Бесплатный фрагмент - Право на ошибку

Глава 1
Кроты

Понедельничное утро встретило Дариуса звоном телефонного будильника. В съёмной однокомнатной квартире было сыро и тесно. Он нехотя поднялся, надел очки, поставил чайник и опустился в расшатанное кресло у стола. Несколько минут смотрел в экран телефона, с привычной надеждой найти среди рекламы, банковских уведомлений и рассылок хоть одно сообщение, адресованное лично ему.

Чайник закипел и вырвал его из оцепенения. Дариус высыпал содержимое маленького пакетика в закопчённую стеклянную кружку, залил кипятком и приготовил кофе.

Ровно в 9:00 по местному времени все жители страны обязаны были подключаться к общему эфиру и слушать новостную ленту. Отказ не допускался. В течение дня любой полисмэн мог проверить, усвоил ли гражданин переданную информацию. За незнание основных тезисов или их искажение следовало наказание: штраф в пятьсот элкредов — сравнительно новой валюте страны, — принудительные работы или арест.

Элкред был платёжным средством с ограниченной покупательной способностью. Деньги начислялись на телефон, зарегистрированный в государственном реестре, и имели срок действия: неистраченная сумма по его окончании аннулировалась. Накапливать средства было невозможно. По официальной версии, так государство искореняло классовое неравенство.

Из динамика телефона донёсся скрипучий сигнал, за которым заиграла торжественная музыка. Когда оркестровое вступление стихло, заговорил диктор:

— Внимание, граждане! Сегодня вступают в силу новые изменения.

Первое: с сегодняшнего дня максимальная сумма элкредов, начисляемая одному человеку в месяц, не может превышать сорока тысяч. Исключение составляют сотрудники силовых ведомств и члены правительства.

Второе: лимит расходов на алкоголь и табачные изделия увеличен с пяти до десяти тысяч элкредов.

— Ура, граждане.

И третье: штраф за злонамеренное одиночество повышен с трёх до пяти тысяч элкредов.

Дариус сделал глоток. Кофе напоминал смесь незрелой черёмухи и сырой земли. Он положил телефон на стол, откинулся в кресле, закрыл глаза и медленно выдохнул.

Слова диктора оставили после себя тошнотворное ощущение — будто горячее масло залили в уши, а к шее приставили холодное лезвие.

Пора на работу.

Он решил идти пешком. За месяц это позволяло сэкономить две тысячи четыреста элкредов — почти всю прибавку к штрафу за злонамеренное одиночество. Оставшихся четырёхсот хватило бы на пятидесятиграммовую пачку чёрного кофе.

Экономия давно стала не привычкой, а способом выживания. После штрафа многие не дотягивали до конца месяца и оформляли у государства долговой запрос под тридцать процентов — фиксированную ставку для обычного класса граждан. Формально это была финансовая услуга. На деле — ещё один рычаг давления: штраф лишал денег, долг привязывал к работе, проценты заставляли быть послушнее. В итоге человек меньше думал о том, как устроен мир, и больше — о том, что поставить на стол завтра.

С рождения каждый гражданин Атеи получал почти полностью прописанный сценарий собственной жизни. Как у рабочего инструмента есть инструкция по эксплуатации, так у человека существовал «Табель о предназначении» — документ, определявший, где ему учиться, кем работать и в какой общественно полезной деятельности участвовать.

Помимо шестидневной работы в шахте, каждое воскресенье Дариус должен был по пять часов помогать коммунальной службе и убирать мусор на закреплённом за ним участке. Это не оплачивалось. Отказ без уважительной причины, подтверждённой официальным документом, карался штрафом в две тысячи элкредов.

Получалось, что одинокий человек, пропустивший все обязательные общественные мероприятия за месяц, терял как минимум тринадцать тысяч элкредов из максимальных сорока. Ещё не меньше десяти уходило на аренду. Оставалось семнадцать, из которых около десяти забирали налоги и обязательные подписки на государственные информационные ресурсы.

Дариус пришёл на работу, отметился в журнале прибытия, переоделся и вместе с бригадой проходчиков отправился на лифте в долгий спуск под землю.

В бригаде было семь человек.

Двое — братья-близнецы Райли и Луи, по двадцать три года. Широкоплечие, крепкие, коротко стриженные, с угольными тенями под глазами и вечным запахом дешёвого одеколона, они выглядели людьми, давно привыкшими к тяжёлой работе.

Барт — высокий худощавый мужчина средних лет — был белокурым, хотя в его волосах почти всегда будто застревала угольная пыль. Зубы у него были плохие, вероятно из-за огромного количества кофе, который он неизменно пил вприкуску со сладким. Даже в шахту Барт спускался с термосом и парой шоколадок. За это его прозвали Сладким.

Пухлощёкий и неизменно весёлый Патрик каждый день приносил с собой новую шутку и три-четыре истории. Пока он был рядом, спуски и подъёмы редко проходили в тишине.

Жан Джонатан Брэйне был самым старым из проходчиков. Спокойный, немногословный старик с длинной, местами седой бородой, морщинами под глазами и холодным, но будто сочувствующим взглядом. Он производил впечатление человека, к которому мудрость пришла вместе с возрастом — и болезнями.

Последней была двадцатичетырёхлетняя девушка с выразительными глазами и чёрными волосами, собранными в тугой пучок. Хрупкая на вид, почти как стеклянная фигурка, она занималась поиском и исследованием дорогих пород камня.

Её имени никто не знал. Девушка держалась особняком, отвечала коротко и холодно, а временами — с едва скрываемым раздражением. За спиной её называли Иглой: находиться с ней в тесном пространстве было не слишком приятно. Официально же следовало обращаться «госпожа Фикс». Её работа считалась приоритетной, поэтому остальным, нравится им это или нет, приходилось выполнять её поручения.

В разгар смены по подземелью прокатился незнакомый, чудовищно громкий звук — глухой скрежет, словно несколько гигантских каменных дисков тёрлись друг о друга.

Все замерли.

— Это что сейчас было? — громким шёпотом спросил Барт.

— Обвал. Или сорвался трос и на соседнем участке упал лифт, — ответил Жан Джонатан Брэйне и снова принялся складывать руду на подъёмник.

— Ты так спокоен, — заметил Дариус.

— Я не впервые оказываюсь рядом с подобным, — сказал старик. — Не переживай из-за того, на что не можешь повлиять. Так жить спокойнее. Это могло случиться с любым из нас. И если бы случилось, соседи сейчас думали бы примерно так же, как я.

— Если мы можем хоть чем-то помочь, мы должны это сделать, — неожиданно серьёзно сказал Патрик. — Прокопаться к ним. Сообщить наверх. Что-нибудь. Нельзя просто стоять.

— Успокойся, — ответил старик. — Возможно, помогать уже некому. Там либо все погибли, либо их замуровало. Мы не знаем ни глубины, ни направления. И как ты собираешься выполнить план по добыче, если мы сейчас бросим участок и начнём рыть наугад?

— Я знаю направление, — сказала Игла. — Знаю тоннели, спуски и расположение выработок. По звуку это похоже на крушение лифта примерно в тридцати-сорока метрах отсюда. Но предупреждаю: если решите лезть туда, можете пострадать сами. А мне, как негласному куратору, придётся объяснять, почему бригада не выполнила план.

Последняя фраза из уст госпожи Фикс прозвучала особенно неприятно — будто раскалённое шило в ухо.

Глава 2

Спасение

Нависшую тишину разорвал рёв тяжёлого ручного бура. Близнецы уже тащили его к стене.

— Куда пробиваемся? — спросил Райли.

Игла указала на участок стены. Без лишних слов близнецы взялись за бур, а Барт и Патрик начали отбрасывать выбитую породу.

Дариус принялся закидывать руду на подъёмник, пытаясь один выполнять работу тех, кто ушёл к завалу. Вскоре к нему присоединился Жан Джонатан Брэйне. Даже госпожа Фикс не осталась в стороне.

Отступать уже никто не собирался.

Кроме рёва бура, в шахте почти ничего не было слышно. Близнецы молча врезались в камень. Патрик подхватывал отколотую породу и отбрасывал её в сторону; от его обычной весёлости не осталось и следа. Барт, кряхтя, помогал ему и то и дело вытирал рукавом угольную пыль со лба. Дариус без остановки грузил руду на подъёмник, будто усталостью можно было заглушить страх.

Жан Джонатан Брэйне двигался медленнее остальных, зато не делал ни одного лишнего движения. Казалось, он слишком многое видел, чтобы теперь тратить силы на панику.

— Если там кто-то живой, — выдохнул Патрик, не переставая копать, — мы обязаны успеть.

— Если там кто-то живой, — сухо отозвался старик, — то у него уже очень мало шансов.

— Ты всегда так умеешь утешить? — буркнул Барт.

— Я умею не врать.

Игла следила за направлением прохода. Лицо оставалось холодным, почти безразличным, но быстрый взгляд выдавал напряжение. Она прикидывала расстояние, угол и глубину так, словно перед ней была задача, в которой ошибка измерялась человеческими жизнями.

— Ещё три метра, — сказала она. — Может, два с половиной. Слой камня здесь тоньше.

— Откуда такая точность? — спросил Дариус.

— Я здесь работаю.

Ответ прозвучал так сухо, что Дариус не стал продолжать.

Бур снова взвыл. Камень дрогнул, и из образовавшейся щели потянуло холодом, влажной пылью и тяжёлым затхлым запахом. Все на мгновение замерли.

Патрик первым опустил бур.

— Слышите?

Сначала никто не ответил. Потом до них донёсся слабый, почти неразличимый стон.

У Дариуса похолодели пальцы.

— Там кто-то есть.

Близнецы переглянулись и навалились на бур с новой силой. Камень наконец поддался; с сухим хрустом в стене открылся узкий проход.

Оттуда ударил резкий запах пыли, масла и крови.

— Эй! — крикнул Патрик. — Есть кто живой?

Ответа не было. Только слабое шевеление где-то в глубине.

Дариус бросился к пролому первым, но Игла резко остановила его рукой.

— Не лезь сразу. Сначала проверим, не обрушится ли всё это на нас.

— Там люди!

— И если ты сейчас полезешь вперёд, то их станет больше.

Дариус уже открыл рот, но Жан Джонатан Брэйне опустился на колено и заглянул в щель.

— Осторожно… — тихо сказал он. — Тут кто-то под завалом.

Патрик выругался сквозь зубы и полез расчищать камни руками.

— Давайте, давайте же…

Через несколько мучительных минут проход удалось расширить настолько, чтобы внутрь мог протиснуться человек. Первым полез Барт, следом Патрик. Из темноты донеслись их приглушённые голоса, короткие команды и шорох перекатываемых камней.

— Один живой! — крикнул Барт. — Мужчина, зажат ногой!

— Ещё один! — отозвался Патрик. — Без сознания, но дышит!

Дариус сорвался с места, но Игла и на этот раз оказалась рядом раньше.

— Стой. Смотри под ноги.

Он едва не зашипел от злости, но послушался.

За проломом было хуже, чем Дариус ожидал.

Участок тоннеля словно сдавило огромной рукой. Рельсы выгнуло дугой, крепления сорвало, по стенам расползлись трещины. Под обломками лежали двое шахтёров в незнакомой форме. Один, белый как мел, был прижат каменной плитой за ногу. Второй лежал лицом в пыли и не двигался.

Патрик уже пытался поддеть массивный кусок породы, но тот даже не сдвинулся.

— Нужен рычаг, — быстро сказал Дариус.

— И ещё двое сильных, — добавил Барт.

— И не паниковать, — сухо вставил Жан.

— С этим уже поздно, — пробормотал Патрик.

Игла присела рядом с раненым и быстро осмотрела его, не обращая внимания на стоны.

— Перелом, возможно, открытый. Кровотечение слабое. Если не освободим быстро — начнётся шок.

— Умеешь ты приободрить, — процедил Барт.

— Я и не обязана приободрять.

Дариус оглянулся: свои, чужие, камень, пыль. Где-то далеко продолжала гудеть шахта, равнодушная к тому, что происходило в этом тоннеле.

Для него всё уже изменилось.

Он взялся за край плиты и впервые за день почувствовал не усталость, а злость.

— Разломаем, — сказал он. — Любой ценой.

Когда раненого наконец освободили, он не застонал — лишь резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Дариус и Барт подхватили его под плечи и осторожно оттащили от завала. Патрик с близнецами вытащили второго. Вскоре оба лежали на ровном участке тоннеля среди каменной крошки и сорванных креплений.

— Воды, — прохрипел первый.

Патрик тут же сунул ему флягу.

Мужчина сделал несколько жадных глотков и закрыл глаза. Лицо посерело, губы покрывала пыль, по лбу тянулась полоса крови, смешанной с угольной грязью. Он несколько секунд собирался с силами, прежде чем заговорить:

— Не надо… звать охрану.

Все переглянулись.

— Что? — спросил Дариус.

Спасённый медленно повернул голову и посмотрел на них мутными от боли глазами.

— Не надо никого звать. Если вы ещё не поняли… мы не просто копали.

Игла медленно выпрямилась.

— Объясни.

Мужчина усмехнулся — коротко, без радости.

— Мы делали ход. Запасной выход. Чтобы однажды уйти отсюда не через лифт и не через ворота.

В тоннеле повисла тишина.

— Куда уйти? — спросил Барт.

— Туда, где нас ждут.

Патрик нахмурился.

— Кто?

— Те, кто больше не хочет жить по Табелю о предназначении.

Дариус почувствовал, как по спине прошёл холод.

Мужчина сделал ещё один глоток воды, отдышался и продолжил:

— Восстание уже готовится давно. Не здесь. По всей Атее. Шахты, склады, линии снабжения, транспортные узлы — везде есть люди. Когда начнётся, страна содрогнётся.

— Кто вас организовал? — резко спросила Игла.

Спасённый посмотрел на неё внимательно, будто только сейчас заметил, что она здесь.

— Отто Семионе Карт.

Имя ударило по тишине не хуже металла о камень.

Жан Джонатан Брэйне медленно поднял голову.

— Значит, всё это правда.

— Правда, — подтвердил раненый. — И ещё не всё. Шахты должны были стать первым ударом. Массовые подрывы. Обрушение участков. Нарушение поставок. Паника наверху. Пока охрана мечется, люди поднимутся.

— Вы хотели взорвать шахту? — выдохнул Патрик.

— Не шахту. Систему.

Второй спасённый зашевелился и, не открывая глаз, слабо простонал. Дариус машинально потянулся проверить, жив ли он.

— Осторожнее, — сказал первый. — У него сломано ребро.

Дариус отдёрнул руку и сжал челюсти.

— Так обвал был не случайным?

— Нет, — ответил человек. — Мы должны были открыть часть хода взрывом. Но что-то пошло не так. Слишком рано. Или кто-то нас сдал.

Игла нахмурилась.

— И вы всё это делали прямо здесь? Под носом у администрации?

— А где ещё? — слабо усмехнулся он. — Здесь легче спрятать то, что внизу. Наверху привыкли видеть только цифры и нормы. А под землёй можно строить будущее.

Дариус ничего не сказал.

Он смотрел на двоих раненых и чувствовал, как привычный мир — смены, штрафы, новости в девять утра, вечные расчёты до конца месяца — даёт трещину. То, что ещё утром казалось незыблемым, теперь напоминало тонкую корку над чем-то огромным и опасным.

— Сколько вас? — спросил Жан Джонатан Брэйне.

— Достаточно, чтобы это уже нельзя было остановить, — тихо ответил спасённый. — Если нас не возьмут всех сразу, восстание всё равно начнётся.

Патрик сглотнул.

— И вы правда думаете, что люди пойдут?

— Люди уже идут, — сказал тот. — Просто многие пока ещё не знают, что идут.

Дариус посмотрел на Иглу. Лицо её оставалось холодным, но взгляд изменился: в нём был не страх, а расчёт.

В расширенном проходе всё равно было тесно. Воздух пропитался пылью, кровью и машинным маслом. Спасённых уложили на пол и накрыли брезентом, а остальные молча принялись превращать место обвала в укрытие, которое не должно было привлечь чужого внимания.

— Их нельзя отсюда увести сразу, — сказал Жан Джонатан Брэйне, затягивая ремень на самодельной шине. — Слишком заметно.

— И оставить здесь тоже нельзя, — буркнул Барт. — Если найдут — нам всем конец.

Патрик оглядел тоннель и присвистнул.

— Значит, делаем тайник.

— Не тайник, — сухо поправила Игла. — Подземное убежище.

Она говорила так, будто решение давно было готово. Дариус снова поймал себя на том, что наблюдает за ней. Игла слишком быстро принимала решения и слишком уверенно знала, где искать инструменты и какие крепления выдержат нагрузку.

Она ориентировалась в шахте не как рядовой специалист, а как человек, знающий каждый её метр.

— Ты давно знаешь, что здесь происходит? — спросил Дариус, стараясь говорить небрежно.

Игла даже не подняла глаз.

— Я знаю, как укрепить свод. Передай мне ту балку.

— Я не об этом.

На миг в её взгляде мелькнуло что-то острое, почти предупреждающее.

— Тогда не задавай лишних вопросов.

Она сказала это тихо, но Дариус замолчал. Подозрение, однако, никуда не исчезло.

Жан Джонатан Брэйне и Патрик уже расчищали нишу в боковом ответвлении. Близнецы вытаскивали обломки, Барт резал ремни на полосы и закреплял ими доски. Дариус помогал переносить ящики с инструментами, старые мешки, пустые контейнеры и всё, что могло сойти за стенки, перегородки или лежанки.

— Если кто-то спустится сюда, — пробормотал Патрик, — он подумает, что это просто склад.

— Именно, — сказала Игла. — И должен подумать.

Первый спасённый, которого звали Левен, уже мог сидеть. Второй, худой парень с разбитым лицом, пока только приходил в сознание и всё время смотрел на всех с недоверием. Им дали воду, сухой паёк и кусок ткани, чтобы перетянуть рану.

— Вас как будто не было, — сказал Дариус им обоим. — Поняли?

Левен коротко кивнул.

— Поняли.

— Если кто-то узнает, что вы живы, — добавил Жан, — охрана прочешет всё вокруг.

— Поэтому вы здесь и останетесь, — заключил Барт. — Пока не придумаем, как вас спрятать надёжно.

Игла в разговор не вмешивалась. Стоя у стены, она проверяла крепление балки, но Дариус видел: не пропускает ни слова.

Неприятная догадка становилась всё настойчивее: Игла знала больше остальных. Не только о шахте — об обвале, людях, готовивших удар, и самом восстании.

Возможно, она знала и этих двоих.

— Игла, — сказал он медленно. — Ты слишком спокойно всё это воспринимаешь.

Она подняла на него взгляд.

— А ты слишком много замечаешь.

— Это плохо?

— Для тебя — возможно.

От её спокойствия стало только тревожнее.

Дариус хотел спросить ещё, но в этот момент один из спасённых закашлялся, и все снова бросились к нему. Разговор оборвался, но осадок остался.

Ни один посторонний не должен был узнать, что в завале выжили люди. Ни один дознаватель, ни один надзиратель, ни один начальник шахты не должен был увидеть здесь ничего, кроме обрушенного участка и следов срочного ремонта.

А глубже, за камнем, подпорками и общим молчанием, уже существовало то, что однажды могло перевернуть Атею.

Дариус выбрал момент, когда остальные отвлеклись на крепления и раненых.

Игла стояла у новой подпорки, проверяя, не повело ли балку. Фонарь выхватывал её профиль резким светом: тонкое лицо, сжатые губы, чёрные волосы, собранные в тугой пучок. Она выглядела так, будто даже в этом полумраке держала всё под контролем.

— Скажи, — начал Дариус, подходя ближе, — откуда ты вообще знаешь, что делать с такими завалами?

Она не обернулась сразу.

— Из работы.

— Нет. Ты знаешь слишком много.

Пауза.

— И что с того?

Дариус понизил голос.

— С того, что тут не просто авария. Эти двое говорили про побег. Про людей наверху. Про взрыв. Про восстание. А ты даже не удивилась.

Игла медленно повернулась к нему.

— Ты хочешь услышать, что я впервые об этом слышу?

— Я хочу услышать правду.

Её взгляд скользнул по нему, холодный и почти насмешливый.

— Правду ты пока не умеешь отличать от паники.

Дариус сжал пальцы.

— Значит, ты всё знаешь.

— Я сказала не это.

— Но и не сказала, что не знаешь.

Она чуть наклонила голову.

— Ты слишком быстро делаешь выводы, Дариус.

— А ты слишком спокойно смотришь на то, что здесь происходит.

На миг между ними повисла тишина.

Потом Игла шагнула ближе и ответила почти шёпотом:

— Если бы я знала всё, ты бы уже не задавал таких вопросов.

У Дариуса похолодело внутри. Не признание и не отрицание — но слишком уверенный ответ для человека, который якобы ничего не знает.

— Так ты с ними? — спросил он прямо.

— С кем именно?

— С восстанием.

Игла посмотрела на него долго, оценивающе.

— Осторожнее, — сказала она. — В таких местах опасно называть вещи слишком громко.

И отвернулась.

Дариус остался у подпорки. Разговор ничего не доказал, но подозрения только усилил: Игла не отрицала, не оправдывалась и не испугалась.

Значит, она действительно знала больше, чем показывала.

Глава 3

Молчи

Лифт дрогнул и со скрипом пополз вверх.

В кабине стояла такая тишина, что слышно было чужое дыхание и тихий стук зубов от усталости. Дариус прислонился к стене; от одежды всё ещё тянуло сыростью забоя. Рядом молчали Райли и Луи — одинаково напряжённые, с опущенными плечами. Патрик, обычно не умолкавший ни на минуту, смотрел в пол. Барт медленно моргал, будто даже это требовало усилий. Жан-Джонатан Брэйне держался за поручень и тяжело дышал. Игла стояла отдельно — прямая, собранная, словно провела день не под землёй, а в чиновничьем кабинете.

Она почти не выглядела уставшей, и это раздражало Дариуса.

С каждым метром воздух становился суше, а молчание — тяжелее. Дариус считал секунды подъёма, лишь бы не думать о том, что осталось внизу: о проломе в стене, двух раненых и убежище, которое пока держалось только на нескольких балках, камнях и их общем молчании.

Игла ни на кого не смотрела. Но Дариус всё сильнее убеждался: она не догадывается — она знает. От этой мысли становилось холоднее, чем в шахте.

Лифт дёрнулся и остановился. Двери разошлись с лязгом, впуская сухой городской воздух с запахом железа и дыма. Рабочие вышли по одному, не задерживаясь и не прощаясь. После такого дня пожелание хорошего вечера звучало бы почти издевательством.

Дариус не пошёл сразу домой.

За углом он снова увидел Иглу и пошёл следом, сохраняя дистанцию. Она двигалась быстро; в сгущавшихся сумерках её тонкая фигура то исчезала, то появлялась между прохожими. Чёрные волосы оставались собраны в тугой пучок. Она ни разу не оглянулась.

Дариус то замедлялся, то прибавлял шаг, стараясь выглядеть обычным прохожим. Не слишком близко и не слишком далеко. Он примерно знал, в каком районе она жила, но раньше не было причины выяснять точнее. Теперь появилась.

После смены улицы быстро пустели. Люди расходились по домам, избегая лишних взглядов. На стенах белели свежие листовки о порядке, долге и предназначении, а из открытого окна где-то впереди доносился монотонный голос вечернего радио.

Игла свернула в узкий проход между двумя домами. Дариус остановился у угла и дождался, пока её шаги стихнут. Потом осторожно выглянул.

Игла вошла в старый дом с облупленной дверью и тёмными окнами. Ни охраны, ни служебной машины, ни чего-либо необычного. Именно эта неприметность теперь казалась Дариусу подозрительной.

Дариус ещё несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь.

Потом отступил в тень.

Теперь он точно знал, где она живёт.

Легче от этого не стало.

Он остался в тени напротив дома, пока улица почти не опустела.

В соседних окнах зажигались редкие тусклые лампы, словно даже свет здесь выдавали по норме. Издалека доносились шаркающие шаги, звон у трамвайной линии и короткий окрик патруля. Возле дома Иглы было почти тихо.

Игла скрылась внутри и больше не появлялась.

Дариус выдохнул и отступил от стены. Подходить ближе он не собирался: и без того зашёл слишком далеко. По крайней мере, теперь ему не нужно было гадать, где её искать.

Обратно он пошёл через квартал, где жила большая часть шахтёров: дешёвые комнаты, грязные лестницы, одинаковые двери. В кармане неприятно оттягивал остаток денег. Нужно было купить кофе, оставить что-то на еду и каким-то образом дотянуть до конца месяца.

Дома его встретила сырость и тишина.

Комната была такой же, как утром: низкий потолок, мокрая стена, узкая койка, шаткий стол и старый стул. Из щелей тянуло холодом. Дариус задержался у двери, словно за время его отсутствия здесь могло что-то измениться.

Он снял ботинки, сел на край кровати и только тогда позволил себе закрыть глаза.

Стоило закрыть глаза, как перед ним снова возникли подземные коридоры, пролом, лицо Левена и тяжёлое дыхание второго раненого. Потом — Игла. Она не испугалась при виде пострадавших, не растерялась, услышав о восстании, и не задала ни одного лишнего вопроса. Именно это тревожило сильнее всего.

В дверь постучали.

Три коротких удара.

Дариус открыл глаза.

Сердце неприятно сжалось.

Постучали ещё раз.

Он подошёл к двери и замер. За ней не было слышно ни голосов, ни шагов — только собственное дыхание.

— Кто? — спросил он тихо.

Ответа не последовало.

Дариус положил ладонь на щеколду.

И тогда снаружи негромко произнесли:

— Открой. Это не полиция.

Дариус открыл дверь не сразу.

На площадке стояли двое. Не рабочие и не соседи — полисмэны.

Оба были в тёмной форме с жёсткими воротниками. Первый — широкоплечий, с тяжёлой челюстью и короткой дубинкой на поясе. Второй — сухой, узколицый, с холодным внимательным взглядом. За их спинами тускло горела коридорная лампа, растягивая по стенам длинные тени.

— Гражданин Дариус, — сказал узколицый. — Проверка на знание ежедневного сообщения.

Дариус стиснул зубы. Конечно.

Они вошли без приглашения, не спеша, словно к себе домой. Широкоплечий закрыл дверь. Узколицый сел на стул, второй остался стоять, и тесная комната сразу стала ещё меньше.

— Сегодняшний выпуск, — сказал узколицый. — Главный тезис.

Дариус выдохнул и начал:

— Стабильность государства обеспечивается дисциплиной, правильным распределением труда и отказом от личных отклонений от Табели о предназначении.

Полисмэн едва заметно кивнул.

— Второй пункт.

— Граждане обязаны сообщать о подозрительных изменениях в поведении соседей, коллег и членов семьи.

— Третий.

— Нарушение установленного порядка влечёт административные меры, включая штрафы, принудительные работы и ограничение доступа к… — он запнулся на миг, — к социальным благам.

Широкоплечий усмехнулся.

— Слышал? Не совсем деревянный.

Узколицый поднял палец.

— Номер специального предупреждения по теме вчерашнего несоответствия.

Дариус не моргнул.

— Сто семнадцать. Самовольное накопление, скрытие доходов и неполное декларирование социальных контактов.

Дариус ответил ровно, хотя по спине уже полз холодный пот.

Полисмэн помолчал.

— А теперь вопрос проще, — сказал узколицый. — Что гражданин должен делать, если не помнит сообщение?

— Немедленно обратиться в ближайший пункт контроля и запросить повторную трансляцию.

— Неплохо, — сухо сказал второй.

Вопросы посыпались один за другим: допустимый размер трат, порядок жалобы на соседа, день общественных работ, наказание за пропуск воскресной явки. Полисмэны не давали времени подумать и несколько раз намеренно перебивали. Дариус отвечал почти без ошибок.

Когда вопросы закончились, повисло тягучее молчание.

Узколицый чуть наклонил голову.

— Знание удовлетворительное.

Дариус позволил себе едва заметно выдохнуть.

В ту же секунду широкоплечий шагнул вперёд и ударил его в живот.

Удар был рассчитанным: ничего не сломать, но выбить воздух из лёгких. Дариус согнулся и упёрся ладонью в стену.

— Это за задержку, — лениво сказал полисмэн. — И за то, что смотришь как будто мы тебе мешаем.

Следом пришёл удар по плечу, затем толчок в спину. Дариус едва удержался на ногах.

— Неуважение к представителям порядка, — добавил узколицый, будто перечислял статью в протоколе. — Штраф будет начислен отдельно.

Дариус поднял голову. Во рту появился металлический привкус.

— Понял, — выдавил он.

— Нет, гражданин, — спокойно сказал узколицый. — Ты не понял. Ты запомнил.

Перед уходом они ещё раз осмотрели комнату — койку, стол, пустую кружку. Узколицый достал небольшой прибор, приложил его к терминалу у двери и назвал сумму штрафа.

Дариус слушал, не перебивая.

Когда они ушли, дверь захлопнулась, и только тогда Дариус смог нормально вдохнуть.

Он медленно сполз по стене на пол. Живот ныл тупой пульсирующей болью. Дариус упёрся затылком в холодную штукатурку и долго смотрел в одну точку.

Проверку он прошёл.

Но в Атее правильные ответы никогда не гарантировали, что тебя оставят в покое.

Глава 4

Вторник

Во вторник Дариус проснулся за несколько секунд до будильника.

Он лежал неподвижно, глядя в серый потолок, и несколько мгновений не понимал, что его разбудило. За окном едва светало; по стеклу медленно стекали капли, а где-то в стене мерно постукивала труба.

Потом он пошевелился — и тупая боль под рёбрами напомнила о вчерашнем визите.

Дариус поморщился и осторожно провёл ладонью по животу. Место вчерашнего удара отзывалось при каждом глубоком вдохе.

Экзамен он сдал. Штраф всё равно получил.

В Атее знание закона не защищало от человека, который его представлял.

Он сел на кровати и нащупал очки.

Телефон показывал 8:17. До обязательного эфира оставалось сорок три минуты.

Дариус поставил чайник, достал со дна шкафа почти пустой пакет кофе и несколько секунд разглядывал его.

Осталось на два раза. Если делать слабее — на три. Он высыпал в кружку половину обычной порции.

Вчерашний штраф окончательно разрушил расчёты на месяц. Экономия на дороге уже не спасала — придётся отказаться от чего-то ещё.

От нормальной еды. От кофе. Или от отопления по вечерам.

Дариус усмехнулся. Выбор свободного гражданина. В 8:59 телефон коротко завибрировал.

На экране появилась государственная эмблема. Дариус сел за стол. Ровно в девять динамик ожил.

Сначала раздались три низких удара колокола, затем привычная торжественная мелодия. Оркестр играл так, словно страна только что выиграла войну, которой никто не заметил.

Музыка оборвалась.

— Внимание, граждане Атеи. Начинается обязательная утренняя информационная передача. Прослушивание является обязанностью каждого совершеннолетнего гражданина.

Дариус сделал глоток.

Сегодня кофе был настолько слабым, что почти не отличался от горячей воды.

— Правительство сообщает о введении дополнительных мер, направленных на обеспечение общественного порядка и безопасности граждан.

Небольшая пауза.

— Первое. С сегодняшнего дня вводится единый ночной режим пребывания граждан. После двадцати трёх часов каждый гражданин обязан находиться по месту зарегистрированного проживания.

Дариус перестал пить.

— Нахождение на улицах, в общественных местах, транспортных узлах и иных территориях общего пользования после двадцати трёх часов без специального разрешения является нарушением общественного порядка. Штраф — одна тысяча элкредов за каждый установленный случай нарушения.

Дариус медленно поставил кружку на стол.

Тысяча. Не самая страшная сумма. В этом и заключалась хитрость.

Достаточно маленькая, чтобы человек не возмущался.

И достаточно большая, чтобы он предпочёл сидеть дома.

Диктор продолжил:

— Гражданам, работающим в ночную смену, разрешается перемещение исключительно по зарегистрированному маршруту между местом работы и местом проживания. Отклонение от маршрута рассматривается как нарушение ночного режима.

Теперь стало понятнее. Не комендантский час. Нет.

Комендантский час означал бы, что в стране происходит что-то чрезвычайное.

А здесь просто появилось ещё одно правило.

Ещё одна строчка. Ещё одна тысяча.

— Второе. Государственная служба безопасности объявляет вознаграждение за содействие в розыске особо опасного преступника.

Внутри у Дариуса неприятно сжалось. Диктор выдержал паузу.

— Отто Семионе Карт.

Рука Дариуса замерла над кружкой. Он медленно поднял глаза на телефон.

— Гражданин Отто Семионе Карт разыскивается по подозрению в организации антигосударственной деятельности, создании незаконных объединений, подготовке диверсий, распространении деструктивной информации и действиях, направленных на нарушение общественного порядка Атеи.

Перед ним сразу возникло лицо Левена.

Отто Семионе Карт. Вчера это имя прозвучало под землёй. Сегодня его произносили на всю страну.

— За информацию, которая непосредственно приведёт к задержанию Отто Семионе Карта, предусмотрено государственное вознаграждение. За достоверные сведения о его местонахождении, связях, сообщниках, маршрутах перемещения либо лицах, имеющих с ним контакт, также предусмотрено денежное поощрение.

На экране появилось изображение. Мужчина лет пятидесяти.

Худое лицо. Высокий лоб. Короткие тёмные волосы с сединой. Глубоко посаженные глаза. Ничего особенно примечательного.

Дариус ожидал увидеть чудовище.

Человека, одного взгляда на которого было бы достаточно, чтобы понять: преступник.

Но с экрана смотрел обычный мужчина.

Можно было встретить такого в очереди.

В трамвае. На шахте. За соседним столом.

Под фотографией появилась надпись:

ОТТО СЕМИОНЕ КАРТ

ОСОБО ОПАСЕН

НЕ ВСТУПАТЬ В КОНТАКТ

Дариус запомнил лицо. Не потому, что хотел. Потому что теперь забывать было опасно.

— Гражданам напоминается: сокрытие информации о разыскиваемом лице может рассматриваться как содействие антигосударственной деятельности.

Дариус почувствовал, как вчерашняя боль под рёбрами будто стала сильнее.

Значит, наверху уже что-то знают.

Вопрос только — сколько. О шахтах? О готовящихся подрывах?

О Левене? О втором раненом?

О людях, которые вчера спрятали их под землёй?

О нём? Диктор не дал ему додумать.

— Третье. В целях повышения эффективности работы органов общественной безопасности вводится ответственность за препятствование законной деятельности полисмэнов.

Дариус тихо хмыкнул. Вот оно.

— Любое физическое, словесное либо иное действие, затрудняющее исполнение полисмэном служебных обязанностей, является препятствием представителю порядка.

Он вспомнил вчерашнего широкоплечего. Удар. Плечо.

Стену перед глазами. Это за задержку.

— К препятствованию относятся: отказ выполнить требование, умышленная задержка исполнения требования, предоставление заведомо неполной информации, сокрытие сведений, создание помех при проверке, попытка покинуть место проведения проверки, а также иные действия, которые могут быть расценены представителем порядка как препятствование.

Последняя формулировка заставила Дариуса усмехнуться. Могут быть расценены. Прекрасные слова.

Они означали всё. Именно поэтому не означали ничего.

— За препятствование деятельности полисмэна предусматривается денежный штраф с возможностью административного ареста сроком до двадцати суток.

Музыка снова заиграла. Но через несколько секунд голос диктора вернулся:

— Помните, граждане. Порядок начинается не с закона. Порядок начинается с вашего решения ему следовать.

Трансляция закончилась. Экран погас. В квартире стало тихо.

Дариус продолжал сидеть перед телефоном.

За два дня государство успело уменьшить максимальный доход, увеличить штраф за одиночество, ввести ночной режим, объявить охоту на человека, имя которого вчера назвали участники подполья, и дать полисмэнам практически неограниченное право считать сопротивлением всё, что им не понравится.

Совпадение выглядело слишком аккуратным. Он взял кружку и допил остывший кофе. Теперь тот казался ещё хуже.

До начала смены оставалось немного времени.

Дариус оделся, проверил телефон, положил в карман рабочий пропуск и уже собирался выйти, когда снова посмотрел на экран.

На нём всё ещё висело государственное уведомление.

РОЗЫСК

ОТТО СЕМИОНЕ КАРТ

Под фотографией находилась кнопка:

СООБЩИТЬ ИНФОРМАЦИЮ

Дариус смотрел на неё несколько секунд.

Ещё вчера это имя ничего для него не значило.

Сегодня за него государство предлагало деньги.

А где-то в нескольких десятках метров под землёй лежали два человека, которые знали Отто.

И семь человек, включая Дариуса, знали, что они там.

Он выключил экран. Запер квартиру и вышел на улицу. На этот раз город казался другим.

Хотя изменилось в нём совсем немного.

На перекрёстке появился дополнительный патруль. На остановке висела фотография Отто. На стене продуктового магазина — ещё одна.

У входа в административное здание рабочие прикручивали к фасаду большую металлическую табличку:

ПОСЛЕ 23:00 ГОРОД ОТДЫХАЕТ.

Ниже более мелкими буквами:

ЗАКОНОПОСЛУШНЫЙ ГРАЖДАНИН НОЧЬЮ НАХОДИТСЯ ДОМА.

Дариус прошёл мимо. Через несколько домов увидел ещё один плакат. Лицо Отто занимало почти всю поверхность.

ТЫ МОЖЕШЬ ЗНАТЬ ТО, ЧТО НУЖНО ГОСУДАРСТВУ.

Под ним:

СООБЩИ. ПОЛУЧИ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ. СОХРАНИ ПОРЯДОК.

Люди проходили мимо, почти не поднимая глаз.

Но Дариус заметил, что некоторые всё-таки смотрят.

Кто-то задерживался на секунду. Кто-то перечитывал текст. Кто-то изучал сумму вознаграждения.

Вот это было опаснее любых полисмэнов.

Деньги.

В стране, где человеку постоянно не хватало денег, правительству даже не обязательно было искать предателей.

Достаточно было установить цену. Дариус ускорил шаг. Сегодня он снова шёл пешком.

Возле шахты было непривычно много людей.

Сначала он решил, что произошла ещё одна авария.

Потом увидел машины.

Три чёрных служебных автомобиля стояли возле административного корпуса.

У ворот дежурили полисмэны. Рабочих пропускали по одному. Проверяли документы.

Телефоны. Сумки. Иногда задавали вопросы.

Дариус остановился. Вчера здесь ничего подобного не было.

Сзади кто-то едва не врезался в него.

— Ты чего встал?

Дариус обернулся. Патрик. Сегодня он не улыбался.

— Посмотри на ворота, — тихо сказал Дариус.

Патрик посмотрел. На его лице ничего не изменилось. Только нижняя губа едва заметно дёрнулась.

— Вижу.

— Думаешь, из-за вчерашнего?

— Не знаю.

Патрик хотел добавить что-то ещё, но осёкся.

К ним приближались близнецы.

Райли и Луи шли рядом, как всегда, только сегодня оба выглядели так, будто ночь провели без сна.

Барт появился следом. Термос был при нём. Шоколадки — тоже.

Но даже он не отпустил ни одной шутки.

Последним подошёл Жан Джонатан Брэйне.

Старик посмотрел на машины, на полисмэнов у ворот, затем на остальных.

— Не смотрите друг на друга, — тихо произнёс он.

Дариус нахмурился.

— Что?

— Сейчас вы выглядите как группа людей, которым есть что скрывать.

Все почти одновременно отвернулись.

— По одному, — продолжил Жан. — Как обычно. Никто никого не ждёт.

Патрик сглотнул.

— А если они уже знают?

Старик посмотрел на него.

— Тогда мы скоро это выясним.

И пошёл к проходной. Дариус остался стоять. Где Игла?

Он быстро оглядел улицу. Её не было. Рабочие продолжали проходить через ворота.

Проверка шла медленно.

Один из полисмэнов взял телефон шахтёра и что-то просматривал в нём. Второй задавал вопросы. Третий стоял немного в стороне и наблюдал за очередью.

Дариус почувствовал, как пересохло во рту.

Телефон в кармане вдруг показался тяжёлым.

Он вспомнил утреннюю формулировку. Предоставление неполной информации. Сокрытие сведений.

Иные действия, которые могут быть расценены представителем порядка как препятствование.

До двадцати суток.

Но сейчас двадцать суток были наименьшей из его проблем.

Если полисмэны пришли из-за обвала, им придётся объяснить, почему бригада отклонилась от участка.

Почему план добычи оказался выполнен не полностью.

Почему появились следы бурения там, где бурить никто не приказывал.

И почему за стеной находятся двое людей, официально, вероятно, считавшихся погибшими.

Дариус медленно двинулся к проходной. В этот момент он увидел Иглу. Она появилась с противоположной стороны улицы.

Шла спокойно. Не быстрее и не медленнее обычного. Увидела машины.

Увидела полисмэнов. Увидела очередь. И даже не остановилась.

Дариус наблюдал за ней, пытаясь заметить хоть малейшую реакцию.

Ничего. Игла подошла к проходной. Полисмэн поднял руку.

— Документы.

Она протянула телефон. Полисмэн приложил к нему сканер. Что-то высветилось.

Он посмотрел на экран. Потом на Иглу. Ещё раз на экран.

Дариус перестал дышать. Полисмэн вернул ей телефон. И неожиданно отступил в сторону.

— Проходите, госпожа Фикс.

Игла прошла через ворота без досмотра.

Без вопросов. Без проверки сумки. Дариус смотрел ей вслед.

Вчера она знала шахту лучше любого проходчика.

Знала расположение тоннелей. Определила место обвала почти на слух. Не удивилась, услышав имя Отто.

Не испугалась разговоров о восстании.

А сегодня полисмэн, который выворачивал карманы обычным шахтёрам, увидел что-то в её документах и просто сказал:

Проходите, госпожа Фикс.

Дариус почувствовал, как внутри медленно складывается новая, гораздо более неприятная мысль.

Он всё это время пытался понять, связана ли Игла с восстанием.

Но, возможно, задавал неправильный вопрос. Возможно, сначала следовало выяснить другое. С кем на самом деле связана Игла?

Лифт уходил вниз медленно. Обычно именно здесь начинал говорить Патрик.

За время спуска он успевал рассказать, кто вчера напился в соседней бригаде, кто проиграл недельный паёк в карты, почему начальник третьего участка похож на беременную крысу и какую новую глупость придумала его соседка.

Сегодня Патрик молчал. И от этого становилось не по себе.

Дариус несколько раз посмотрел на него. Тот стоял, прислонившись спиной к металлической стенке лифта, и смотрел себе под ноги.

Молчали и остальные.

Райли с Луи изредка переглядывались. Барт держал термос обеими руками. Жан Джонатан Брэйне прикрыл глаза, будто пытался немного поспать стоя.

Игла находилась дальше всех. Та же прямая спина. Тот же холодный взгляд.

Только сегодня Дариус смотрел на неё иначе.

Проходите, госпожа Фикс.

Эти слова не выходили у него из головы.

Лифт дёрнулся.

— Приехали, — сказал Луи.

Это были первые слова за весь спуск.

Двери разошлись. Все вышли.

Рабочий день начался так, будто вчера ничего не произошло.

Буры загрохотали. Подъёмники заскрипели. Тележки пошли по рельсам.

Люди начали дробить, сортировать и грузить породу.

Шахта продолжала жить по своему расписанию, совершенно равнодушная к тому, что где-то в одном из её ответвлений вчера двое людей готовили диверсию, едва не погибли, а теперь прятались от государства.

Даже в этом был какой-то абсурд.

Дариус ожидал, что сегодня всё будет иначе.

Что каждый звук заставит их вздрагивать.

Что из-за любого поворота появятся полисмэны.

Что кто-нибудь спустится следом и начнёт проверять тоннели.

Но ничего не происходило. Только работа. Через несколько часов это даже начало успокаивать.

Обычное действие за обычным действием. Поднять. Перенести.

Загрузить. Проверить крепление. Снова поднять.

Снова перенести.

Человек быстро привыкает даже к страху, если страху приходится работать вместе с ним.

Около полудня Жан Джонатан Брэйне первым подал знак.

— Перерыв.

Никто не спросил зачем.

Близнецы остались возле основного участка. Если кто-то появится, они должны были предупредить остальных.

Дариус, Патрик, Барт и Жан направились к завалу.

Игла пошла следом.

Они разобрали часть вчерашней маскировки и по одному протиснулись внутрь.

Левен не спал.

Он лежал на самодельной лежанке, прислонившись спиной к каменной стене. Лицо оставалось бледным, но выглядел он значительно лучше, чем вчера.

Второй пострадавший тоже пришёл в себя.

— Наконец-то, — прохрипел Левен.

Барт достал из сумки бутылку воды.

— Даже жена меня так радостно никогда не встречала.

Левен жадно выпил несколько глотков. Патрик молча протянул ему кусок хлеба. Дариус заметил это.

Вчера Патрик обязательно сказал бы что-нибудь.

Сегодня — ничего.

— Как нога? — спросил Жан.

— Если не трогать — прекрасно.

— Значит, плохо.

— Значит, очень плохо.

Жан опустился рядом и осторожно проверил самодельную шину.

— Отёк сильнее.

— Зато я всё ещё с ногой.

— Пока.

Левен посмотрел на него.

— Ты всегда такой добрый?

— Только с теми, кто взрывает шахты, в которых я работаю.

Барт фыркнул. Даже Патрик едва заметно улыбнулся. Напряжение немного ослабло.

Они раздали спасённым воду и еду. Немного хлеба, сухой паёк, две шоколадки Барта.

На вторую шоколадку Барт смотрел особенно тяжело.

— Знай, — сказал он Левену, — если после революции шоколад не станет дешевле, я лично сдам тебя обратно.

Левен впервые засмеялся.

— Договорились.

— Я серьёзно.

— Вижу.

Дариус сел на перевёрнутый ящик. Игла стояла у входа.

— Нам нужно решить, что делать дальше, — сказал он.

Жан покачал головой.

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда они смогут двигаться.

— А если наверху начнут искать?

— Тогда будем решать быстрее.

Барт открутил крышку термоса.

— После сегодняшних новостей искать точно будут.

Левен насторожился.

— Каких новостей?

Все посмотрели на него. Дариус понял, что они ничего не знают. Телефонов у спасённых не было.

— Отто объявили в розыск, — сказал он.

Левен перестал жевать. Второй мужчина тоже поднял голову.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Что сказали?

— Антигосударственная деятельность. Диверсии. Незаконные объединения. Подготовка беспорядков. За информацию обещают деньги.

Левен опустил взгляд. Несколько секунд он молчал.

— Значит, началось.

— Что именно? — спросил Патрик.

— Давление.

— На кого?

— На всех.

Игла впервые вмешалась:

— Это означает, что они знают больше, чем вчера.

Левен посмотрел на неё.

— Возможно.

— Или кто-то заговорил.

— Возможно.

Дариус наблюдал за ними. Опять. Ни удивления.

Ни лишних вопросов.

Будто они разговаривали не о человеке, которого один из них вчера назвал организатором восстания, а о погоде.

— И ещё после одиннадцати вечера теперь нельзя находиться на улице, — сказал Барт.

— Ты всё равно в это время спишь, — заметил Патрик.

Барт посмотрел на него.

— А вот и заговорил.

Патрик пожал плечами.

— Нечего говорить.

— Это на тебя совсем не похоже.

— Значит, привыкай.

Повисла короткая тишина. Дариус продолжил:

— И новый закон про полисмэнов. За препятствие — штраф и до двадцати суток.

— Что считается препятствием? — спросил Левен.

— Практически всё, что полисмэн захочет назвать препятствием.

Барт отпил кофе.

— Удобно.

— Очень, — сказал Дариус.

— Скоро штраф введут за то, что недостаточно быстро получаешь штраф.

Патрик тихо усмехнулся.

— А за неуплату?

— За неуплату штрафа за медленное получение штрафа?

— Да.

Барт задумался.

— Долговой запрос под тридцать процентов.

Патрик засмеялся. Негромко. Но засмеялся.

И почему-то всем сразу стало легче.

Барт посмотрел на свой термос.

— Вот только я одного не понимаю.

— Ты много чего не понимаешь, — сказал Райли, появившийся у прохода.

— Я серьёзно.

Барт поднял глаза на Левена.

— Допустим, у вас получится.

Левен молчал.

— Ну вот правда, — продолжил Барт. — Допустим, вы поднимете шахты. Потом склады. Транспорт. Ещё кого-нибудь. Люди выйдут. Полисмэнов разгонят. Правительство тоже куда-нибудь денется.

Он сделал паузу.

— А дальше что?

Никто не ответил.

— Вот я просыпаюсь утром после вашего великого восстания. И что?

— Можешь не включать новости в девять, — сказал Патрик.

— Хорошо. Уже неплохо.

— Можешь гулять после одиннадцати.

— Отлично. Только зачем мне гулять после одиннадцати?

Патрик пожал плечами.

— Потому что можешь.

Барт задумался.

— Аргумент.

Он посмотрел на Левена.

— А работать кто будет?

— Люди, — ответил тот.

— Где?

— Где захотят.

— А если никто не захочет работать в шахте?

— Значит, придётся платить шахтёрам столько, чтобы захотели.

Барт медленно поднял брови.

— Продолжай. Мне уже нравится ваше восстание.

Патрик снова усмехнулся. Но Барт оставался серьёзен.

— А элкреды?

— Не знаю, — ответил Левен.

— Табель?

— Уничтожить.

— Общественные работы?

— Добровольно.

— Штраф за одиночество?

Левен усмехнулся.

— Если хочешь жить один — живи один.

Барт замолчал.

Он словно пытался представить себе нечто настолько странное, что для этого требовалось отдельное усилие.

— То есть я могу просто решить, кем работать?

— Да.

— И никто не скажет, что я обязан быть шахтёром?

— Никто.

— Могу открыть кофейню?

— Если умеешь.

— Не умею.

— Научишься.

Барт посмотрел на термос.

— Я умею пить кофе.

— Начало уже есть, — сказал Патрик.

Все тихо рассмеялись. Даже Жан. Только Игла оставалась серьёзной.

Барт улыбнулся, но через несколько секунд улыбка исчезла.

— Звучит красиво.

Левен ничего не сказал.

— Слишком красиво, — продолжил Барт. — Вот поэтому я и не верю.

— Во что?

— Что после восстания вдруг все станут хорошими.

— Никто этого не обещал.

— Тогда кто будет управлять?

Левен пожал плечами.

— Другие люди.

— Вот именно.

Барт ткнул пальцем в его сторону.

— Другие люди.

Он поставил термос рядом.

— А люди, насколько я заметил за сорок лет жизни, очень любят рассказывать, что они отличаются от предыдущих людей.

Жан Джонатан Брэйне посмотрел на него с неожиданным интересом.

Барт продолжил:

— Сегодня один человек говорит мне, где работать. Завтра вы его прогоните, и другой человек скажет мне, где работать. Какая мне разница, как называется второй?

— Разница в том, можешь ли ты ему отказать, — сказала Игла.

Все посмотрели на неё. Она стояла, прислонившись плечом к деревянной опоре. Барт нахмурился.

— Вот.

Он указал на неё.

— Это уже интереснее.

Игла пожала плечами.

— Любая власть будет требовать подчинения. Вопрос только в том, существуют ли границы этого подчинения.

— И кто устанавливает границы?

— Люди.

— Те же люди, которые получают власть?

— Нет. Все.

Барт усмехнулся.

— Ты говоришь как человек, который об этом много думал.

Игла посмотрела на него.

— Возможно.

Дариус не выдержал:

— Ты вообще когда-нибудь отвечаешь прямо?

Она перевела взгляд на него.

— Когда вопрос того стоит.

— Тогда ответь на один.

— Попробуй.

— Как тебя зовут?

Наступила неожиданная тишина. Даже Барт посмотрел на Дариуса с удивлением. Игла нахмурилась.

— Что?

— Твоё имя.

— Зачем тебе?

— Мы второй день прячем вместе участников восстания, нарушили уже, наверное, половину законов Атеи, а я до сих пор называю тебя Иглой.

— Я не просила меня так называть.

— Тогда как тебя называть?

Она несколько секунд смотрела на него.

Дариус уже решил, что ответа не будет.

Но Игла вдруг сказала:

— Паола.

Дариус замер.

— Что?

— Паола.

Барт улыбнулся.

— Надо же.

Патрик посмотрел на неё так, словно только сейчас обнаружил, что она действительно человек.

— Паола Фикс?

— Просто Паола.

— А Фикс?

Она посмотрела на него.

— Фикс достаточно для работы.

Дариус повторил про себя: Паола. Имя совершенно ей не подходило.

Игла подходило больше.

Но именно поэтому настоящее имя неожиданно меняло её. Совсем немного. Будто в холодной металлической конструкции обнаружилась маленькая трещина, через которую можно было увидеть что-то живое.

— Хорошо, Паола, — сказал Дариус.

Она посмотрела на него.

— Не привыкай.

Барт засмеялся. Патрик тоже.

И впервые за весь день всё на несколько секунд стало почти обычным.

Потом Барт снова посмотрел на Левена.

— Ладно. Допустим, я хочу вашу кофейню.

— Какую ещё кофейню? — спросил Райли.

— Мою. После восстания.

— Ты уже собственность делишь?

— Планирую будущее.

Он снова повернулся к Левену.

— Но чтобы оно наступило, вам ведь нужна помощь.

Левен внимательно посмотрел на него.

— Нужна.

— Какая?

Жан Джонатан Брэйне сразу поднял голову.

— Барт.

— Что?

— Не спеши.

— Я просто спрашиваю.

— Именно с вопросов всё и начинается.

Барт помолчал. Потом посмотрел на свои руки. Чёрные ногти.

Сбитые костяшки. Мелкие порезы.

Руки человека, который половину жизни провёл под землёй.

— А сколько ещё не спешить, Жан?

Старик ничего не ответил.

— Мне сорок два, — продолжил Барт. — С восемнадцати лет я здесь. В двадцать лет мне сказали, что я буду шахтёром. В тридцать сказали, что я хороший шахтёр. В сорок сказали, что если буду хорошо работать дальше, то останусь шахтёром.

Патрик больше не улыбался.

— А потом что? — спросил Барт. — В шестьдесят мне скажут, что я был хорошим шахтёром?

Он усмехнулся.

— Если доживу.

Левен молчал.

— Поэтому я спрашиваю ещё раз. Что вам нужно?

Левен посмотрел на Паолу. Это движение было быстрым. Почти незаметным.

Но Дариус его увидел. И Паола тоже поняла, что он увидел. На секунду их взгляды встретились.

Затем Левен сказал:

— Пока ничего.

— Не понял.

— Сейчас ваша задача — жить как жили.

— Очень революционно.

— Ходить на работу. Выполнять план. Не спорить с полисмэнами. Слушать новости. Платить штрафы. Жаловаться на цены. Делать всё, что делали вчера.

Барт нахмурился.

— И этим мы поможем?

— Да.

— Как?

Левен посмотрел на него серьёзно.

— Тем, что никто не поймёт, что вы уже не те люди, которыми были вчера.

Никто не ответил. Где-то за стеной грохнул механизм. Посыпалась мелкая каменная пыль.

Левен продолжил:

— Восстание начинается не тогда, когда человек берёт оружие.

Он посмотрел сначала на Барта, потом на Патрика, близнецов, Жана, Дариуса.

— Оно начинается тогда, когда человек впервые понимает, что может не подчиниться.

Дариус почувствовал неприятный холод.

Потому что вчера он ещё не знал, способен ли на это.

А сегодня уже скрывал двух разыскиваемых людей.

Паола оттолкнулась от стены.

— Перерыв закончен.

— Командует уже как после революции, — пробормотал Барт.

Она бросила на него взгляд.

— Хочешь остаться здесь вместе с ними?

Барт поднялся.

— Вот поэтому я и боюсь новой власти.

Патрик рассмеялся. На этот раз почти как раньше. Они снова замаскировали вход.

Вернулись на участок. Запустили бур. Продолжили работу.

И до самого конца смены ничего больше не произошло.

Но теперь каждый удар бура звучал для Дариуса немного иначе.

Вчера они пробивали камень, чтобы спасти двух незнакомцев.

Сегодня они снова добывали руду для государства.

А завтра, возможно, теми же бурами им предстояло разрушать его.

После смены Дариус вернулся домой почти в полной темноте.

До двадцати трёх оставалось чуть больше двух часов, но улицы уже начали пустеть. Люди явно решили не проверять, насколько строго будут исполняться новые правила в первый же день. Возле остановок стало тише, лавки закрывались раньше обычного, а полисмэнов, наоборот, становилось больше.

Дариус поднялся по лестнице, открыл дверь и первым делом включил свет.

Комната встретила его привычной сыростью.

Он снял куртку, поставил ботинки возле стены и какое-то время просто стоял посреди квартиры.

День прошёл спокойно. Слишком спокойно.

Это нервировало сильнее, чем если бы действительно произошло что-нибудь плохое.

Он разогрел остатки вчерашней еды, съел почти не чувствуя вкуса, потом лёг на кровать и снова начал думать о шахте.

О Левене. Об Отто. О Паоле.

Особенно о Паоле. Теперь он хотя бы знал её имя. Правда, легче от этого не стало.

На часах было 21:58, когда в дверь постучали.

Дариус сразу сел. Три удара. Не громких.

Он посмотрел на телефон.

22:00.

До ночного ограничения оставался ровно час.

Стук повторился. Дариус подошёл к двери.

— Кто?

— Открывай.

Голос он узнал сразу. Паола. Он отодвинул щеколду.

Она вошла быстро, не дожидаясь приглашения, и сама закрыла дверь.

На ней было длинное тёмное пальто, волосы распущены — впервые Дариус видел её без привычного тугого пучка.

Это неожиданно делало её моложе. И почти обычной. Почти.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

— Пришла поговорить.

— До комендантского часа?

— Это не комендантский час.

— Конечно. Просто после одиннадцати нельзя выходить из дома.

Паола посмотрела на него.

— Поэтому я пришла в десять.

Дариус махнул рукой на стул.

— Садись.

Она не села.

Вместо этого подошла к окну и немного отодвинула занавеску.

На улице никого не было.

— Ты за мной следил вчера, — сказала она.

Дариус замер.

— Что?

— После смены.

Она отпустила занавеску.

— Ты дошёл почти до моего дома.

Дариус несколько секунд молчал.

— Ты видела?

— Конечно.

— И ничего не сказала?

— Мне было интересно, насколько далеко ты пойдёшь.

— И?

— Недалеко.

Она наконец села. Дариус остался стоять.

— Если ты пришла только чтобы сообщить, что я плохо слежу за людьми, могла сказать это завтра.

— Я пришла по другой причине.

Паола посмотрела на часы.

22:04.

— У нас не так много времени.

— Тогда говори.

Она несколько секунд разглядывала его. Не как коллегу. Как будто оценивала.

— Ты хочешь изменить свою жизнь?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Дариус усмехнулся.

— Очень конкретно.

— Ответь.

— Какую именно часть?

— Всю.

Дариус посмотрел на неё.

— Ты пришла сюда в десять вечера спросить, нравится ли мне моя жизнь?

— Нет. Я пришла узнать, готов ли ты что-нибудь сделать, чтобы она стала другой.

Он сразу насторожился.

— Что именно?

Паола чуть подалась вперёд.

— Сегодня по всему району развесили объявления о розыске Отто.

— Видел.

— Их нужно сорвать.

Дариус молчал. Он ожидал чего угодно. Но не этого.

— Что?

— Ты слышал.

— Ты хочешь, чтобы я ходил по городу и срывал государственные объявления?

— Да.

Дариус невольно посмотрел на часы.

— После того как сегодня ввели запрет на нахождение на улице после одиннадцати?

— Поэтому успеть нужно до одиннадцати.

— Великолепный план.

Паола никак не отреагировала.

— Сколько?

— Все, которые встретишь по маршруту.

— Какому маршруту?

— Отсюда до старого трамвайного кольца и обратно.

Дариус засмеялся. Коротко, нервно.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— А если меня увидят?

— Тогда решай сам.

— Что решать?

— Бежать. Объясняться. Придумывать причину. Я не знаю.

— То есть плана нет?

— План есть. Снять объявления.

Дариус посмотрел на неё с раздражением.

— И зачем?

— Потому что я хочу понять, кто ты.

— Я шахтёр.

— Нет.

Она сказала это сразу.

— Ты человек, который вчера нарушил приказ, чтобы спасти других. Потом спрятал участников подполья. Сегодня принёс им еду. А после этого весь день делал вид, будто ничего не произошло.

Паола слегка наклонила голову.

— Теперь я хочу понять, было ли это случайностью.

Дариус молчал.

— Это проверка? — спросил он.

— Да.

Она даже не стала отрицать.

— Проверка на что?

— На желание поменять свою жизнь.

— Срыв плакатов должен это доказать?

— Нет. Он должен доказать, что ты способен сделать что-то не потому, что тебе приказало государство.

— А потому что приказала ты?

Паола чуть улыбнулась. Едва заметно.

— Хороший вопрос.

— И какой ответ?

— Я не заставляю тебя.

— Но если я откажусь?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Ты продолжишь работать в шахте.

Паола посмотрела на него спокойно.

— А я больше никогда не заговорю с тобой об этом.

Дариус подошёл к окну. На противоположной стороне улицы действительно висело объявление. Лицо Отто.

Даже отсюда его было видно.

— И что я получу, если соглашусь?

— Ответы.

Он обернулся.

— Какие?

— Все, которые могу дать.

— Про восстание?

— Да.

— Про шахту?

— Да.

— Про тебя?

Паола помолчала.

— Частично.

— Про Отто?

На этот раз пауза была дольше.

— Да.

Дариус скрестил руки.

— Тогда начни сейчас.

— Нет.

— Почему?

— Сначала дело.

— То есть ты мне не доверяешь.

— Конечно не доверяю.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что Дариус даже не нашёл, что сказать.

Паола продолжила:

— Мы знакомы несколько месяцев. Ты ничего обо мне не знаешь. Я почти ничего не знаю о тебе. А вчера ты случайно оказался рядом с людьми, которым государство назначит смертный приговор, если найдёт.

— Но я их спас.

— Именно.

— Этого мало?

— Для хорошего человека — достаточно.

Она сделала паузу.

— Для человека, которому можно доверить восстание, — нет.

Комната снова погрузилась в тишину. Дариус посмотрел на неё.

— Ты с ними.

Это уже не был вопрос. Паола не стала уходить от ответа.

— Да.

Внутри у него словно что-то щёлкнуло.

Хотя он давно это подозревал, услышать прямое признание оказалось совсем другим.

— Давно?

— Достаточно.

— Ты знала про тоннель?

— Да.

— Про взрыв?

— Да.

— Про Левена?

— Да.

Дариус медленно подошёл ближе.

— Поэтому ты так быстро нашла их после обвала.

— Поэтому.

— И поэтому не удивилась имени Отто.

— Поэтому.

Он несколько секунд смотрел на неё.

— Ты знаешь его лично?

Паола впервые отвела взгляд. Совсем немного.

— Да.

— Насколько лично?

— Достаточно, чтобы знать, какой он человек.

Она встала.

Теперь в её голосе появилось что-то, чего Дариус раньше почти не слышал.

Не холод. Убеждённость.

— Отто должен стать новым правителем Атеи.

Дариус нахмурился.

— Вот как.

— Да.

— Мы ещё даже не начали восстание, а вы уже назначили правителя?

— Не назначили.

— Тогда что?

— Выбрали человека, который способен изменить систему.

Дариус усмехнулся.

— Звучит знакомо.

— Что именно?

— Один человек наверху, который объясняет всем остальным, как правильно жить.

Паола резко посмотрела на него.

— Отто не такой.

— Все так говорят до того, как получают власть.

— Я его знаю.

— И?

Она подошла ближе.

— Он самый добрый человек из всех, кого я встречала.

Дариус ничего не ответил.

— Он честный, — продолжила Паола. — Не показательно честный. Не потому, что ему выгодно таким казаться. Он просто не умеет иначе.

— Очень полезное качество для политика.

— Он не политик.

— Но хочет управлять страной.

— Потому что кто-то должен будет это сделать.

— И почему именно он?

Паола задумалась всего на секунду.

— Потому что он не хочет власти.

Дариус усмехнулся.

— Это ты считаешь аргументом?

— Да.

— Я — нет.

Она проигнорировала его замечание.

— Отто видел, что эта система делает с людьми. Не из кабинета. Он жил так же, как мы. Работал. Получал штрафы. Терял людей. Видел, как Табель ломает семьи. Как элкред превращает человека в вечного должника. Как полисмэны постепенно становятся важнее закона.

Её голос становился тише.

— Он хочет изменить сам принцип власти.

— Каким образом?

— У человека должно быть право выбирать профессию. Место проживания. Партнёра. Право хранить заработанное. Право не участвовать в государственной деятельности. Право критиковать власть.

Дариус внимательно слушал.

— И всё это даст Отто?

— Не даст.

Паола посмотрела ему прямо в глаза.

— Вернёт.

Это слово прозвучало неожиданно сильно.

— Права не должны даваться правителем, — продолжила она. — Потому что тогда следующий правитель сможет их забрать. Отто хочет изменить законы так, чтобы государство больше никогда не могло владеть жизнью человека целиком.

Дариус медленно сел.

— Красиво говоришь.

— Я не агитатор.

— Заметно.

— Я говорю то, во что верю.

Он поднял глаза.

— А если он изменится?

Паола нахмурилась.

— Кто?

— Отто.

— Не изменится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Это не ответ.

Паола немного помолчала.

— Тогда считай это моей верой.

Дариус удивился. Он впервые слышал от неё такое слово.

— Ты веришь в человека?

— В конкретного.

— Опасная привычка.

— Возможно.

Он посмотрел на часы.

22:21.

— Допустим, я сорву объявления.

— Да.

— Что потом?

— Вернёшься сюда.

— Ты будешь ждать?

— Да.

— А если меня поймают?

— Тогда я уйду.

Дариус засмеялся.

— Очень обнадёживает.

— Я не собираюсь врать тебе ради уверенности.

Это напомнило ему Жана. Я умею не врать.

— И если я вернусь?

— Я расскажу тебе всё, что тебе нужно знать на этом этапе.

— Кто участвует?

— В пределах того, что тебе разрешено знать.

— Где Отто?

— Нет.

— Ты сказала всё.

— Я сказала всё, что могу.

— Уже началось.

— Конечно.

Паола снова посмотрела на часы.

— 22:23.

— Я умею смотреть время.

— Тогда у тебя тридцать семь минут.

— До чего?

— До того момента, когда город станет клеткой.

Дариус посмотрел в окно. Плакат Отто висел напротив. Лицо человека, которого он никогда не встречал.

Человека, которого государство называло преступником. И которого Паола называла будущим правителем.

Он пытался понять, что именно его больше пугает.

То, что Паола может быть права.

Или то, что она может ошибаться.

— Один вопрос, — сказал он.

— Говори.

— Ты действительно считаешь, что сорванный кусок бумаги что-то изменит?

Паола подошла к двери.

— Нет.

Она взялась за ручку.

— Тогда зачем?

Паола посмотрела на него через плечо.

— Потому что Атея приучила тебя думать, будто любое неповиновение бессмысленно, если оно сразу не разрушает систему.

Она открыла дверь.

— А система как раз и держится на том, что большинство людей не готовы даже сорвать бумагу.

Дариус остался молчать. Паола вышла на лестничную площадку. Потом остановилась.

— И ещё, Дариус.

— Что?

— Если решишь идти, не срывай объявления рядом с камерами.

— Очень своевременный совет.

— Я старалась.

Она ушла. Дариус закрыл дверь. Посмотрел на часы.

22:26.

Тридцать четыре минуты. Он подошёл к окну.

На противоположной стене всё ещё висело лицо Отто Семионе Карта.

Под ним крупными буквами:

СООБЩИ. ПОЛУЧИ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ. СОХРАНИ ПОРЯДОК.

Дариус стоял перед окном ещё несколько секунд.

Потом надел куртку. Дариус вышел на улицу в 22:29.

Сначала ему казалось, что он идёт потому, что так сказала Паола.

Эта мысль раздражала.

Он прошёл метров пятьдесят, остановился у закрытого продуктового магазина и посмотрел на первое объявление с лицом Отто.

Белая бумага. Чёрные буквы. Красная полоса сверху.

ОСОБО ОПАСЕН.

Дариус несколько секунд стоял перед плакатом, засунув руки в карманы.

Сними. Так сказала Паола.

Но если он сейчас сорвёт его только потому, что получил новое поручение, что изменилось?

Вчера им распоряжалось государство. Сегодня — Паола. Завтра — Отто.

Один хозяин сменит другого.

Он уже собирался развернуться, когда взгляд упал на фразу внизу:

СООБЩИ. ПОЛУЧИ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ. СОХРАНИ ПОРЯДОК.

Дариус вспомнил вчерашний удар. Полисмэна в своей квартире. Штраф.

Новости в девять утра. Табель о предназначении. Шахту.

Воскресные общественные работы. Штраф за одиночество.

Деньги, которые исчезали, если их не успевал потратить.

Собственную жизнь, составленную кем-то ещё задолго до того, как он научился говорить.

И вдруг понял, что дело вообще не в Паоле.

Он поднял руку. Ухватился за верхний край плаката. Бумага оказалась толще, чем он ожидал.

Дариус рванул. Раздался сухой треск. Половина листа осталась на стене.

Вторая оказалась у него в руке.

Он посмотрел на неё.

Сердце билось так, словно он только что совершил нечто гораздо большее, чем испортил государственное объявление.

Он сорвал оставшуюся часть. Скомкал. Бросил в урну.

Ничего не произошло. Никто не закричал. Не включилась сирена.

Не появились полисмэны. Мир продолжил существовать. Дариус неожиданно улыбнулся.

Совсем немного. Он пошёл дальше. Второе объявление висело у трамвайной остановки.

Третье — на стене аптеки. Четвёртое — возле входа во двор жилого дома.

Каждый раз перед тем, как сорвать плакат, он оглядывался.

Не из храбрости. Из страха. Страх никуда не исчез.

Но теперь Дариус впервые понял простую вещь.

Смелость, возможно, вообще не означает отсутствие страха.

Возможно, смелость — это когда страх остаётся, а ты всё равно продолжаешь.

У старого трамвайного кольца он остановился.

22:43.

До возвращения оставалось семнадцать минут. На столбе висело сразу два объявления. Одно поверх другого.

Дариус сорвал оба. Теперь руки слегка дрожали. Он посмотрел на пустую улицу.

— Вот и всё, — тихо сказал он самому себе.

Но дело было не в объявлениях.

Он хотел доказать не Паоле. Не Левену. Не Отто.

Самому себе.

Что где-то внутри него ещё осталось место, которое государство не смогло занять.

Что он не окончательно стал тем, кем его назначили.

Не номером. Не профессией. Не плательщиком штрафов.

Не гражданином, который в девять утра слушает, что ему разрешено думать сегодня.

Он ещё мог сказать «нет». Пусть пока только бумаге на стене. Дариус пошёл обратно.

Теперь он двигался быстрее.

22:49.

22:52.

Улицы были почти пустыми.

На дальнем перекрёстке прошёл патруль. Дариус свернул раньше, чем его могли заметить, обошёл квартал через двор и оказался у своего дома с другой стороны.

22:56.

Оставалось четыре минуты. Он уже видел подъезд. Именно тогда из темноты кто-то сказал:

— Хорошо погулял?

Дариус остановился. Голос был знакомым. Слишком знакомым.

Из-за стены дома вышел широкоплечий полисмэн.

Тот самый. Короткая дубинка на поясе. Тяжёлая челюсть.

Маленькие глаза. Вчера он стоял в квартире Дариуса. Вчера он бил его.

Сегодня улыбался.

— Добрый вечер, гражданин.

Дариус почувствовал, как внутри всё опустилось.

— Добрый.

Полисмэн посмотрел на часы.

— Успеваешь.

— Домой иду.

— Вижу.

Он подошёл ближе.

— Полезная прогулка?

Дариус ничего не ответил.

— Я спрашиваю.

— Просто гулял.

Полисмэн улыбнулся шире.

— Конечно.

Дариус хотел пройти мимо. Полисмэн выставил руку.

— Куда?

— Домой.

— Я тебя ещё не отпустил.

Дариус почувствовал знакомое напряжение в животе.

— Что вам нужно?

— Вот это уже хороший вопрос.

Полисмэн оглянулся. Улица была пустой.

— Пойдём.

— Куда?

— Поговорим.

— Здесь нельзя?

Улыбка исчезла.

— Я сказал, пойдём.

Он толкнул Дариуса в сторону узкого прохода между домами.

Там не было фонарей.

Только мусорные контейнеры, мокрая кирпичная стена и несколько старых деревянных ящиков.

Дариус остановился.

— Что происходит?

Полисмэн снова оглянулся. Потом сказал:

— Я видел тебя.

У Дариуса пересохло во рту.

— Где?

— Не строй идиота.

Полисмэн подошёл почти вплотную.

— Плакаты.

Молчание.

— Один.

— Что?

— Я видел один.

Он чуть усмехнулся.

— А потом решил посмотреть, что будет дальше.

Дариус почувствовал холод.

— Вы следили за мной?

— Иногда работа бывает интересной.

Полисмэн достал из кармана маленький металлический прибор.

Тот самый, которым вчера начислял штраф.

— Порча государственного имущества. Антиобщественное поведение. Возможно, поддержка разыскиваемого лица.

Он посмотрел на Дариуса.

— А после сегодняшних изменений ещё можно добавить препятствование полисмэну.

Дариус молчал.

— Представляешь, сколько получится?

— Я заплачу штраф.

Полисмэн засмеялся.

— Нет.

— Что?

— Я сказал, нет.

Он убрал прибор обратно.

— Никакого штрафа не будет.

Дариус нахмурился.

— Тогда чего вы хотите?

Полисмэн приблизил лицо.

От него пахло табаком и чем-то сладким.

— Двадцать тысяч.

Дариус сначала решил, что ослышался.

— Что?

— Двадцать тысяч элкредов.

— За что?

— Каждый месяц.

Несколько секунд Дариус просто смотрел на него.

— Вы с ума сошли.

Полисмэн перестал улыбаться.

— Следи за словами.

— Максимальный лимит сорок тысяч.

— Я знаю.

— У меня аренда десять. Налоги. Подписки. Еда.

— Не моя проблема.

— У меня не останется денег.

— Значит, возьмёшь долговой запрос.

Дариус почувствовал, как пальцы сами сжались в кулаки.

— Вы хотите половину всего, что я получаю.

— Я хочу двадцать тысяч.

— Каждый месяц?

— Каждый.

— А если не дам?

Полисмэн спокойно пожал плечами.

— Завтра оформлю рапорт.

Он начал перечислять, загибая пальцы:

— Уничтожение государственных объявлений. Возможная симпатия к разыскиваемому преступнику. Нарушение общественного порядка. Сопротивление при задержании.

— Я не сопротивлялся.

Полисмэн посмотрел на него и улыбнулся.

— Ещё нет.

Дариус понял смысл раньше, чем последовал удар.

Кулак пришёлся в живот. Точно туда же, куда вчера. Он согнулся.

Полисмэн схватил его за воротник и толкнул к стене.

— Вот теперь сопротивлялся.

Дариус закашлялся.

— Вы…

Удар в лицо. Голова дёрнулась. Перед глазами вспыхнул белый свет.

— Что ты сказал?

Дариус сплюнул на землю. Во рту появилась кровь.

— Ничего.

— Правильно.

Полисмэн ударил ещё раз. Теперь в рёбра. Дариус упал на одно колено.

— Двадцать тысяч, — повторил тот. — Первого числа каждого месяца.

— У меня нет…

Удар.

— Найдёшь.

— Я не смогу жить.

Полисмэн наклонился к нему.

— А это уже совсем не моя проблема.

И тут внутри Дариуса что-то оборвалось.

Не появилось мужество. Не появилось желание бороться. Исчезло другое.

Надежда, что если он будет достаточно послушным, всё когда-нибудь закончится.

Не закончится. Сегодня двадцать тысяч. Через месяц двадцать пять.

Потом тридцать. Потом этот человек придёт домой. Потом найдёт новую причину.

Потом другой полисмэн узнает, что можно брать с него деньги.

Потом Дариус возьмёт государственный долг. Потом второй.

Потом будет работать только для того, чтобы оплачивать государству штрафы и полисмэну право не отправлять его в тюрьму.

Это не была жизнь.

Даже та жалкая жизнь, которую он имел вчера, внезапно показалась свободой.

Полисмэн схватил его за волосы и потянул голову вверх.

— Посмотри на меня.

Дариус посмотрел.

— Ты понял?

Дариус тяжело дышал.

— Да.

— Что ты понял?

— Двадцать тысяч.

— Каждый месяц.

— Каждый месяц.

Полисмэн отпустил его.

— Вот теперь умница.

Он развернулся. Дариус остался на коленях. Рядом с рукой лежал кусок камня.

Осколок старого бордюра. Серый. Тяжёлый.

Он даже не сразу понял, что смотрит на него.

Полисмэн сделал несколько шагов. Дариус взял камень. Не потому, что решил убить его.

Никакого решения не было. В голове вообще ничего не было. Только страх.

Боль. Двадцать тысяч. Каждый месяц.

Вчерашний удар. Сегодняшний удар. Завтрашний.

Следующий. До конца жизни. Полисмэн услышал движение и начал оборачиваться.

— Ты что…

Дариус поднялся. Всё произошло за одно движение. Резкое.

Неловкое. Почти случайное. Камень ударил полисмэна в висок.

Раздался глухой звук.

Совсем не такой, каким Дариус представлял удар по человеку.

Полисмэн замер. Несколько секунд он просто стоял. В его лице появилось странное удивление.

Будто случившееся нарушало не закон, а сам порядок вещей.

Потом ноги подогнулись. Он упал. Дариус выронил камень.

— Вставай.

Полисмэн не двигался.

— Эй.

Дариус сделал шаг.

— Вставай.

Ничего. Он присел рядом. Протянул руку.

Отдёрнул. Потом всё-таки коснулся шеи. Он не знал, что именно должен почувствовать.

Пульс? Дыхание? Что-нибудь?

На виске полисмэна медленно темнела кровь.

Дариус смотрел на неё.

— Нет.

Он снова коснулся шеи.

— Нет, нет, нет.

Полисмэн не дышал. Дариус отшатнулся. Он посмотрел на собственную руку.

На ней была кровь. Совсем немного. Он вытер её о брюки.

Потом понял, что делает, и перестал.

Мысли начали возвращаться. Одна за другой. Медленно.

Ужасно. Он ударил полисмэна. Он убил полисмэна.

Не плакат сорвал. Не нарушил Табель. Не спрятал людей.

Убил. Представителя государства. Дариус посмотрел на вход в переулок.

Никого. На стены. Камер не было.

Полисмэн именно поэтому привёл его сюда.

Чтобы можно было избивать без свидетелей.

И теперь по той же причине здесь не было свидетелей его смерти.

Дариус посмотрел на телефон. Экран загорелся.

22:58.

Две минуты.

Через две минуты он должен был находиться дома.

А он стоял в тёмном переулке рядом с мёртвым полисмэном.

Дариус снова посмотрел на тело. На дубинку. На форму.

На кровь. На камень возле ботинка.

Ещё утром самым страшным, что могло произойти с ним, казался штраф.

Теперь его прежняя жизнь закончилась. Не постепенно. Не после восстания.

Не когда-нибудь потом. Она закончилась здесь. В 22:58.

За две минуты до того, как вся Атея должна была оказаться дома.

Глава 5

Среда

Дариус ещё несколько секунд стоял над телом, не в силах сдвинуться с места.

Связных мыслей не осталось.

Только одно слово.

Уходи.

Он наклонился, поднял камень и завернул его в оторванный лоскут собственной куртки.

Руки дрожали так сильно, что ткань несколько раз выскользнула из пальцев.

Дариус оглянулся.

Переулок оставался пустым.

22:59.

Он вышел из переулка, заставляя себя не бежать.

Стоило побежать — и страх окончательно превратился бы в погоню.

До ближайшего канализационного люка было недалеко. Дариус остановился, прислушался и, убедившись, что рядом никого нет, бросил камень вниз.

Глухой стук снизу.

И тишина.

Орудие убийства исчезло в темноте.

Но ладонь всё ещё помнила его тяжесть.

Дариус посмотрел на руку.

Пустая.

Только пальцы всё ещё были сжаты.

Он заставил пальцы разжаться.

На улицу выходить было нельзя.

Не только из-за нового правила.

Камеры.

Они были на перекрёстках, у подъездов, магазинов, остановок и государственных учреждений.

Дариус слишком хорошо знал квартал: если пойти к подъезду обычным путём, хотя бы одна камера обязательно его поймает.

Он обошёл дом с тыльной стороны.

Там было темнее.

Старые трубы.

Мокрые стены.

Несколько маленьких технических окон.

Его собственная квартира находилась невысоко.

Когда-то Дариус проклинал это окно за вид на сырой двор-колодец.

Теперь впервые оказался ему благодарен.

Он добрался до окна, цепляясь за трубу и выступы стены.

На одном движении куртка зацепилась за ржавый металлический край.

Ткань громко треснула.

Дариус замер.

Никто не крикнул.

Он рванулся ещё раз.

Куртка разошлась почти от плеча до кармана.

Но окно оказалось рядом.

Через несколько секунд он перевалился через подоконник и тяжело рухнул на пол.

Первое, что сделал Дариус, — посмотрел на часы.

23:07.

Он дома.

Семь минут после начала комендантского ограничения.

Семь минут, которые теперь могли стоить ему куда дороже тысячи элкредов.

Дариус поднялся и закрыл окно.

Потом задёрнул занавеску.

Выключил свет.

Комната погрузилась в темноту.

Он прислонился спиной к стене.

Только тогда он заметил, как сильно дрожат ноги.

Перед глазами снова появился полисмэн.

Тяжёлая челюсть.

Улыбка.

Двадцать тысяч.

Удар.

Камень.

Глухой звук.

Падение.

Дариус резко зажмурился.

— Хватит.

Но мозгу было всё равно.

Он снова увидел удар.

Снова.

И снова.

Будто сознание снова и снова заставляло его признать: это произошло на самом деле.

Он умыл лицо.

Потом умыл ещё раз.

Снял разорванную куртку и долго смотрел на неё.

Выбросить?

Спрятать?

Зашить?

Любой вариант казался уликой.

В итоге он просто засунул её в шкаф.

На столе стояла кружка.

Рядом лежал пустой пакет из-под кофе.

Та же квартира.

Тот же стол.

Та же кровать.

Но человек, вернувшийся сюда, уже отличался от того, кто несколько часов назад вышел из квартиры.

Он лёг.

Закрыл глаза.

Через минуту открыл.

Перевернулся на другой бок.

Потом обратно.

Каждый шорох в подъезде казался шагами полисмэнов.

Каждый автомобиль за окном — служебной машиной.

Один раз кто-то хлопнул дверью этажом ниже.

Дариус мгновенно сел.

Сердце колотилось.

Тишина.

Он снова лёг.

В голове возникали всё новые мысли.

Они найдут тело.

Когда?

Утром?

Ночью?

Он кому-нибудь сказал, куда идёт?

Кто-нибудь видел нас вместе?

Он действительно следил за мной один?

А если видел ещё кто-то?

Дариус натянул одеяло на голову.

Не помогло.

Под утро он всё-таки провалился в короткое тяжёлое забытьё, мало похожее на сон.

Телефон зазвонил в 7:15.

Дариус открыл глаза.

Несколько секунд не понимал, где находится.

Потом вспомнил.

Всё сразу.

Он сел.

Голова была тяжёлой.

Глаза жгло.

Во рту пересохло.

Он чувствовал себя так, будто не спал несколько суток.

Первой мыслью было не идти на работу.

Вторая — именно поэтому на работу нужно идти обязательно.

Неявка привлечёт внимание.

Больничный потребует подтверждения.

Любое отклонение от обычного поведения теперь казалось опасным.

Дариус поставил чайник.

Кофе закончился.

Он налил просто горячую воду.

Долго смотрел на неё.

Потом всё-таки сделал несколько глотков.

До обязательной трансляции оставалось десять минут.

Телефон лежал перед ним на столе.

Впервые в жизни Дариус по-настоящему боялся девяти утра.

8:59.

Экран включился.

Государственная эмблема.

Оркестр.

Торжественное вступление.

Дариус сидел абсолютно неподвижно.

— Внимание, граждане Атеи. Государственная служба общественной безопасности сообщает о чрезвычайном происшествии.

Дариус почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Минувшей ночью при исполнении служебных обязанностей был убит сотрудник полисменской службы.

Пальцы Дариуса медленно стиснули край стола.

— Тело обнаружено в одном из жилых кварталов. Ведётся расследование.

Пауза.

— По предварительной версии следствия, преступление может быть связано с деятельностью особо опасного разыскиваемого антигосударственного деятеля Отто Семионе Карта либо лиц, действующих по его поручению.

Дариус поднял глаза.

Отто?

Он даже перестал дышать.

— Следственные органы рассматривают различные версии. В том числе непосредственное участие Карта в преступлении.

Первым пришло облегчение.

Такое сильное, что ему стало стыдно.

Они не знают.

Они думают на Отто.

Потом пришла вторая мысль.

Если они обвиняют Отто в убийстве полисмэна, значит, теперь охота станет намного серьёзнее.

Диктор продолжил:

— За информацию, которая позволит установить личность убийцы либо приведёт к его задержанию, назначается вознаграждение в размере ста тысяч несгораемых элкредов.

Дариус моргнул.

Сто тысяч.

Необычным было даже не число.

Слово.

Несгораемых.

— Указанная сумма не подлежит месячному аннулированию и может храниться на государственном счёте без ограничения срока действия.

Дариус почувствовал, как желудок неприятно сжался.

Сто тысяч настоящих денег.

В стране, где обычному человеку запрещено было копить.

Это была уже не просто награда.

Это возможность изменить жизнь.

Но диктор ещё не закончил.

— Дополнительно гражданину, предоставившему сведения, непосредственно способствующие раскрытию преступления, предоставляется право на однократное изменение Табеля о предназначении по собственному выбору.

Дариус медленно откинулся на спинку стула.

Вот теперь государство действительно назначило цену.

Не только за убийцу.

За свободу.

Сто тысяч.

И новая жизнь.

Любая профессия.

Любая.

Шахтёр мог перестать быть шахтёром.

Уборщик — уборщиком.

Человек мог впервые выбрать то, кем хочет стать.

Но только если выдаст другого.

Дариус смотрел на экран.

Государство прекрасно знало людей.

Гораздо лучше, чем хотелось признавать.

— Если вы располагаете сведениями о лицах, замеченных в районе происшествия в период с двадцати двух часов тридцати минут до двадцати трёх часов пятнадцати минут, незамедлительно обратитесь в ближайший пункт полисменской службы.

Дариус почувствовал холод.

Именно в это время он был там.

Диктор перешёл к следующей новости.

— Второе. В связи с зафиксированными случаями уничтожения государственных ориентировок о розыске Отто Семионе Карта вводится отдельное денежное вознаграждение.

Дариус закрыл глаза.

Конечно.

— Тридцать тысяч элкредов получит гражданин, предоставивший достоверную информацию о лицах, причастных к повреждению, уничтожению либо сокрытию государственных объявлений.

Тридцать тысяч.

Он вспомнил, как срывал первый плакат.

Как улыбнулся.

Как на секунду почувствовал себя свободным.

Теперь за это ощущение тоже назначили цену.

— Фотографии, видеозаписи, сведения о маршрутах перемещения и описание внешности нарушителей принимаются государственной службой безопасности круглосуточно.

Дариус посмотрел в окно.

Вчера он видел почти пустые улицы.

Сегодня он впервые подумал о каждом окне.

За каждым мог стоять человек.

Телефон.

Камера.

Тридцать тысяч.

— Третье. В целях повышения эффективности соблюдения ночного режима государство вводит программу гражданского содействия.

Дариус уже понимал, что сейчас услышит.

— Каждому гражданину, зафиксировавшему нахождение другого гражданского лица на улице после двадцати трёх часов и предоставившему фотографическое либо видеоподтверждение нарушения, назначается выплата в размере пяти тысяч элкредов за подтверждённый случай.

Дариус медленно повернул голову к окну.

Пять тысяч.

За соседа.

За прохожего.

За человека, который задержался на работе.

За того, кто вышел вынести мусор.

За того, кто не успел домой.

— Сообщение должно содержать материалы, позволяющие установить личность нарушителя либо подтвердить место и время происшествия.

Теперь стало окончательно понятно, зачем нужен новый закон.

Государству больше не требовалось увеличивать число полисмэнов.

Оно превращало в полисмэна каждого гражданина.

— