Бесплатный фрагмент - Предстояние

Печати и подписи

Глава 1

— Вера Николаевна, кто у нас первый по списку?

— Доброе утро, Виктор Андреевич. Добровольное завершение. Женщина. Уже здесь. Позвать?

Виктор отпустил клавишу селектора и взял в руки планшет.

На экране отображался чек-лист опросника — чёрные буквы на белом фоне. Виктор пробежал глазами описание задачи:

«Задача №100. Протокол милосердного завершения. Кравченко Елена Владимировна, 42 года. Вербальный опрос. Анализ. Подтверждение валидатора».

Стандартная карточка Реестра. Слева — зелёная полоса допуска:

«Все условия выполнены. Противопоказания не выявлены».

Справа — три иконки: биометрия подтверждена, заключение психиатра, период ожидания (90 дней) — завершён. Внизу мелким серым шрифтом:

«Линза терапевтическая, режим 7, назначена 14.08.2081, лечащий врач: [скрыто]».

Виктор не стал разворачивать строку.

Он посмотрел в окно.

За окном стояла ноябрьская темнота, восемь утра. Но кабинет, напротив, заливал яркий холодный матовый свет. В кабинете было уютно — всё как любил Виктор. «В японском стиле, — подумал он. — Меч на стене и бамбуковая циновка на полу, остальное — лишнее». Циновки и меча, понятное дело, не было. Но стол и шкаф оставались девственно чистыми. Только сектор и планшет. Случайный посетитель решил бы, что кабинет пустует.

На столе остывал кофе. Виктор взял его в коридорном автомате. Горячее пойло слегка отдавало растительным жиром, но было бесплатным.

Он зевнул. Пора приниматься за работу. Сотое дело за неполные два года в новой должности. Небольшой производственный юбилей. Значимая веха в личном деле и фактор, прямо влияющий на рейтинг.

— Зовите, — сказал он в селектор. — И досье.

Дверь открылась через минуту.

— Можно? — спросила Вера Николаевна.

Она вошла в кабинет с папкой в руках и пропустила женщину средних лет. Положив папку на край стола, секретарь повернулась к пациентке.

— Елена Владимировна, чай? Кофе?

— Спасибо, нет.

— Виктор Андреевич, если что-то ещё нужно…

— Всё в порядке, спасибо. Досье когда передали?

— Вчера по трубе пришло. Я утром подтвердила.

— Хорошо. Спасибо. Там если Глеб придёт — маякните мне по селектору.

Вера Николаевна кивнула и вышла.

Отставив кружку, Виктор взял планшет и спросил:

— Елена Владимировна Кравченко?

— Да. Я на анкетирование.

— Прошу, — сказал Виктор и указал стилусом на стул. — Садитесь. В кабинете ведётся запись. Меня зовут Виктор Андреевич. Сейчас я задам вам обязательные вопросы: личность, свободная воля, понимание процедуры, отсутствие давления. Всё по процедуре. Если посчитаете вопрос некорректным или захотите остановиться — говорите об этом сразу. Готовы?

— Да.

— Начнём. Сначала формальности. Фамилия, имя, отчество?

— Кравченко Елена Владимировна.

— Дата, место рождения? Полных лет?

— 17 июня 2039 года. Москва. 42 года.

— Идентификатор в реестре номер … — Виктор озвучил последовательность цифр, — принадлежит вам?

— Да.

— Хорошо. Теперь к делу. Вы понимаете, где находитесь?

— Да. Это полиция. Финальное анкетирование. По направлению медбота.

— Вы понимаете суть процедуры, на которую проходите анкетирование?

— В полной мере. Это финальный опрос перед добровольной эвтаназией.

Виктор улыбнулся. «Хочешь ввести новый термин — делай его коротким», — подумал он. Он мельком взглянул на пожелтевший баннер на стене. С плаката смотрела молодая пара в белых халатах. Корпорация «Древо жизни», «Будь среди первых!». Плакат напечатали прямо на стене, сорвать его было невозможно. Только закрасить. Виктор перевёл взгляд на пациентку.

— Верно. Но термин устарел. Процедура сейчас называется «Милосердное завершение». Анкетирование нужно для финального подтверждения. Скажите своими словами, как понимаете: что произойдёт после финального подтверждения?

— Мне проведут процедуру, и я умру.

— Верно, — отвечал Виктор и параллельно ставил пометки в планшет. — Вам разъяснили иные доступные способы лечения и финализации? Терапия? Судя по карте, вы абсолютно здоровы. Ваш выбор окончателен?

— Да. Я решила покончить с этим. Мне неинтересно это продолжать.

— Что вы имеете в виду? — Виктор поднял глаза. — «Это» — это что? Что продолжать?

Женщина спокойно смотрела ему в глаза.

— Я больше не хочу жить, — сказала она глухим голосом. Её глаза не выражали никаких эмоций. — Бесконечная глупость. Я устала и не вижу смысла ни в чём, тем более — в своём существовании.

Виктор ждал продолжения, но его не последовало.

— Понял, — ответил Виктор и сделал пометку. — Вернёмся к этому позже. Заявление о завершении подали вы лично? Кто-нибудь предлагал вам подать это заявление? Просил? Угрожал?

— Заявление я подала лично по своей воле. Никто не просил меня об этом и не угрожал.

— Ваше решение не связано с извлечением выгоды? Страховка? Наследство? Обещание третьего лица?

Женщина отрицательно помотала головой.

— Нет, не связано. Я им звонила. Они оплатят процедуру, так мне сказали. Но жизнь я не страховала, ну и всё такое.

Виктор внимательно посмотрел на Елену.

— Елена Владимировна, подумайте, не отвечайте быстро. Есть ли человек, который может получить материальную выгоду после вашей смерти?

Елена ответила сразу.

— Нет, скорее наоборот. Но мне это безразлично.

— Долги? Иные обязательства? Это является стоп-фактором.

— Нет. Вы можете посмотреть в системе. Я закрыла последний кредит несколько месяцев назад.

Виктор проверил. Да, так и есть.

— Вы знаете, что не можете отказаться от донорства по итогам процедуры? Вас это устраивает.

— Мне всё равно.

Виктор посмотрел на часы. «Вроде всё чисто. Так, добиваем по родственникам, ещё раз о причине, и можно подтверждать». Он свайпнул почти заполненный чек-лист на последнюю страницу. И тут его брови приподнялись.

— Стоп. Не понял. Елена Владимировна. У вас же несовершеннолетний ребёнок. Это, конечно, не стоп-фактор. Но я обязан выяснить, как будет организована его дальнейшая судьба. Если ответ меня не устроит — мне придётся передать дело в опеку.

— Посмотрите моё досье в папке. Там заявление моей сестры с визой опеки. Они сказали, что на бумаге тоже можно.

— Ок, давайте посмотрим.

Виктор раскрыл досье.

Папка — стандартная форма «Д-7», серый картон, на обложке штамп «Оригинал. Хранить 75 лет». Внутри распечатка из реестра, заключение опеки, психиатра (два листа, две подписи, две печати), справка о страховом покрытии, опекунские документы. Каждый лист — с водяным знаком и QR-кодом внизу. Бумага ещё пахла принтером.

Он начал листать документы опеки. Это было его первое дело с несовершеннолетними. В его небольшой практике процедуру заказывали либо одинокие, либо люди с уже взрослыми детьми. «Чем занимаются в опеке? — подумал он. — Собрали целый гербарий детских фоток, рисунков, заключений. Где моё, кстати? А, вот. — Он вытащил нужную форму и пробежал её глазами. — Угу. Вижу. Все родственники в курсе. Виза на месте. Стоп. Так это второй? Они эту пачку смотрели вообще?»

Виктор испытующе посмотрел на Елену.

— Интересно. Елена Владимировна, визу вижу. Но тут написано, что это второй ребёнок. Первый погиб. Как давно это случилось и при каких обстоятельствах?

— Авария. Год назад. Я вела машину. Моей дочери было три года. Я не пристегнула её. На перекрестке в нас врезалась другая машина. В заднюю дверь, где она сидела.

Виктора поразил её спокойный тон. «Что-то с ней не то. Или она темнит, или просто нездорова. Но отвечает быстро, непохоже, что под седативными».

— Как её звали?

— Александра.

Елена ответила быстро, но Виктор успел заметить. По её щеке пробежала тень судороги.

— Вы испытываете боль? Ваше решение продиктовано болью от потери ребёнка?

— Нет. Сначала да, я страдала. Потом прошла курс терапии с линзой и боль ушла. Если бы не это — я наложила бы на себя руки. Я не могла ни есть, ни пить. Вина раздавила меня.

— После терапии боль ушла?

— Да, вся боль исчезла. Я смогла абстрагироваться. — Елена произнесла эту фразу тем же тоном, каким до того называла дату рождения.

«Может, у неё амнезия?» — подумал Виктор.

— Вы помните детали? Точнее так: вы помните всю последовательность событий до и после аварии? Есть ли лакуны в памяти? Нет ли воспоминаний, вызывающих сомнения или вопросы?

— Нет, я помню всё. Всю жизнь, все события.

— На ваш взгляд, принятое вами решение продиктовано логикой или эмоциями?

— Я же сказала в самом начале. Я проанализировала свою жизнь и решила выйти. Мне неинтересно продолжать.

— Тогда поясните: вы говорите, что чуть не наложили на себя руки. То есть вы понимаете, что это был бы страшный выбор. Но теперь вы сами пришли на процедуру. Вы не видите противоречия?

— Нисколько. В тот момент я не могла выбирать. Я была словно загнанный зверь. Я не могла нормально соображать. А сейчас мой ум свободен, и я делаю осознанный выбор. Противоречия нет.

«Нет времени дискутировать с ней. Заскучала, как многие. Формальная логика есть. Но ребёнок?» — пронеслось в голове.

— Понял вас, Елена Владимировна. Я часто сталкиваюсь с подобными формулировками. Но второй ребёнок? Вы не чувствуете ответственности за него?

— Я понимаю, о чём вы говорите. Я всё устроила. Моя сестра о нём позаботится. Она его любит.

«Заключение психиатра. Если его нет — я её заверну».

Виктор молча просмотрел на планшете назначенный и пройденный курс лечения. Всё было в норме. Единственной непонятной деталью оказалась модель применённой линзы. Ему ещё не встречался этот номер. Виктор взглянул на висок Елены. Её линза находилась на месте и была почти такой же, что у него. Правда, с другим диодом. «Гражданская модель», — подумал он и снова уткнулся в планшет.

«Где заключение психиатра?»

В данных планшета форма осмотра психиатра отсутствовала. Стоял зелёный флажок согласования, но само заключение отсутствовало.

