюю ёлку…
Но не стало дяди Коли — и яблонька погибла. Сломал пополам её крону сильный ветер. «Эх, и жадный же ты, братец», — упрекнула покойника мама. И посадила другую яблоньку. Тоже с красными и сочными яблочками, но раннюю.
Пять лет прошло — и новая яблонька начала плодоносить. Срок небольшой, но мама не дожила, яблочка со своей яблоньки и попробовать не успела. Нет, не забрала с собой… Всё нам оставила.
Так ведь и при жизни всё было… Детям и внукам всё лучшее, красивое и вкусное. Радость мамы как будто в том и радость, чтобы её целиком «родненьким» передать, не надкусывая, не надламывая. Поделиться можно по-братски, а по-матерински — всё целиком отдать. Я раньше не могла понять, почему мама моим обновкам, как собственным, радуется, почему она отказывает себе в малом, а мне, уже взрослой, то платье, то туфли — в подарок со своих «пенсионных». Как-то она сказала, что в молодости мечтала, чтобы у неё под каждое платье были свои туфельки. Так в её жизни не случилось. Одни единственные стоптанные туфельки, а платья — те, что сама себе шила-перешивала. Но любуясь подаренными мне нарядами, говорила: «Носи, дочка, а я радуюсь, как будто сама ношу».
Так вот эта яблонька с красными плодами — мамино наследство и завещание. При жизни мама попросила, чтобы я ей яблочки на Яблоневый Спас приносила. Она верила в легенду о том, что в этот день некрещённым младенцам дают яблочко покушать. Меня и братьев она на ноги поставила, воспитала, сил и любви не жалея. А на сестрёнку сил, видимо, не хватило, не дала ей на свет появиться… Но разве можно мне судить? Каждый год под праздник ношу плоды в храм: «Угощайся и ты, моя нерождённая сестрёнка». Конечно, это всё мамины или бабушкины сказки, но традиция угощать и живых, и мёртвых сочными плодами прижилась.
Прижилась и яблонька в моём саду. Щедрая и заботливая, как мама. Потому и дорог мне дом, и расстаться с ним не смогла после её ухода. Думала сначала продать-обменять, но как я без живых и разумных существ буду, которые меня понимают без слов? Кошки, собаки, птицы, ёжики… Но самые разумные и мудрые — деревья. И первое божество среди них — мамина яблоня. Я с ней, как с мамой, говорить могу. А однажды она меня удивила так, как никто из простых смертных не удивлял.
Мой дом всегда открыт для родных и друзей. Так было всегда и до меня. Сколько себя помню, гости — всегда в радость. Чем богаты — тем рады. Угостить всегда было чем. Родные, двоюродные, троюродные, соседи, друзья — дом вмещал всех, и как будто не было трудных лет, наоборот, в трудные периоды жили кучней и радостней. Москвичи, ярославцы, харьковчане — все вместе мы плоды одного большого дерева, наверное, тоже яблони, ведь русская пословица-то о ней: «яблоко от яблони…»
Без родителей на моём участке места для отдыха стало больше, чем места для труда. Уже нет привычной картошки, которую по традиции надо было сажать весной и выкапывать осенью, зато появился мангал — и он, можно считать, — очаг дружной семьи. В конце марта — мой день рождения, в начале октября — мамин. Традиция приезжать весной и осенью сохранилась у моих братьев. Такой земледельческий цикл получается, как у языческих предков. Через костёр, правда, не прыгаем, но чучело Масленицы иногда сжигаем. Впрочем, это скорее шутки ради.
Однажды в сентябре мы сжигали обрезанные ветки. Костёр полыхнул и задел живую ветку маминой яблони. Я вскрикнула, как будто обожгли меня. Костёр быстро затушили. Но что станет с яблоней?
В октябре мы снова собрались с братьями вместе. Печаль и радость — иногда не различить. Шестое октября — мамин день рождения. Встреча с родными — всегда в радость, а причиной осенней встречи всегда была и осталась мама. Я загляделась на яблоню. И вдруг увидела, что на ветке, нечаянно опалённой месяц назад костром, белеют цветы. Подошла ближе к яблоне, никому ничего не говоря… Действительно, снизу до верху вдоль одной ветки зацвели цветы! Какая жажда Жизни! И день в день! Опалённая Купина! Птица Феникс! Это не сказка и не миф! Это чудо. Объяснить чудо невозможно. Мама точно говорила с нами. Радуясь вместе с нами, прощая обиды, нашла силы выкрикнуть, выплеснуть своё благословение, невыразимое словами. Цветы на опалённой ветке — как знамение.
Позже отшумевшая во всю мощь ветка, конечно, погибла. И её тоже пришлось обрезать, чтобы дать жизнь молодым побегам. Катись, катись, наливное яблочко, по серебряному блюдечку… Живи, говори с нами, мамина яблоня…
Памяти мамы
Смиряется строптивая душа,
И сердце просит воли и покоя…
А жизнь в своей основе хороша,
Когда ты знаешь, что это такое:
Прислушиваться, вздрагивать, вставать,
И в пригоршни нести живую воду,
Поить с ладоней ближнего — и ждать
Пасхальных дней в ненастную погоду.
Во тьме молиться — и благодарить
Жизнь на пределе, что прерывно дышит
Единым небом — и огонь дарить,
Предсмертную агонию не слыша…
…И не жалеть лампадного огня,
И теплить губы шёпотом родимым.
И никого на свете не виня,
За упокой — на сердце выжечь имя.
К яблочкам
Младо — зелено — в пятнах, в трещинах —
мне доверено, мне завещано…
Здравствуй, племя! от яблочка — семя,
как от яблони — яблочко — в блюдечко
с голубою каёмочкой катится —
вкруг по кромочке время пятится…
Всё уладится, да всё сбудется…
А случайное — позабудется:
не бытийное, не заветное —
худосочное да запретное —
сгинет в омутах — пропадёт!
Чудо-яблонька подрастёт!
Племя гордое, непокорное,
племя дерзкое, племя вздорное,
с чёртом водится, с лихом знается,
да и по ветру всё шатается —
но на слове-то — честном! — зиждется…
Перебесится! — соком выжмется…
И не тем пусть аршином меряно,
на иные весы положено, —
но во времени не потеряно!
И от Рода всё — всё ж хорошее!
На столе — пироги да яблоки —
славно будет всё!.. Словно я была…
Ромашки для папы
Был предпоследний день весны. Во дворе белели крупные головки ромашек. Отец срывал их и бросал нам в открытую форточку. Мы с мамой сидели на диване под окном и разговаривали. Цветки летели в окно, как мотыльки — и прерывали нашу вечернюю беседу. Отец смеялся: «Моим любимым девочкам». Меня это забавляло. Маму — злило, тем более что «отрывать головки ромашкам — это же варварство!». «Рви хотя бы с ножками, чтобы в вазу можно было поставить», — пыталась мама угомонить разрезвившегося отца.
Это был его последний вечер. На следующий день, вернувшись с работы домой, я застала маму в чёрной косынке. Сердце отца внезапно остановилось. Случился второй инфаркт. Не дожил отец до нового лета.
Всё самое тёплое, что осталось в моей памяти об отце, — это ромашки и сентиментальное «моим девочкам». Не помню, чтобы отец когда-либо раньше дарил цветы мне или маме… Как будто прощался, одаривая нас нерастраченной нежностью.
Однажды, задолго до болезни, отец полусерьёзно-полушутя сказал мне: «Когда умру, не трать деньги на цветы, дочка. Пройдись по лугу — нарви полевых ромашек и принеси мне на могилку».
После смерти родителей жизнь как будто поменяла русло. Сегодня до родительских могилок ходит маршрутка. Через луг с ромашками уже забыта дорога, заросла тропинка. Но язык ромашек — это тот язык, на котором мы с отцом говорим. Посадила их во дворе и у отца на могиле. Они по-отцовски кивают головой, соглашаются со мной. Никогда «любимой доченьке» не перечат…
2026
За любовь
У печали синие глаза.
У тоски бездонные глазницы.
На краю у мира — чудеса…
Вздрогнули испуганно ресницы.
Встрепенулись стаи райских птиц.
Зазвенели, заиграли струны:
Череда родных, нетленных лиц
Заглянула в сон мой полнолунный.
И сидим мы за одним столом
(Не пойму, кто жив, а кто далече):
Баба Аня, маменька с отцом…
Льется смех, и не смолкают речи.
Радостью исполнены сердца.
И полны, и подняты бокалы.
Не бывает у любви конца!
На краю земли — её начало.
Пробуждение
Сыну
Но как могу тебя я не любить,
Ведь плоть от плоти — ты мое творенье.
С тобой как вновь я начинаю жить —
Моя душа, мое сердцебиенье.
Во мне ты дышишь, ходишь, говоришь —
Уже ты начинаешь мерить вечность.
А если ты в минуту эту спишь —
Благословенна детская беспечность.
Я мысленно склоняюсь над тобой.
Спи, Ангел, не тревожься, тише, тише…
Все, что тебе завещано судьбой,
Я в снах твоих, как на ладони, вижу.
Мы все идем по Млечному Пути
К своим истокам, к своему Началу —
К той колыбели, где в ночной тиши
Нас, нерожденных, матери качали.
Ещё во мне ты, плод моей души.
И дух от духа — Божие творенье.
Мой Ангел, просыпаться, не спеши.
Побудь моим еще одно мгновенье…
Летняя грёза
Мне было обещано жаркое лето,
Лазурные выси, зеленый простор…
Волною, лавиной — за песней неспетой —
Теснился предчувствий нахлынувших хор.
Все пело о солнце и грезило летом.
Фотонами света лучилась душа.
И в дымке — в наряд подвенечный одета —
Палящая грёза была хороша!
Она проплывала над лугом и пашней,
Плескалась в рассветах, ныряла в закат…
Грядущим горела — и все во вчерашнем
Забыла: меня и дорогу назад.
Благовещение
Над моею крышей аист вился,
Облаком клубился в вышине…
Одинокий — в небе — ты мне снился…
Твой полёт я прервала во сне.
Думала, что голубя гоняла —
Рассекала воздух звонко плеть.
Я тебя, мой аист, не узнала:
В небе не сумела разглядеть.
Поломала трепетные крылья,
Приучила брать с моей руки…
Погибаешь, птица, от бессилья?
По-собачьи плачешь от тоски?
Что ты: мое раненое сердце?
Моя совесть? Или просто — тень?
Странно, мы с тобой единоверцы…
По-собачьи — в душу — смотрит день.
7 апреля 2007
В стихах о пирогах
Я сегодня встала с петухами,
Чтобы в доме пахло пирогами,
Чтоб послушать, как поёт мой домик,
Как сопит в подушку чудный гномик,
Чтоб в его короткий вкрасться сон,
Чтоб спросонья улыбнулся он…
Сладким, прямым запахом корицы
Снова воскресенье будет длиться…
Стук в окно — и гости на порог —
На столе мой яблочный пирог.
И до самых крайних петухов
Нет минуты праздной для стихов.
Ахиллесова пята
Ведь даже у Ахиллеса
Есть слабое место на теле…
А мы ищем мелкого беса…
(Хотели мы — не хотели…)
Кто яблоко бросил раздора?
Троянским конём кто шагает?
А Гектор не просит пощады.
Он честно в бою погибает.
Нечестно роптать и глумиться.
И гимны тебе — Агамемнон!
Но сон жуткий длится и длится…
Нет музыки, замыслов, тем, но…
А если всего лишь проснуться?
До края дойдя преисподней,
Себя ущипнуть — и очнуться!
На что ты действительно годен?
Признаться, мы все голопяты,
И мать — оберегом и раной…
И каждый из нас виноватый,
Что жизнь стала страшной и странной.
И в каждом из нас — свет и тени.
И реквиемы, и клаксоны…
Но ждёт всех потерянный остров
Калипсо, забытый и сонный…
Письмо сестре в лето
Я тебе не напишу —
заблокирована зона.
Птичий (слышишь? — не дышу…)
Слог, умолкнуть обречённый?
Достучаться б до небес!
Мы ж ещё не в преисподней!..
Только зачарован лес…
Отменяется «сегодня».
Отменяется «сейчас».
Выдох — вдох! А где ж «tomorrow»?
Реверс! Разворот! Атас!
«Гори ясно, горе-море!»
«Yesterday… Oh, I believe…»
Мишка ласковый взлетает…
И сжимается эфир…
А под ёлками не тает…
Вот вчера…
— А что вчера?
— Помнишь, вместе мы спевали
«Подмосковны вечера»…
— И горилку попивали…
И на суржике — смеясь —
от заката до рассвета…
PS. Курский соловей проворонил красно лето.
30.03.2022
О листе опавшем
Ты сказала, что уедешь к морю,
Чтобы жить в достатке и тепле…
Я один хранить останусь горе
На родной, озябнувшей земле.
Весь останусь в промелькнувшем лете,
В снах цветных — на тёплом берегу…
Знаю, мы давно уже не дети…
Я ж тебя, как юность, берегу…
Пресыщаясь южными дарами,
Ты не бросишь взгляд за окоём…
И забудешь, как семью ветрами,
Был тобой и морем опьянён…
Но когда вспорхнёт листок последний
За моим несолнечным окном —
Ты сорвёшься, прилетишь, приедешь…
Жизнью будешь, а не долгим сном!
Там, где в окна смотрят только ели,
Море слёз — солёнее вдвойне…
Станешь сожалеть под вой метели
О листе опавшем, обо мне…
2022
Про Лукоморье, настоящих мужчин и хорошего дедушку Ленина
Рыльские хроники
В Рыльских хрониках с лета 2007 по лето 2010 запечатлены фантастические впечатления автора от реальных событий и встреч.
Спустя годы, в череде которых водоразделом стало лето 2024 года — между «до и после» — минувшее кажется мифологией. Но это не воспоминания, а живое свидетельство о мирной эпохе, где быль и небыль сотканы в лоскутное одеяло, и похожая на сказку быль о мирных людях-«хоббитах».
Посвящаются жителям милого сердцу города, в который привычно и естественно возвращаться каждое новое лето. Так было. И пусть так будет!
«Щёрсовы кулички»
Занесло нас в тридевятое царство, к чертям на кулички…
Хозяина зовут Петром Алексеевичем. «Как царя» — отложилось ассоциативно в памяти. Адрес: Щорса, 13. «Иногда с ошибкой пишут: через «Ё», — смеётся Петр Алексеевич. Удивительная магия имён и чисел.
«Во всю Ивановскую»
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.