«Так, если в досье его нет — на выход», — подумал он и начал рыться в досье.

Белоснежный бланк с заключением психиатра лежал в папке первым. Виктор потянул бланк на себя. Из папки на стол с тихим шорохом выпал детский рисунок. Виктор отодвинул рисунок и досье. Вчитался.

«Хм, всё четко, показания подтверждены психиатром. Двойной контроль, две подписи. Так, сверю-ка я хеши». — Виктор быстро сверил цифры в планшете с цифрами на бумаге.

«Всё бьётся. Нужно принимать решение. Глеба Егорыча бы спросить. Да его нет ещё. Ладно».

Его взгляд привлёк рисунок сына Елены, лежащий на столе. На нём неумелыми детскими каракулями были нарисованы три больших дома. На фоне домов стояли женщина, мальчик и маленькая тень с бантиками. Все стояли рядом. Мальчик и тень держались за руки. «Странный рисунок для ребёнка, — подумал Виктор. — Почему тень? И никто не улыбается. Но я не спец по детской психологии. Может, тут всё норм». Его что-то напрягало в этом рисунке, но он не мог понять что.

— Это нарисовал ваш сын? — поднял глаза Виктор.

— Да, — ответила Елена. — Это его рисунки. Я принесла все. Они понадобились для опеки.

— На рисунке вы?

— Да, дети всегда рисуют то, что видят рядом.

Виктор уже не смотрел планшет. Он смотрел только на Елену. Она сидела спокойная как изваяние и доброжелательно смотрела на него.

— Ваш сын в данный момент живёт с вами?

— Нет. Он сейчас с моей сестрой.

— Вы говорили с ним о своём решении?

— Да. Но он, к сожалению, плохо это перенёс. Я пыталась объяснить ему так, чтобы он понял. Постаралась адаптировать свою позицию до уровня его опыта и развития. Но у него начались психологические проблемы, и мне пришлось отвезти его к сестре.

Виктор перевёл взгляд с Елены на свой ботинок и устало потёр переносицу. Женщина молчала. Через секунд десять он снова посмотрел на неё и спросил:

— У вас есть родственники, кроме сестры и сына? Они в курсе?

— Я одна. Ну только если бывший муж. Он в курсе.

— Почему вы не отвезли ребёнка к отцу?

— Мне кажется, что моя сестра сможет дать ребёнку лучший старт. Она хорошо зарабатывает.

Виктор помолчал несколько секунд и спросил:

— Как ваша сестра и ваш бывший муж отнеслись к вашему решению? Они не пытались повлиять на вас?

— Пытались, но не в сторону решения. Они оба пытались меня отговорить. Им обоим кажется, что со мной что-то произошло в процессе терапии.

— Что они имеют в виду?

— Ничего конкретного. Обычные домыслы. Много эмоций. Я пыталась объяснить логику решения каждому из них, но они не услышали меня.

— А что за домыслы?

— Я не хочу об этом говорить. Это может повлиять на их рейтинг. Я бы этого не хотела.

«Пора заканчивать, — устало подумал Виктор. — Я не врач. Психиатрия — не моя ответственность. Заключение есть, документы в порядке. Формально не придерёшься. Ладно».

— Елена Владимировна, я задам вам последние вопросы, и мы закончим. Вы готовы?

— Да.

— За время нашего разговора ваше решение изменилось?

— Нет.

— Вы хотите, чтобы я зафиксировал в протоколе сомнение, возражение или просьбу?

— Нет.

— И наконец. Вы окончательно подтверждаете факт того, что решение о прохождении процедуры Милосердного завершения приняли свободно, осознанно и это не связано с давлением на вас третьих лиц?

— Подтверждаю.

— Зафиксировал. Одну минутку.

Виктор инициировал алгоритм подписания. Загорелся диод камеры. Он подставил зрачок под сканер, и на планшете сгенерировалась форма. Белый лист, текст над строкой подписи: «Настоящим подтверждаю, что волеизъявление субъекта проверено в соответствии с регламентом МЗ-7 и протоколом милосердного завершения (ред. 2079). Оснований для отказа в регистрации не выявлено». Ниже — поле для стилуса. Ещё ниже — серым курсивом: «Внимание: данное подтверждение является финальным и не подлежит отзыву. Убедитесь, что пациент в полной мере понимает суть процедуры и его решение не изменилось в процессе опроса. Подпись должна соответствовать картотеке».

Виктор взял со стола стилус и, цокая кончиком, изобразил сложную завитушку на электронном бланке. Планшет громко пискнул, и на экране высветились зелёные цифры номера. Всё, работа окончена. Номер присвоен. Дело закрыто. В его части точно.

— Всё в порядке. Процедура согласована. Вы можете обратиться в любой медицинский центр. У нас на шестом этаже тоже есть лаборатория Корпорации. У вас остались ко мне вопросы?

— Нет, спасибо. Я могу идти?

Виктор собрал бумаги в папку и протянул её Елене.

— Да, конечно. Отдайте, пожалуйста, досье секретарю. Хорошего дня.

Дверь закрылась. Виктор потянулся и посмотрел на часы. Полчаса. Нужно ускориться.

Он отлепил от виска линзу и положил на стол. Самая простая модель — для должностных лиц пятого уровня допуска — круглая, размером с фалангу мизинца, она тускло светилась синим. На внешней стороне были две точки — синий диод и зелёный логотип производителя. На внутренней стороне — серийный номер и гравировка «не передавать». Когда Виктор отлепил её от виска, кожа под ней оказалась чуть влажной, а мир на секунду стал громче. Знакомо нахлынули неприятные мысли и эмоции, которые она заглушала. «Жаль пацана», — пришла первая мысль, а за ней потянулись другие, с которыми он безуспешно боролся последнее время. «Чем мы здесь занимаемся? Кому это нужно? Сколько мне ещё здесь кресты зелёнкой на лбах рисовать?» — тоскливо подумал Виктор.

Он помассировал виски и усилием воли попытался прекратить внутренний диалог. Линзу обратно надевать не хотелось. Ему удалось переключиться.

«Она как будто под веществами, — думал он. — Но все коды зелёные. Психиатр, опека, терапевт, прочие. Медбот только собрал маршрут; за решения отвечали люди. Подписывали люди. Не я первый в этой цепочке. По идее, конечно, нужно было её завернуть. Ладно, зайду сегодня к Глебу. У него практика богатая, расскажет, что и как в таких случаях делать».

Виктор посмотрел вниз и увидел на полу рисунок ребёнка Елены. Тот, видимо, слетел со стола. Он, не глядя, поднял рисунок и сделал шаг к двери, чтобы отдать секретарю, но в последний момент передумал и вернулся.

«Что-то не клеится. Не могу понять что, но тут явно какая-то лажа. Чую прям, — думал он, глядя на рисунок. — Там же были ещё фотки в досье, нормальная семья на вид. Целует сына, улыбается. А рисунок прям похоронный какой-то».

Он постарался детально вспомнить все фотки, что успел заметить в досье.

«Что-то случилось на этапе терапии. По словам родственников. По идее, она должна была начать бояться за второго ребёнка. Хотя кто знает, что там у них в головах», — подумал Виктор, отложил рисунок и взял в руки планшет.

«Дай-ка я ещё раз пройдусь по медкарте. Нужно посмотреть, что применяли, кроме линзы. Как там у них? Динамика деградации социальных реакций? Вроде такая формулировка. Эх, если что, теперь хрен отменишь».

Он ввёл код.

Экран планшета дёрнулся и высветил красным: «Запрос отклонён. Материалы дела переведены в режим ограниченного доступа. Основание: завершение процедуры подтверждения. Для получения доступа обратитесь к куратору подразделения».

Виктор раздражённо бросил рисунок в ящик стола. «Не судьба. Ладно. Потом докину в досье. Глеба просить не вариант. И так постоянно прикрывает. Я ещё за прошлый месяц не проставился».

Он нажал на кнопку селектора и сказал:

— Вера Николаевна, давайте следующего.

Селектор ответил:

— Виктор Андреевич, тут из следственного комитета. Вне записи.

— Зови.

«Зачастили. За оригиналом, скорее всего», — спокойно подумал Виктор. Дознавателей часто интересовали его пациенты. Ниточки следствия иногда обрывались именно в его кабинете. Почти все запросы шли через сеть. Лично дознаватели приходили нечасто. По закону не все документы могли быть оцифрованы.

Виктор только встал, чтобы долить себе кофе — дверь тихо скрипнула. Он поднял глаза и обмер с чашкой в руке. В дверях стоял человек в штатском. Седая борода сделала его лицо почти неузнаваемым. Но Виктор сразу понял, кто это. Левую бровь пересекал знакомый старый шрам. В животе похолодело. «Вот так встреча».

— Здорово, Витя, — услышал Виктор. — Узнаёшь меня?

Сердце стучало как молот. «Он один. Без СБ. Значит, просто поговорить. Или СБ потом?» — мысли лихорадочно метались в голове.

— Как не узнать, — хрипло ответил Виктор. — Я всё ждал, когда вы заявитесь.

Глава 2

Посетитель — мужчина за пятьдесят, крепкий, без намёка на живот — прошёл к креслу и сел, не спрашивая. Он был одет в красную клетчатую рубашку и чёрные армейские брюки с боковыми карманами. Ни линзы, ни жетона, ни кобуры — ничего. Из-за этого он выглядел так, будто приехал с дачи и зашёл не туда.

— Давай, наливай кофе, присаживайся, дело есть, — размеренно сказал он Виктору.

Виктор вышел из кабинета и подошёл к кофейному автомату. Поставив чашку, он вдавил белую кнопку напротив капучино. Ладони вспотели, и он вытер их о штанины брюк.

«Сто лет прошло, не сдал ни на миллиметр. А ведь он на двадцать лет старше меня, — думал Виктор, пока автомат жужжал кофемолкой. — Запись не отключить. Без СБ. Значит, не задержание. Или пока не задержание».

Он вспомнил их последнюю встречу двенадцать лет назад в кабинете следственного комитета. Виктор был свидетелем по делу об утечке капитала за рубеж. Его, как сотрудника банка, отвечавшего за контроль переводов в пользу нерезидентов, допрашивал именно этот человек. Селезнёв Григорий Николаевич, следователь по особым делам.

Виктор попал на тот допрос не просто так. Он позволил провести несколько транзакций на космическую сумму. Расчёт строился на том, что он запросто мог не заметить признаки вывода. Документы были превосходно подделаны, и Виктор мог сослаться на то, что не является экспертом в этой части. Халатность. Нарушение правил внутреннего контроля. Ошибка. Не преступление. Если бы не реальный факт передачи денег.

Факт был. И сумма в криптовалюте оказалась достаточной, чтобы закрыть кредит за обучение и купить квартиру. Ему долго пришлось отмывать эти деньги. Но через полгода он купил квартиру и женился. Ещё через два месяца закрыл кредит за обучение. И жизнь стала лёгкой и зовущей, как пустая скоростная трасса.

Из банка его выгнали с волчьим билетом. Но мама сразу надавила на пару рычагов, и Виктора взяли в полицию, даже несмотря на его биографию. У неё были хорошие связи.

На допросе Виктору назвали пару фамилий и пару адресов. Он сразу понял, что всё раскрыто: кто передал деньги и как. Даже сумму назвали. Озвучили как предположение, но она билась до копейки. Виктор весь допрос ждал, что на него вот-вот наденут наручники. Но его почему-то отпустили и больше не беспокоили.

С тех пор чем выше он поднимался по карьерной лестнице, тем сильнее чувствовал своё уязвимое место — кнопку, нажатие на которую могло разрушить его жизнь, обнулить достижения, любовь и карьеру. Но на эту кнопку никто не нажимал, и Виктор вспоминал о ней всё реже.

И вот только что воспоминание разблокировали — настолько резко, что левая нога Виктора сейчас отбивала дрожь у кофейного автомата.

«Что ж меня так трясёт, — подумал он. — Сто лет прошло. Он, может, вообще не по этому делу пришёл, а я испугался, как мальчишка. Зря снял служебную линзу. Сейчас она хоть шум в голове прибрала бы».

Виктор вдруг испугался, что дознаватель заберёт линзу или планшет, которые остались лежать на столе. Потом понял, что это уже бред воспалённого воображения.

«Но ему что-то нужно. Просто так он бы не пришёл. Может, квартальную палку оформить, поправить статистику закрытием старого дела? — думал Виктор, он слабо представлял их кухню. — Или ему деньги нужны? Было бы здорово, если бы деньги».

Возвращаться в кабинет не хотелось.

Виктор взял горячую чашку, зашёл к себе и закрыл дверь на два оборота. Обошёл дознавателя и сел на своё место. Чашку поставил на стол и сразу забыл о ней.

— Григорий Николаевич. Какими судьбами? У нас же нет пересечений по делам. Вы по службе или по частному вопросу? — спросил Виктор, испытующе взглянув на человека напротив.

Тот казался спокойным, но взгляд его был тяжёл. Этот немигающий взгляд Виктор иногда наблюдал со стороны, но давно не ощущал на себе. Он видел, что собеседник не испытывает радости от общения.

— Витя, не пыли. Ты знаешь, зачем я здесь. Трёшка на Старомонетном. Частный фонд. Банковский комплаенс. Сингапур. Продолжать? — спросил дознаватель и кивнул на угол кабинета. — Здесь пишется. Не забывай.

Виктор выдохнул раньше, чем успел себя остановить. Он чуть не заулыбался.

«Не задержание. Так, всё нормально. Он не палку пришёл закрывать. Ему что-то нужно. Но он в курсе. Трёшка, понятно. Откуда он узнал про фонд? Это же уже позже было. После банка».

Дознаватель смотрел на Виктора и спокойно ждал ответа. В его глазах не было азарта. Лишь тень усталости.

Виктор осознал, что машинально держит стилус в руке как заточку. Он положил стилус на планшет.

— Я всё понял, Григорий Николаевич. Можете не продолжать.

Виктору показалось, что он услышал в своём голосе заискивающие нотки. Он на миг стиснул зубы.

— Тогда как будем разговаривать? Формально? Или, может, спустимся в кафе?

— Не стоит. Здесь нормально. У нас мало времени. Запись — это даже хорошо. Возражений нет?

Дознаватель смотрел Виктору прямо в глаза. Виктор отвёл взгляд.

«Очень странно. Что ему нужно? Тем более под камерой. Не деньги и не услуги. Тогда что? Подпись? Доступ? Убрать строку? Подменить материал?»

Он успел представить несколько вариантов. Подделать отметку. Закрыть доступ. Перекинуть дело на чужой код. Поставить подпись там, где её не должно быть. В каждом варианте через пять минут появлялась СБ, протокол изъятия, наручники, адвокат, Марина в коридоре суда.

Виктор подобрался и сухо ответил:

— Нет. Возражений нет. Тем более я не понял, о чём вы говорили вначале. Если всё официально, я слушаю.

Дознаватель не принял подачу и продолжил тем же тоном, что и раньше:

— Я пришёл по делу, крайне важному для меня. Его нужно уладить и быстро.

— Слушаю внимательно.

— Не паясничай. Мне нужно, чтобы кто-то снял показания, пока дверка не закрылась. Так получилось, что я сейчас под проверкой и временно без доступа. И так вышло, что ты лучший кандидат. Всё законно, в рамках твоего доступа.

Виктор моргнул.

«Законно?»

— Почему именно я лучший кандидат? Расследованиями же занимается комитет. Я-то тут при чём? Я в реестре галки проставляю. У меня и доступа к делам нет.

— Я тебе не дело предлагаю вести. Ты валидируешь запись в материале. Это твоя ответственность. Тебя выбрал не я. Тебя выбрала твоя подпись. И, к счастью, именно ты сейчас единственный человек, который прям вот сильно хочет мне помочь, — сказал дознаватель, сделав особый акцент на слове «хочет», и добавил: — Или ты не хочешь?

— Да хочу, хочу. — Виктор со злостью представил, что ему теперь бесконечно придётся бегать по чужим делам. — Но мой доступ — такое себе. И я сильно загружен. Я не отказываюсь, но поймите и меня тоже. Если только по вечерам.

— Сделаешь и можешь быть свободен. В нерабочее время. Не развалишься. И дела никакие тебе вести не нужно.

Дознаватель достал из кармана полевой планшет и посмотрел на экран.

— Дело вот-вот закроют. Тебе нужно снять показания одного человечка и занести в реестр. Не в дело. В материал, на который оно ссылается. Пока это сделать можно. Закроют дело — всё. Поэтому давай, быстрее включайся. И на завтра отгул возьми. Побегать придётся.

— Да не против я, но на каком основании-то?

— Ты регистрировал согласия по Лимонову, Кравченко? Знакомые фамилии? Это последние — ты должен помнить.

— Да… я. Но при чём…

— Ща.

Он поднялся, обошёл стол и остановился рядом. Виктору пришлось встать. Дознаватель поклацал ногтем по экрану, и на нём отразилась паутина линий в форме шара. Линии соединяли точки. Над каждой точкой стояла надпись, выполненная таким мелким шрифтом, что её невозможно было разобрать.

— Смотри, — повторил дознаватель и жестом приблизил отдельный сектор паутины. Теперь Виктор смог прочитать надписи над точками и линиями. — Вот. Это дело сейчас закроют. Человеку, который его ведёт, должны сделать коррекцию. Видишь, куда идут нити?

— Григорий Николаевич, это же закрытая инфа. Может, всё-таки спустимся…

— Не спустимся. Записи и так пропадают из дел сами собой. Я теперь камеры полюбил. А о том, что ты видишь… Информация раньше предназначалась для служебного пользования. — Дознаватель сделал ударение на слове «раньше». — Но решение закрыть дело — теперь тоже в базе. И поэтому информация по делу — уже без грифа. Система работает так: как только дело получает статус «состав преступления отсутствует», гриф снимается до передачи в архив. Не полностью, но твой допуск уже подходит. Слепое пятно в делопроизводстве. Пользуйся.

Григорий Николаевич снова ткнул пальцем в узел линий на экране.

— Здесь только то, что касается твоего вопроса. Остальное я убрал. На, полистай, только недолго. Там одна закономерность есть. На фамилии смотри.

Он отошёл к окну.

Виктор снова посмотрел на паутину линий. От главной жирной точки с номером дела тянулись нити связей к событиям, вещам и лицам. Физическим и юридическим. Их было много. Он жестом увеличил масштаб и начал выборочно просматривать надписи над точками.

«Наворочено. Закономерность, очевидно, есть, но мне она ни о чём не говорит».

Но вот он постепенно стал выхватывать из сетки знакомые фамилии.

«Лимонов, Болдырев, Кравченко, Комиссаржевский, Атаманова… это же мои. Что-то много. Так, а связаны с чем? Много с чем. Ну и паутина. Стоп. Вот он я. „Узел процессуальной валидности“ — да, это я. Дата подтверждения моя. Под каждым. А это кто? Клиники. Все московские, эта откуда взялась? Хрень какая-то».

Виктор поднял глаза.

— Тут есть мои, человек десять. Остальных тьма, и я их не знаю. Это какое-то внутреннее расследование? Меня в чём-то подозревают?

Дознаватель обернулся и забрал у Виктора планшет.

— Нет. Ты здесь ни при чём. Ты под запись работаешь, и проверить тебя легко. Расслабься. Понял закономерность?

Он обошёл стол и снова сел в кресло. Виктор тоже уселся. Теперь их снова разделял стол. Виктор напряг память.

— Моих что-то много. И клиника одна на конце у всех. Сначала Москва, потом Париж. Эта вообще непонятно откуда взялась. Я о ней первый раз слышу, в базе её нет. Да и напротив каждого возле моей визы стоит ещё один согласователь. Непонятно. Какой-то «Внешний контур согласования». В самом начале, ещё до медицины. Тоже удивило. А так вроде всё как и у меня в планшете, только более развернуто.

— Понятно. Ладно, слушай задачу. Завтра, не позже десяти утра, ты дойдёшь до нас. Пятый подъезд. Ты там не был, скорее всего. Пропуск я выпишу. Поднимешься на третий этаж. Триста двадцать восьмой кабинет. Савватеева Анна Вячеславовна. Запомнил?

Виктор кивнул. Он видел в паутине крупную точку с такой фамилией.

— Она и есть следователь по делу. Савватеева не фантазёрка и не паникёрша. Если она прячет агента, значит, там не домыслы. Там рыба, похоже, покрупнее. Но её в Главк переводят. Горизонтальная ротация с повышением. Должность высокая — через коррекцию, чтобы исключить возможные коррупционные связи, привязанности и прочее. Процедура такая. Кратковременную память под нож. Слыхал?

Виктор снова кивнул.

— Мне нужен её агент. Она знает. Точнее, нужен не он, а его показания. Их в деле нет. Они мне нужны. Ты возьмёшь у неё контакт, сходишь к нему, пообщаетесь. Потом внесёшь запись туда, куда она скажет. Вот и всё. Плёвое дело.

— А вы сами почему…

— Не могу сейчас. Сказал же. Проверка. Нужно по-тихому. Любой мой вход в это дело сейчас уйдёт в журнал проверки. Твой — нет. Ты там как технический валидатор. Белый шум. И нужно всё сделать быстро. Поставь себе срок, — сказал Григорий Николаевич и поглядел в планшет. — Тридцать два часа семнадцать минут у тебя есть. Потом всё. Материал уйдёт в архив. После этого никто туда ничего не положит. Вопросы есть?

— За завтра успею?

— Если поторопишься — запросто. С утра к ней, а до конца дня — к её контакту. Ты парень сообразительный, я в тебя верю.

Дознаватель помолчал.

— Да, и ещё…

— Что?

— Если вдруг обстоятельства сложатся каким-нибудь неудачным образом и ты не успеешь сделать то, о чём я тебя прошу, мне придётся вспомнить порядок цифр, который начинается на 738, а заканчивается на 995. Oversea-Chinese Banking Corporation — слыхал о таком? И это дело уже не закроют, поверь. Лично этим займусь. Тем более вся фактура есть. В суд направить — пару кликов.

Виктор похолодел. Но не от названия банка. От цифр в выписке, которые никто, кроме него, знать просто не мог.

«Как? Откуда? И это?»

Он чувствовал себя так, будто его насильно раздели.

В голову залетела отчаянная мысль: «Так нельзя. С этим нужно хоть что-то делать. А если…»

— Не глупи, Витя. У тебя же в глазах всё отражается. Ничего ты мне сделать не успеешь. Да и не сможешь. Я тебя вот как держу.

Григорий Николаевич показал кулак.

— Не трепыхайся, делай, что говорят, — будешь дальше своих жмуриков оформлять. Я о тебе забуду. Обещаю.

— Точно? А то мне тоже не улыбается под такими молотками всю жизнь ходить. — Виктору уже было плевать на запись и на необходимость объясняться эзоповым языком. — Гарантии какие?

— Гарантии дают только шарлатаны. У меня расчёт. У тебя тоже.

Дознаватель поднялся.

— Верь мне и посматривай на часы. Завтра вечером жду. Как только таймер обнулится, а я кое-где кое-чего не увижу — не обижайся. Всё. Давай.

Он вышел, не посмотрев на Виктора, и негромко хлопнул дверью.

Виктор сидел за столом и смотрел в одну точку.

«К Глебу. Отгул. Только бы не узнал. По такой статье я полечу, и он полетит. Всё. Отпрошусь на сегодня тоже. Отработал. А да, таймер этот ещё».

Виктор ввёл цифры в планшет и увидел, как они начали убывать на экране.

«Времени вообще нет. Только бы эти гаврики все были в Москве. А сейчас к Глебу, и домой. Нужно выпить».

Он пододвинул селектор и нажал на кнопку.

— Вера Николаевна, этот… ушёл?

— Да, Виктор Андреевич. Только что. Следующего звать?

— Нет, пока нет. Извинись там. Скажи, что приём переносится на послезавтра. Дай боту задание раскидать слоты. Мне нездоровится что-то.

— Поняла. Сделаю. Может, лекарства какие-то нужны?

— Нет, спасибо. Обойдусь. Дома всё есть. Ладно, Вера Николаевна. Я к Глебу, и домой. Он пришёл?

— Да, минут двадцать уже здесь.

— Отлично. Тогда до завтра.

— Выздоравливайте, Виктор Андреевич. До завтра.

Виктор отжал кнопку и начал собираться. Положил в карман линзу, бросил в сумку планшет, накинул на плечи плащ и вышел из кабинета. Приложил палец к сенсору. Ободок дверной ручки сменил цвет с зелёного на красный.

Всё. Теперь к Глебу, и домой.

Виктор поднялся на лифте на сорок четвёртый этаж. Уши привычно заложило. Он вышел в фойе секретариата, где снял плащ и повесил его и сумку в гардероб. Секретарь не обращала на него внимания, листая беззвучные видеоролики на служебном планшете.

— Глеб Егорович у себя? — спросил Виктор.

— Да, Виктор Андреевич, — ответила секретарша, подняла на него глаза и приторно улыбнулась накрашенными губами.

— Он один?

— Да. Заходите.

Виктор прошёл вглубь коридора, который оканчивался массивной дверью из матового стекла с выгравированной на уровне глаз надписью: «Руководитель регистрационной службы — Катасонов Глеб Егорович».

Виктор вошёл.

Кабинет начальства был в шесть раз больше его служебной каморки. Огромный аквариум в полстены. Круглый стол с креслами. Диван. Экран во всю стену. Две противоположные стены заменяли панорамные окна от пола до потолка с видом на квадратики заснеженных крыш. Свет в кабинете был мягким, без холодных оттенков.

Не кабинет, а место силы.

Виктор мечтал заиметь себе такой же когда-нибудь.

— Глеб Егорович, можно?

— Виктор Андреевич! Приветствую, дорогой. Проходи. Чай будешь?

Из-за дальнего письменного стола поднялся его начальник — красивый статный мужчина предпенсионного возраста в дорогом чёрном костюме с металлическим отливом. Из-под пиджака выглядывала серая шёлковая косоворотка с чёрным руническим орнаментом на воротнике.

— Спасибо, Глеб Егорович. Не откажусь.

— Надюш, организуй, пожалуйста, нам с Виктором Андреевичем чайничек с бергамотом.

Отдав распоряжение селектору, Глеб Егорович подошёл к Виктору и пожал ему руку.

— Садись.

Они сели за круглый стол друг напротив друга.

— Как там дела? У тебя усталый вид. Не выгораешь на производстве?

Глеб Егорович говорил шутливо, но в его карих глазах Виктор видел реальный интерес и заботу. Виктор считал, что с начальством ему повезло. Глеб Егорович поставил бы под его подписью свою не глядя. Не от равнодушия. Не для того, чтобы переложить ответственность. Из доверия.

Поэтому Виктор держался за своё место и делал всё, чтобы оправдать это доверие.

— Спасибо, Глеб Егорович. Что-то неважно сегодня себя чувствую. Хотел отпроситься у вас. Мне бы отлежаться завтра. За свой счёт. Можно?

— Да не вопрос. Сейчас сезон такой, всё нормально. Дела раскидал?

— Да, Вера Николаевна отписалась. Были слоты свободные. До конца недели все как штык закрою.

— Ну и хорошо. Так и думал. Тебя инструктировать — только портить. Знаю тебя, Виктор Андреевич, давно. Другой бы и половину твоего не вытянул. Согласен, тяжёлая у нас работа. Но и нужная же?

— Да понятно, Глеб Егорович. Нет у меня никакого выгорания. Наоборот. Сотое дело закончил. Оно у меня по OKR до конца года стояло, а я сегодня закрыл.

— Вот это разговор.

Глеб Егорович вытащил из кармана пиджака планшет и черкнул там пару строк.

— Запишу, чтоб не забыть. А то как бывает? Наказание невиновных, награждение непричастных. У нас другой коленкор.

Вошла секретарша с подносом, прозрачным чайником и двумя тонкими, почти невесомыми, фарфоровыми чашками. Она аккуратно разлила чай и удалилась. Виктор пригубил ароматный напиток и подумал, что давно хотел узнать у Нади-секретаря, как она его заваривает. Магия какая-то.

Глеб Егорович тоже отпил из чашки.

— Я сегодня в Главке в сотый объяснял, зачем нужны люди. У ботов нет тела, значит, нет страха. Нет ответственности. А у каждой катастрофы должны быть имя, фамилия и отчество. Ведь если…

Виктор смотрел на него и думал: «Нужно сказать. Он поймёт. Никто бы не понял. А он поймёт. Это человек. Но чёрт. Риск. Я же его так под монастырь подведу. Откроют дело, и, если он меня начнёт прикрывать, первый удар придётся в него. Как бы ни было хреново — нет. На него ничего вешать не буду».

Глеб Егорович поставил чашку.

— …Ты ведь на крайнем рубеже у нас со своей подписью. Ошибёшься ты — ошибётся система. А в нашем вопросе ошибаться нельзя.

Виктор согласно улыбнулся.

— Конечно, Глеб Егорович. Тут и говорить нечего. Серьёзность работы осознаю. Не сомневайтесь.

— Ладно, заговорил я тебя, — сказал Глеб Егорович, вставая. — Поправляйся. Если вдруг станет хуже — сразу пиши. Найдём замену. И не стесняйся. Скромность — это такое… Знаешь анекдот? «Она была настолько скромной, что стеснялась попросить рюмку и пила из горла».

Посмеявшись, они пожали друг другу руки.

Виктор вышел.

Секретаря на месте не было, и Виктор вошёл в лифт. В этот момент ему на планшет начали приходить сообщения. Он давно замечал, что на начальственном этаже планшет отрубается от сети. Наверное, так сделано специально, но зачем — он не думал. Ему это было неинтересно.

Сообщение пришло от недавнего посетителя.

Виктор почувствовал незримую удавку на шее.

«Да чтоб тебя. Теперь будет донимать».

На экране высветилось:

«Да, забыл. У Ани, возможно, уже отрублен доступ к делу. Вот код — вбей в планшет. Это откроет материал, что я тебе показывал. Если ей что-то понадобится — покажи со своего планшета. Короче, делай то, что она скажет. Всё. Удачи».

Виктор чертыхнулся и сунул планшет в карман.

Он ехал в вагоне метро и думал о том, что скажет Марине.

«Нет. Не стоит ей знать. Это моё дело. Мне и разгребать. Правда, на душе ну совсем дерьмово. Приеду, коньяка накачу. Грамм двести, не меньше».

Ехать оставалось ещё полчаса, и он достал планшет.

Виктор вбил код, который пришёл от дознавателя, и на экране раскрылась уже знакомая паутина. Он пролистал рапорты, протоколы, акты, попробовал проследить связи в паутине Селезнёва, но шрифт был мелкий и в метро это было неудобно.

Он открыл список приобщённых к делу материалов. Там шрифт был крупнее. Виктор до сих пор не понимал, что, собственно, расследовала Анна. Суть дела нигде не выводилась, а по разрозненным документам картинка не складывалась. Акты осмотра, показания свидетелей на много листов.

«Всё это нужно читать не в метро».

И вдруг его дёрнуло.

Он отлистал список назад и уставился на строку связанного с делом материала.

«Архивное дело БК-2082-04-17/КФМ-738-В».

Ниже, зелёным:

«Статус: возобновлено автоматически».

Виктор перестал дышать.

Он знал этот номер. Не весь — только хвост, только связку букв, только порядок цифр, который мозг двенадцать лет старательно обходил стороной. Этого хватило.

То самое дело.

То, которое должно было умереть в архиве.

Под ним стояла причина возобновления:

«Триггер: финальное подтверждение МЗ-7 / Кравченко Е. В. Регистратор: Семёнов В. А.».

«Это же сегодняшняя пациентка, которая приходила два часа назад, — подумал Виктор. — Откуда связь? Почему?»

Следующая строка:

«Контроль хода расследования: внешний контур согласования».

Поезд остановился на станции Виктора, но он даже не поднял головы.

Старое дело перешло в статус: «Расследование». И это сделал не дознаватель.

Это сделала его подпись. Регистрация согласия по Кравченко.

Он не верил глазам, но в реестре значилось именно так.

Двери закрылись, и вагон тронулся.

Глава 3

Виктор открыл дверь. С порога он уловил доносящееся с кухни тарахтенье блендера, какое-то клацанье и бодрое, но нескладное пение — Марина подпевала музыке в наушниках. Она была сегодня дома. Виктор улыбнулся. Петь Марина не умела, но он никогда ей об этом не говорил. В коридоре пахло недавно помытыми полами. Он начал разуваться.

Виктор сразу почувствовал себя в своей тарелке. Возвращаясь домой, он всегда знал, что его ждут.

Они с Мариной были ровесниками и поженились буквально на третий месяц после первой встречи. За все 15 лет совместной жизни Виктор ни разу не представил рядом с собой какую-то другую женщину. Только с Мариной он сбрасывал все свои маски и становился собой. Он не мог объяснить почему, но в душе был уверен — эта женщина не предаст.

Виктор повесил на вешалку мокрый плащ и бросил сумку на столик в прихожей.

«На удалёнке сегодня», — подумал он и прошлёпал в кухню.

Марина стояла к нему спиной и что-то быстро шинковала на доске, тихонько напевая и даже немного приплясывая, насколько это было возможно для человека, вооружённого острейшим керамическим ножом. Рядом с ней на плите в большой кастрюле что-то кипело.

Почувствовав спиной его появление, Марина обернулась. Глаза её полыхнули радостью, она вытащила из ушей наушники и довольно сказала:

— А я обед готовлю. Витюнь, привет. Ты чего так рано сегодня? Тебя покормить?

Виктор сел и бросил планшет на кухонный стол.

— Да, Мариш, с удовольствием. С утра на нервах. Голодный как чёрт.

— Мой руки тогда. Котлеты будешь? А то у меня суп не готов ещё.

— Ага.

Виктор поплёлся в ванную.

— Я думал, ты на удалёнке сегодня! — прокричал он сквозь шум воды.

— У нас руководство уехало! — услышал он. — Все в Пекине, в командировке. Решила себе выходной сделать. Все разбежались, как тараканы. — Она засмеялась. — Тебе три котлеты хватит?

— Хватит, Мариш, конечно, ты что, — ответил Виктор, выключил воду и вернулся в кухню. — Специально раскормить меня хочешь? Чтобы не заглядывался никто?

— Отстань! — засмеялась она и отмахнулась полотенцем, наваливая ему на тарелку огромную порцию горячего картофельного пюре. — Ты представляешь, у нас прорыв. Утром звонили. Скарабейников со своими вчера провели финальные тесты — всё работает! Отметим с тобой сегодня. Я даже бутылку заказала по такому случаю! Твоё любимое.

Виктор кивнул и притянул к себе тарелку, взял вилку и принялся за еду.

Марина села напротив, положив локти на стол. Её зелёные глаза горели.

— Витюнь, это бомба! Мы же не теломеры эти несчастные тянули. Это давно умеют. У нас другое. Помнишь, я рассказывала? Клетка стареет не только от того, что концы хромосом стираются, — она ещё и забывает, кто она. Эпигенетика плывёт. Печёночная клетка через сорок лет уже наполовину не печёночная. И вот, представляешь, они нашли способ ей напомнить! Аккуратно. Не сбросить в эмбрион, как раньше пробовали, — там опухоли лезли, — а как будто вернуть на год назад. Потом ещё на год. Потом ещё.

Она вдруг засмеялась.

— У меня в данных эта фигня торчала полгода. Я её фильтровала как шум. Скарабейников вчера на летучке сказал: «Маринка, ты у нас, оказывается, открыватель — только сама не в курсе». Все заржали, а я от стыда чуть не сгорела.

Они тут же умотали. А я решила себе сделать выходной, ну и полы наконец помыть. А то всё некогда. Да, и твоя мама звонила. Попросила в субботу помочь по врачам походить. Я к Женьке с ней пойду, там без записи можно. Ты только машину не бери в субботу. А, блин. Забыла совсем, ещё же новость, уржаться можно. — Она опять засмеялась. — Вчера эти придурки…

Виктор слушал милую болтовню, улыбался, кивал и думал, что никогда не устанет это всё слушать.

Он доел, и сыто откинулся назад.

— Ну, ты меня закормила, мать. И обедом, и новостями. Щас со стула упаду.

Марина весело подмигнула.

— Не упадешь, ты у меня как утка, будто я тебя не знаю. Часа через три опять к холодильнику начнёшь красться. Ночной дожор. Кофе будешь?

— Давай, солнце моё. Спасибо! Сразу спать захотелось.

Марина встала, забрала пустую тарелку и поставила в посудомойку. Пока жена колдовала у кофемашины, Виктор любовался её ладной фигурой. Она была молодой и стройной, ещё не рожавшей женщиной. Он шутливо потянулся рукой и со смехом опять получил полотенцем. Пока Марина ждала, когда наполнится чашка, Виктор взял в руки лежащий на столе планшет. Все мысли, о которых он на полчаса забыл, вернулись разом. Всё опять стало серым, тревожным.

«Нужно сесть и разобраться, — подумал он. — Что-то я упускаю. Там схема какая-то. Я вижу только часть. Надо плясать от печки. Есть расследование — есть преступление. Есть преступление — есть выгода. Есть выгода — есть человек. Как-то так. Надо весь этот хаос просто раскидать по полкам…»

Он поднял глаза и увидел, что перед ним стоит чашка горячего кофе, а Марина сидит напротив и испытующе смотрит на него своими зелёными глазами.

— Витюнь, ты сыт? — спросила она.

— Ещё бы. Ты у меня…

— А теперь выкладывай. Что стряслось? Думаешь, я не вижу?

— Да всё норм, Марин. Ты чего?

— Не юли. Я давно вижу, что тебя колбасит. И не спорь. Просто не хотела к тебе лезть с этим. Ты любишь один внутри себя всё переваривать. Думала, ну там кризис среднего возраста, депрессия осенняя. Не знаю, что у вас мужиков бывает. Но ты сегодня совсем убитый какой-то. Что случилось?

— Да ты понимаешь, Марин… — Виктор понял, что отвертеться не получится. Но рассказывать ей о шантаже он не станет ни при каких обстоятельствах. Не хватало ей ещё нервничать. Да и об источнике их благосостояния Виктор распространяться тоже не собирался. Нужно было как-то сменить тему, но Марина должна поверить. — Давно хочу с тобой обсудить. Да что-то не решался, знаешь… Думал, типа, что не хватает ещё свои слабости с тобой обсуждать. Что ты так меня в подруги запишешь. Но ты права. Есть один момент.

— Ну, ты скажешь тоже. Я знаю, ты сильный. И сам прекрасно со всем справляешься. Просто хочу, чтобы тебе стало полегче. Чтобы груз не только на тебя давил. Чтобы… Ну, в общем, не переживай, это не просто любопытство. Так что стряслось?

— Депрессия, Марин. Последние два-три месяца на меня с утра какая-то тоска непонятная нападает. Просыпаюсь в пять утра и лежу. Хрень какая-то в голову лезет. Раньше такого не было никогда. А теперь — как по расписанию. Каждый день. И ведь головой понимаю, что это бред, чушь. Но на душе так погано, что на работу идти не хочется. Ничего не хочется. Сил нет ни радоваться, ни новое что-то пробовать. Хочется засесть дома и оборвать все контакты.

Марина внимательно смотрела на него, не перебивая.

— Выволакиваю себя на работу, — продолжал Виктор. — Пока еду — физически прям страдаю, не поверишь. Читал тут, типа, кортизол с возрастом повышается — ну хрень эту всю. Но… Не знаю, короче. Устал. Хреново мне. Вот и всё. А сегодня пришла женщина. Ну, ты знаешь. Но у неё ребёнок маленький, прикинь? Остаётся с сестрой. А она мне так спокойно, представляешь, всё раскладывает — типа, смысла нет, всё поняла, сознательное решение… Я ей — а ребёнок, гражданочка? Его куда? Она мне: я всё устроила — с сестрой поживёт. Чёт меня это прорубило, что ли. Я подписал, там всё четко было по документам. Но ты бы видела рисунок… Пацан её нарисовал.

Виктор заметил, что Марина слегка закусила губу.

— В общем, не буду тут сопли по столу размазывать. — Виктор решил не нагнетать. — Мариш, вот не поверишь, так тоскливо стало. Я отпросился у Глеба. Он мировой мужик, конечно. Я, главное, был у психолога в прошлом месяце. Начала она там мне чушь какую-то нести — детство, травма, фонарик не купили… Ахинея. Я и тот мальчик в детстве — два разных человека. Я и не помню даже… Ты, главное, не парься. Просто для понимания. Период сложный у меня. Гормоны скачут, скорее всего.

— Всё поняла, щас.

Марина быстро встала и метнулась в спальню. Там она с минуту грохотала какими то коробками.

«Под кровать залезла», — подумал Виктор.

— Вот, — вернувшись, сказала Марина и положила перед ним странное устройство, похожее на его служебную линзу, но больше раза в два. Диод жёлтый. Не синий, как на его служебном устройстве. И логотип. Здоровенный логотип корпорации «Древо жизни».

«Везде эти логотипы лепят, — подумал Виктор. — Поставили бы уже один на въезде в город, и всё». Он вопросительно посмотрел на Марину.

— Что это за хреновина? Музейный экспонат?

Виктор никогда не видел настолько топорно сделанных гаджетов. Эта штука точно получила бы двойку за промышленный дизайн.

— Не смейся, это прототип. Но она работает. Эта штука в продакшен ушла. Всего три месяца назад. Но в финальной версии она и стоит как полквартиры нашей. А эту я из лаборатории стащила. Они всё равно под списание шли. Ну, мы с Тамаркой и взяли себе по одной.

— А при чём тут она? Это что? На линзу похоже.

— Это она и есть. Но… У тебя же служебная? С синим диодом?

— Ну да.

— Твоя — это модель 16Б. А вот эта — модель 3498-БСД. Разница — как между велосипедом и боингом, понимаешь?

— Что она мне даст?

— Витюнь, — сказала Марина и посмотрела на него с нежностью. — У тебя депрессия. Я это и так видела. Не знала, как к тебе подступиться. Ты сейчас подтвердил. Я давно тебе хотела предложить. Если психологи не помогают — нужно что-то получше. Но сейчас все эти психические игры лечат не медикаментами. Раньше — да. Ингибиторы обратного захвата серотонина и прочее. Героином кашель, как раньше, сейчас не лечат. Я просто в рабочей группе по проекту с лабой Визаччи. Мы для них один расчёт делали. Они её и придумали. Вот. Это точно поможет.

— Ни хрена не понял, Мариш. Как она работает?

— Смотри. Это такая же линза, как у тебя на работе. Но такие выдают полицейским, хирургам, патологоанатомам. Я не знаю. Пожарным ещё. Она в основном применяется для отключения эмпатии и страха. Но твоя слабая. Для розницы. А вот эта…

Марина взяла устройство со стола и постучала ногтем по жёлтому диоду на нём.

— Эта линза работает не по верхнему слою. Не просто «выключает эмоции». Она смотрит, где мозг назначает событию вес. Понимаешь? Факт остаётся тем же самым: женщина, ребёнок, рисунок, подпись — ничего не стирается. Но лимбическая система перестаёт голосить, что это срочно, больно и надо срочно что-то решать. Кора получает данные в режиме покоя, без аварийной сирены.

Виктор любил, когда Марина говорила о своей работе. Её зелёные глаза в эти моменты загорались ярче обычного.

— Я так в овощ не превращусь?

— Наоборот. Овощ — это когда заглушают все рефлексы. Старые модели так и делали: седативный туман, реакция хуже, вероятность ошибки выше. Твоя рабочая линза примерно такая же, только работает аккуратнее. Она режет пики: страх, жалость, брезгливость. Поэтому после смены тебя и трясёт. Она не разбирает причину, она просто ставит заглушку на эмоциональные всплески.

Марина повернула устройство в пальцах, будто показывала ему не опасную вещь, а дорогой кухонный нож.

— А здесь адаптивный контур. Янтарный диод — это не лампочка для красоты. Он держит обратную связь по вегетативке: микропульс, кожная проводимость, зрачок, дыхание. Линза улавливает, какие воспоминания и образы разгоняют реакцию, и снижает для них эмоциональный коэффициент. Не память. Коэффициент. Ты всё помнишь, просто перестаёшь проваливаться внутрь.

— Пока звучит как «резиновая совесть».

— Звучит как «нормальная медицина». Если человек уже не вывозит. Витюнь, оставь свои шуточки. Депрессия — это же сломанные весы. Мозг любой малейшей трудности присваивает статус катастрофы, а обычным или позитивным событиям — нулевую значимость. Эта штука не делает тебя счастливым. Она устраняет перекос. Даёт голове снова стать главным органом, а не заложником химии. Проведём маленький эксперимент. Если спецификация не врёт, ты вернёшься к нормальной жизни, до гормонов.

Марина ласково посмотрела на него и протянула ему линзу.

— Держи. Твоя синяя линза помогает работать, когда перед тобой чужая кровь и чужая боль. Эмоциональный бронежилет. Защита есть, но её сектор узкий — режет только проекцию и сопереживание. А эта, новая, помогает и жить, и решать задачи, когда у тебя полный абзац не только снаружи, но и внутри. Защита — как в танке. И ничто тобой больше не управляет. Штурвал — только у тебя. Вот в чём разница.

Виктор взял это творение итальянской инженерной мысли и покрутил в руке. Линза как линза. Только более топорно сделанная и здоровенная. Правда, весила она даже меньше, чем его рабочая.

— Её так же крепить? Не отвалится?

— Всё так же. Попробуй.

Виктор приставил линзу к виску и подождал. Сначала он ощутил то же, что и обычно. Кожа под устройством похолодела, как под рабочей линзой.

И вдруг всё изменилось. Мир сразу стал тише. Привычная тяжесть в животе мгновенно рассосалась. Исчез целый букет ощущений, которых он вообще не замечал до этого: в затылке, груди, животе. Виктор сразу почувствовал, как же они ему мешали. С него как будто сняли тяжёлый рюкзак. Как только в теле появилась лёгкость, всё вдруг стало более ясным. Мысли остались — исчезли реакции на них. Мысли Виктора больше не владели им. Они лежали как инструменты на столе, и он мог выбрать — использовать ту или иную или смахнуть их все в мусорное ведро. Страх, тоска, тревога, чувство беспомощности — их как будто и не существовало. Виктор внутренне рассмеялся. Он чувствовал себя сильным как никогда. Он больше не боялся. Ничего. И это дарило новое, потрясающее чувство. Свободы. Или чего-то очень похожего.

— Ну как? Лучше? — Марина внимательно наблюдала за ним. — Неприятных ощущений нет?

— Вот это да… — протянул он. — Ты пробовала?

— Нет, зачем? Я же просто старший лаборант. Да и побоялась, если честно. Но у тебя ведь такая работа. Я никогда не понимала — как ты там справляешься. Все эти люди, судьбы, смерть. Я бы не смогла.

— Нормально. А теперь вообще всё будет зашибись. Мариш, мне нравится. Крутая штуковина.

Ему уже не терпелось пойти к себе и поразмышлять над сложившимися обстоятельствами. Под новым углом. С линзой.

— Ну и отлично, — сказала Марина. Она заулыбалась и повеселела. — Тогда, знаешь, я хотела кое-что тебе показать.

Она встала и пошла в свою комнату, где по вечерам придумывала всякие детские ребусы, загадки и лабиринты. Марина делала это для души, денег ей никто не платил. Виктор по-доброму подтрунивал над её увлеченностью. Но Марина только со смехом отмахивалась и говорила, что если у неё не будет своих маленьких увлечений — её в квартире станет слишком много и она быстро ему надоест. Виктор смеялся.

Марина принесла свой рисунок и положила перед ним.

— Смотри. Утром нарисовала. Прикольно?

На рисунке в её обычном ярком и весёлом стиле были изображены мышонок, кусок сыра и лабиринт. Лабиринт имел форму круга и походил на потрескавшееся овсяное печенье. Мышонок стоял у входа и чесал затылок. Выходов было три, но только один располагался напротив сыра.

Вдруг Виктор почувствовал, что радующая его лёгкость на мгновение исчезла. К горлу подкатил комок. Он мгновенно вспомнил все подробности сегодняшнего утра и последствия, которые они могли повлечь. Это произошло резко. Он как будто проснулся в тюремной камере. И неожиданно через секунду это ощущение пропало. Виктор заморгал.

— Диод мигнул, — сказала Марина. — Линзу глючит, наверное. Всё нормально? Ты как?

— Внезапно. Не ожидал. Буду иметь в виду, — ответил Виктор.

— Ну как тебе? Я его два часа рисовала. Для шести лет не слишком сложно? — Марина с улыбкой смотрела на него.

Виктор перевёл взгляд на рисунок и сразу увидел единственно возможный вариант. «Адаптировано для детей», — подумал он и ответил:

— Нет. На шесть слишком легко. Первый ход очевиден.

Марина ждала, что он добавит что-то ещё.

Помолчав, Виктор сказал:

— Слушай, Марин. У тебя какой доступ?

Марина перестала улыбаться, забрала рисунок и через пару секунд ответила:

— Ты же знаешь. Чуть выше твоего.

Вдруг она поднялась и пошла в свою комнату.

Виктор крикнул ей вслед:

— Ты базу коррекции можешь посмотреть? Её же у вас делают?

Марина откликнулась не сразу:

— Не совсем. Но у нас она общая. Вроде могу.

— Можешь прямо сейчас посмотреть? Есть там фамилия Савватеева?

— Ну, могу, наверное. Но ведь это запрещено… Ладно. Подожди.

Она вернулась с планшетом, села и зацокала своими красивыми красными ногтями по планшету. Он был весь в наклейках и рожицах. Марина почему-то закусила губу. Виктор знал, что она так делает, только когда нервничает. Но ничего не сказал.

— Да, вот, Савватеева Анна. Есть такая. А что?

— Что ты видишь по ней?

— Служебная коррекция. Распоряжение Руководителя РУВД. 22 года стажа. Это не первая коррекция. Её повышают. Нормальная процедура.

— Ничего по ней больше не видишь?

— Да вроде нет.

Виктор поднялся.

— Ладно, Мариш. Спасибо тебе. Мне нужно подумать немного. Я к себе. Надолго. Ты без меня ложись, если что. Хорошо?

— Ну хорошо. Ты ужинать потом будешь? Я просто…

— Нет. Спасибо. Мне до завтра хватит.

Он прошёл в свою комнату и закрыл за собой дверь.

                                       * * *

Виктор просидел в своих мыслях до вечера. За окном уже зажглись яркие неоновые огни. Марина за стеной долго рисовала, напевая себе под нос. Потом зашумела вода в ванной и спустя полчаса в квартире стало тихо.

Он сидел за письменным столом и думал. Стол был пуст. Только планшет и яркая настольная лампа. Её свет был настолько ярким, что даже зелёные бляшки логотипов на планшете и стилусе светились её отражённым светом.

Сколько бы он ни прикидывал, как избавиться от удавки, все пути решения казались чрезмерно рискованными. Он даже хотел вызвонить одного человека из прошлой жизни. Но потом одумался. Нет. Это гарантированный проигрыш. Слишком много следов. Виктор пришёл к выводу, что других вариантов, кроме как завтра идти к Анне, у него нет.

Под новой линзой думалось легко. Он словно вертел калейдоскоп, который предлагал те или иные решения, но вместе с тем всегда просил за них ту или иную цену. Без эмоций. Просто — можно так, а можно вот так. Виктору понравилось мыслить подобным образом.

Он подумал, что нужно прокачать все связи своей фамилии с фактами дела Анны. Придвинув планшет, Виктор начал вертеть знакомую паутину под разными углами — то приближая, то отдаляя те или иные её участки.

Он нашёл свою фамилию в записях лишь в одной роли — в качестве регистратора последнего согласия. Все связи указывали только на это. Но он заметил один нюанс. У некоторых его пациентов также было второе согласующее лицо. Причём оно всегда согласовывало процедуру до регистрации медицинских заключений. Это показалось очень странным, но другая информация отсутствовала. Была незнакомая клиника в Париже. И у всех пациентов с двойным согласованием эта клиника числилась как финальная лаборатория. Сначала Москва — потом Париж. Это тоже казалось странным. Но больше ничего. Остальные связи, объекты и субъекты были ему совершенно не знакомы и не давали никакой дополнительной информации к размышлению.

Виктор уже хотел отложить планшет, но тут его внимание привлекла запись сегодняшней пациентки. Он перечитал. Неосознанно приблизил планшет поближе и перечитал заново. На экране перед ним было написано:

«Елена Владимировна Кравченко. — Линза терапевтическая / модель 3498-БСД / режим „УЛЬТРА“ / дата назначения: до момента первичного обращения».

«Как у меня, — подумал Виктор. — Откуда у неё эта линза? И режим отдельно. Есть обычный и есть „УЛЬТРА“. И самое главное — она была под линзой. Всё время. И сегодня тоже. Это надо выяснить. Но не сейчас».

Он понял, что уже хочет спать.

«Завтра. Всё завтра. Посмотрим на эту Анну. Главный вопрос: что за хрень она тут нагородила и зачем? Преступление–выгода–человек. Надо выяснить. Или, может, просто механически сделать, что требуется, и забыть навсегда?»

Он подумал и мотнул головой.

«Нет. Надо знать весь расклад. Нельзя ничего делать вслепую. Надо бегать по своим делам, а не по чужим. А то проснёшься — а голова в тумбочке. Как с Мельниковым».

Дверь скрипнула, и он повернул голову.

— Витюнь, ты что спать не идёшь? — спросила Марина. Она вошла в ночной рубашке и поставила на стол стакан воды. — Я ждала, заснула. Проснулась — тебя всё нет.

Виктор поднялся и ответил:

— Мариш, да чёт засиделся. Поработал немного. Ты права. Пора спать.

Он встал и пошёл в душ. Раздеваясь, Виктор сначала хотел снять линзу вместе с одеждой, но потом передумал.

Марина не спала. Он лёг на свою сторону и повернулся к ней.

— Сними её на ночь, — попросила Марина.

Виктор подумал и ответил:

— Нет. Не хочу.

— Почему? Тебе же стало лучше.

— Завтра тяжёлый день. И мне нужна трезвая голова.

— А сейчас?

Он прислушался к себе. Внутри было тихо, спокойно, удобно. Страх не мешал. Желания тоже. Только маршруты, задачи, цели, решения, последствия. Ему не хотелось терять это ощущение.

— Сейчас тоже, — сказал он.

Марина внимательно посмотрела на него. Потом кивнула.

— Ясно.

Она отвернулась и потушила свет.

Виктор понял, что ещё одно слово всё исправит. Вернёт вечер туда, где он был час назад. Достаточно просто сказать её имя.

Но Виктор уже принял решение.

Он промолчал.

Глава 4

Здание следственного комитета на Бахрушина выглядело новым и не очень высоким, как все административные здания в центре Москвы. Этажей 20–30, не больше. Виктор посмотрел на планшет. Таймер показывал 08 часов 54 минуты до коррекции Анны. Нужно поторопиться.

Он нашёл пятый подъезд, взбежал по матовым ступеням и зашёл в один из двадцати сканирующих тамбуров. В фойе было пусто и тихо. Единственные звуки издавал небольшой фонтан. Дверь тамбура с шипением захлопнулась, и Виктор посмотрел в сканер сетчатки глаза. Мигнул красный диод, и с правой стороны выдвинулся небольшой ящик с нарисованным на экране большим пистолетом в красном перечёркнутом кружке. Виктор вытащил из кобуры табельный «нокаут» и положил в ящик. Ящик уехал в стену, и диод сменил цвет на зелёный. На экране на уровне глаз Виктор увидел свои фото и данные из рабочей карточки. Противоположная дверь начала бесшумно открываться.

«Не забыть бы забрать», — подумал Виктор.

«Нокаут» оружием не считался и был средством для фиксации и задержания: три метра, одно нажатие, десять часов сна. Без травм, если человек удачно упал. Потеря каралась строже, чем применение. Виктор ни разу не использовал его по назначению.

Он поднялся на лифте на третий этаж и нашёл 328-й кабинет. На двери он прочитал «Руководитель второго контрольно-следственного отдела. Савватеева А. В.» и постучал. Ответа не последовало. Виктор надавил на ручку, открыл дверь и вошёл в кабинет.

В кабинете за столом сидела женщина и что-то тихо говорила в гарнитуру. Она приглашающе махнула рукой и указала на стул напротив. Виктор сел.

Анна на вид была его ровесницей. Но Виктор видел, что в части жизненного опыта она даст ему много очков вперёд. Об этом говорили лапки мелких морщин около глаз и опущенные уголки рта. У неё было волевое лицо и глухой, не по-женски жёсткий голос.

«Ладно, давай. Ко мне тут человек пришёл. Всё. На связи», — договорила Анна в гарнитуру и перевела взгляд на Виктора. — Слушаю.

— Меня зовут Виктор, — сказал он. — От Селезнёва. Я из полиции, 4-й Отдел ОВСР. Семёнов моя фамилия. Он предупреждал о встрече?

Анна смерила его взглядом.

— А, это ты? Да, было дело. И давай без официоза. Я знаю, зачем ты здесь.

Без линзы её слова вызвали бы в нём привычный страх. Но сейчас страха не было. Виктор чувствовал только интерес.

— И зачем же?

— Жопу свою спасаешь. Вот зачем. Я людей на три группы делю, Семёнов, — сказала она, глядя ему в глаза. — Овцы, волки и овчарки. С овцами у меня разговор мягкий. С овчарками официальный. С волками — жёсткий. Такие дела.

— И кто я?

— Волк в овечьей шкуре. Самый мутный тип.

— Ясно.

— Ну, вот и молодец. Ты один?

— Да.

— Тогда приступим. Снимай линзу и клади сюда. — Анна показала на небольшой ящик с красным огоньком на боковой грани. — А я пока… — Она взяла со стола какой-то пульт, нажала на кнопку, и Виктор услышал за спиной щелчок дверного замка.

— Стоп. А без этого нельзя? — Виктора передёрнуло. Он ни за что не хотел снимать линзу. Он видел, что даже под линзой Анна лидирует и считывает его. А без линзы, под эмоциями, она будет крутить им как куклой. Он это понял своим новым холодным рассудком. И решил отказаться. — Она не пишет. Это медицинское устройство.

— Ага, — весело сказала Анна и продолжила совсем другим, жёстким голосом. — Снимай. Я не спрашивала, что она делает. Я сказала — снимай. Иначе разговора не будет. — Она придвинула к нему ящик. — У тебя десять секунд. Время пошло.

Виктор понял, что у него шестёрка против туза. Он усилием воли заставил себя поднять руку и отключить линзу. Мир стал громче. И гораздо опаснее. Накатили забытые ощущения, мысли и мимолётные воспоминания. Он снова ощутил себя тем 20-летним парнем, сидевшим у следователя под градом вопросов об экономическом смысле банковских переводов. И снова испугался. Он ощутил, что ничего сейчас не контролирует. Будто идёт по болоту, где каждый его шаг может стать роковым. И ещё это всё здорово злило. За последние два дня его уже возили лицом по столу больше, чем за несколько лет на работе.

Виктор медленно снял линзу и положил в ящик. Туда же он положил планшет.

Анна тоже сняла рабочую линзу с виска и вместе со своим планшетом положила в ту же коробку. После она встала, обошла стол и бесцеремонно поводила по его телу каким-то мелким датчиком. Тот умещался в её ладони и слабо попискивал.

— Норм. Всё чисто. — Анна села на своё место и закрыла ящик. Огонёк на нём стал зелёным. — Вот теперь можно говорить. Но недолго. Начнём.

Она откинулась на спинку кресла.

— Григорий просил передать тебе контакт. До коррекции. И дать инфу, чтобы ты мог нормально снять показания и проставить валидацию. Ты в курсе? Что ты знаешь?

Виктор собрался с мыслями. Врать было глупо и невыгодно.

— Да. Вчера он приходил ко мне и сказал, что решением руководства вас переводят. И должны сделать стандартную коррекцию. Вы вели дело, его закрыли. В чём состав преступления — не знаю. Но знаю, что это как-то связано с нашим департаментом. Он дал мне граф связей. В графе — я и коллеги. Пациенты. Там есть пара вопросов по согласованию. Селезнёву нужен контакт вашего агента, потому что после коррекции вы его забудете, а в деле этого контакта нет. Ему нужны показания агента. Всё. Больше ничего не знаю. А, да, я должен ещё какую-то запись внести, он говорил.

— Негусто. — Анна улыбнулась уголком рта. — Это даже хорошо. Теперь слушай расклад. — Она придвинулась и положила локти на стол. — Меня стирают. Как обычно — полгода жизни в минус, но сейчас особый случай. Знаешь, что в нашей работе главное? Не выйти на самих себя. Похоже, так и получилось. — Анна отпила воды из стакана на столе и продолжила: — Основание моей коррекции переписано задним числом. Дело закрыли не просто так. Ты ничего не увидел потому, что основных материалов в деле уже нет. Как только меня начали продвигать — я приостановила производство. Но, по ходу, поздно. Меня хотят сожрать. Для того и переводят.

Виктор удивился. Он первый раз слышал такую странную логику.

— Вы же идёте на повышение? В Главк?

— Именно. Там легче подвести под статью. Ответственность другая. И здесь я как рыба в говне. А там свои игры и новые правила. Но это мои дела. Твоё дело — слушать и помалкивать. Вопросы потом задашь. Если останутся. Теперь к делу. У меня есть свои маркеры. Свой крап. Сейчас я достану из белого шума твой планшет, и ты мне подпишешь один отчёт.

Виктор напрягся. Он не был готов к такому.

— Стоп. Это что? Подстава такая?

Анна отрицательно покачала головой.

— Не трясись. Нейтральный отчёт. Протокол опроса.

— Зачем?

— Материалы стирают. Отчёты архивируют.

Виктор понял, что ничего не понял.

— Не понимаю, — сказал он.

— Это вешки. Вешки на болоте. Я их расставляю до коррекции. После — по ним иду и собираю. Не всё, но многое потом становится понятно. Кто какую роль играет и в чём. Кто опасен, кто нет. Кому можно доверять, кому нет. Понял теперь?

— Теперь понял. Никому верить нельзя?

— Никому. Мне можно. — На её лице появилась служебная ухмылка. — Взаимное доверие по теории игр — залог эффективного развития социума. Слыхал?

Виктор почувствовал злость.

— А почему вы тогда верите Селезнёву? Может, я отсюда пойду прямо в СБ или в кадры?

Анна перестала ухмыляться. Она ответила:

— Григорий меня стажировал. Я его сто лет знаю. И напротив него — ни разу не было ни одной вешки. В отличие от остальных.

— У него одного?

— Именно. Ты готов?

— Да.

Анна достала из ящика планшет Виктора.

— Держи. Теперь вводи код.

Она продиктовала последовательность цифр. Виктор ввёл код и увидел надпись «Доступ ограничен. Нарушение процедуры межведомственного взаимодействия. Возможен конфликт интересов и нарушение принципа разделения информации «китайская стена». Обычно такая надпись выводилась в красной рамке с одной клавишей: «Вернуться». Но сейчас рамка была жёлтой, и под ней Виктор увидел две кнопки: «Отмена» и «Продолжить». Он закрыл глаза на полсекунды и нажал на «Продолжить».

На экран выскочила форма протокола опроса. Листая протокол вниз, Виктор быстро читал, пытаясь ухватить суть и понять — не подписывает ли он себе срок. Но опрос оказался действительно совершенно нейтральным. Дело было неизвестным и никак не связанным с ним. В деле фигурировали какие-то стадионные заграждения для праздников, а он отрицательно отвечал на вопросы о каких-то лицах с неизвестными ему фамилиями. Не найдя ничего опасного для себя, Виктор пролистал до конца и подписал отчёт.

Анна кивнула и пошевелила пальцами. Виктор протянул ей свой планшет и откинулся обратно. Она положила его в ящик и закрыла крышку. Зажёгся зелёный огонек.

— Всё. Теперь к делу.

— А почему вылез конфликт интересов? Это же просто опрос свидетеля?

— Потому что ты заходишь в нашу базу через внешний код. Это закладка, чтобы постоянно не менять политику прав. Главное — твой вход валидировала не я. А ты сам. Это всё, что тебе нужно знать. Вот теперь можно по существу. Которое стёрли. Ты состав преступления не понял, говоришь? В деле его нет?

— Нет, там просто субъекты, объекты и связи. Либо доступа не хватает.

— Конечно. Ну, так слушай. Твоих пациентов убивают.

Она сделала паузу и внимательно посмотрела на него.

Виктор понял, что перестаёт понимать Анну. Но мурашки от её слов всё равно пробежали по спине.

— В смысле? Кто убивает?

— Их подводят. По документам они сами просят процедуру. Но это не их воля. Их к ней подводят. Как — я не знаю. Кто — тоже. Для этого и нужен агент.

Виктор слушал её и не верил. Слова Анны никак не вязались с обыденным ходом его жизни, уютным кабинетом и планёрками Глеба с речами о важности их общей работы. Анна продолжала:

— Они не убивают руками. Они просят подписать. У меня есть человек в одной московской клинике. Я дам тебе его контакт. Завтра я его забуду. Чтобы снять показания, ты должен назвать ему пароль. Запомни его, не записывай. Если ты ошибёшься или забудешь — он решит, что ты не от меня, и исчезнет. Не откажется. Не перенесёт встречу. Исчезнет. Вот пароль. Готов?

— Да, но…

— Спрег-Доули. Ещё раз. Пароль «Спрег-Доули».

— Это слово что-то значит?

— Я не в курсе. Это он придумал. Нормальный пароль. Такое случайно не скажешь. По этому паролю он точно узнает, что ты от меня. Запомнил?

— Спрег-Доули. Да. Но у меня вопрос.

— Давай.

— Почему вы внесли его показания сами?

— Говорю же, не успела. Нет у меня его показаний. Произошли события, о которых тебе необязательно знать. Не очкуй. Сходишь — пообщаешься, запишешь, подпишешь. Всё как на работе.

— А он готов их давать? Может, он меня просто пошлёт с порога.

— Готов. Я его обработала. Но он там варится в своих нервах довольно давно. Тебе нужно сыграть следака. Посерьёзней. Справишься?

— Под линзой — да.

Она секунду подумала и кивнула.

— Хорошо. Запишешь его показания, отошлёшь их Григорию и свободен. Вопросы?

— Да, есть пара вопросов. Я видел граф. Это фильтр только по нашему департаменту?

— Фильтра нет. Там всё.

— Тогда почему в графе только наши сотрудники?

— Иди от обратного. Все потерпевшие прошли через ваш департамент.

— Кроме меня, валидаторов шесть человек. Пять — мои коллеги. Кто шестой? Там какой-то код.

— Не знаю. Кто-то выше. Уровень доступа. Если он выше — данные обезличиваются.

— Что такое внешний контур согласования? Там тоже код.

— Не знаю. Кто-то со стороны. Не субъект процедуры. У меня был тот же вопрос.

— Кравченко. 3498-БСД. УЛЬТРА. Это вам говорит о чём-нибудь? Это моя самая крайняя пациентка.

Брови Анны взлетели вверх, и она впервые моргнула. Виктор смог её удивить.

— Нет. А что это?

— Это модель линзы и режим. У Кравченко была такая.

— Молодец, что заметил. Я проглядела. Озвучь агенту. Обязательно. Дальше.

— Ну и последний вопрос. Вы сказали, что я должен что-то ещё подписать. Что это? И зачем?

Анна улыбнулась.

— А вот это хороший вопрос. Ты, я вижу, не дурак. В общем, так. Сначала ты провалидируешь ещё одну форму, и я после этого дам тебе адрес. Баш на баш. И мы оба довольны. Точнее, не мы. А вы с Селезнёвым. Идёт?

— Что за форма? Ещё одна вешка?

— Нет. Вешку ты уже поставил. Сейчас придётся немного нарушить регламент. Для пользы дела.

Анна испытующе посмотрела на него.

Виктор чертыхнулся про себя. Он знал, что чистеньким из этой истории ему выйти не дадут. Он думал про себя: что хуже для меня лично? Быть обвиняемым по делу о коррупции или влезть в дело с каким-то опасным конвейером? Второе уже выглядит опаснее. Но угроза Селезнёва — более конкретная, осязаемая. Там всё чётко. Дело–суд–тюрьма. По сравнению с этим дело Анны — эфемерно. Её сотрут. Уже сегодня вечером. Скорее всего, делу не дадут хода. Уже не дали. Селезнёв отвалит навсегда. В это хотелось верить больше всего. Из архива дело не отозвать. Селезнёву точно. А если дело даже вернут на доследование — роль Виктора в этом во всём — свидетель. Его хата с краю.

Виктор решил: если в документе, который нужно подписать, и в самой подписи нет преступления — фиг с ним. Сделаю. «Это у них всё ещё вилами на воде писано, — подумал он. — Селезнёв не врал. Меня это не касается».

— Что нужно подписать? — спросил он.

— Ты должен провалидировать запрос на полный комплект документов по волеизъявлению потерпевших. Чтобы он был инициирован тобой по запросу Селезнёва. Это не сотрут. Не смогут. Потому, что тут уже две кухни — не только наша. Твоя тоже — в твоём лице. Тем более — ты конечный валидатор. Всё будет красиво. Даже если твой начальник не согласует, а он, скорее всего, не согласует, — след останется в деле навсегда. Мой рапорт завтра будет симптомом. Твой запрос — документом. Именно это и нужно. Ты готов?

«Вот влип, — подумал Виктор. — Преступления-то нет. Как я это объясню Глебу? Без согласования с ним? Вот это подстава. Он мне не простит. Чёрт, вилка. Пойти под суд или подставить начальника. Нормального человека. Твою же мать».

— Давай быстрее думай, — сказала Анна. — Ко мне скоро придут. И могут спросить — почему тишина так долго.

Виктор посмотрел на Анну и кивнул.

— Вот и правильно, — сказала она и открыла ящик.

Виктор взял из её рук свой планшет.

— Вводи, — она продиктовала ему новый код. Он был необычно длинным, как хэш.

Виктор вводил за ней код и думал: «Подпишу — Глеб позвонит через минуту. Что я ему скажу? Что тут людей до самоубийства доводят? Что я знаю точно, но меня скоро сотрут? Капец».

Когда он ввёл весь код, Анна сказала:

— Согласование не уйдёт твоему начальству моментом. Сначала всё пройдёт у нас. Очередь, регламент, окно проверки. Потом полетит к вам. Часов шестнадцать у тебя есть. Если повезёт.

На экране возникла ещё одна жёлтая форма с той же записью, что на отчёте-вешке. Но, кроме записи на форме, Виктор увидел своё фото, должность и номер дела Анны. Ниже он прочитал:

«Статус дела — закрыто. Процедура подготовки для передачи в архив.

Подпись запроса инициирует возврат дела на доследование. Вы уверены?»

Виктор зажмурился на секунду и нажал «Подтвердить».

Поле стало зелёным, статус дела изменился.

Одновременно на планшет пришло сообщение:

«Запрос зарегистрирован. Субъект: Семёнов В. А. Дознаватель: Селезнёв Г. Н.

Время: 13:02. Запрос направлен куратору подразделения на согласования. Статус запроса: На согласовании».

«Всё. Теперь начнётся, — подумал Виктор. — Глеб меня убьёт».

Он поднял глаза на Анну. Она протягивала ему бумажку и линзу. Он взял. Её пальцы были холодными.

— Держи адрес, — сказала она. — На выходе не забудь табельное. И совет: никуда не заходи по дороге, не откладывай, сразу лети к агенту. — И без улыбки добавила: — Пока никто не помешал.

Глава 5

Виктор забрал из ящика табельный нокаут и вышел на улицу, на ходу надевая линзу. Линза включилась. Злость на Анну остыла сразу, будто её и не было. Осталось одно дело: доехать, забрать показания, закрыть вопрос. Всё снова стало простым и плоским. Даже лучше, чем утром. «Или это на контрасте?» — подумал он.

«Пока не закончу — не сниму. Да и вообще не буду снимать. Маринка — молодец, это пушка». Он шёл к метро и уже перебирал в уме рабочие споры, мелкие подставы, старые клинчи с коллегами. Там, где было мучительное напряжение, теперь появилась схема. Где раньше он видел препятствие, теперь был путь. К выигрышу.

К дому агента он подошёл всё ещё с мыслями о работе. Анна записала только номер квартиры. Ни домофона, ни кода. Виктор машинально полез за планшетом, потом вспомнил про полицейский пропуск-вездеход. В поле он почти не работал и часто забывал, сколько маленьких удобств даёт значок.

Дом был старым, построенным ещё в прошлом веке: кирпичная шестнадцатиэтажка, низкий подъезд, узкий лифт, запах пыли и чужой старости. В таких домах жили пенсионеры, разведённые холостяки и люди, которые давно махнули на себя рукой. Агент жил на втором этаже. Виктор решил не звонить и пошёл по лестнице.

Нужная дверь нашлась сразу. Старая металлическая, с глазком и замком под обычный ключ. Виктор поднял руку к звонку и остановился. Дверь была не заперта. Между полотном и косяком оставалась узкая, сантиметровая, щель.

«Старая дверь. Магнитную бы притянуло, — спокойно подумал Виктор. — Но хозяин бы так не оставил. Он бы привык запирать. Тут что-то не то. Лучше подстраховаться».

Линза работала как часы. Он не испытывал ни возбуждения, ни страха, ни стыда за чрезмерную подозрительность.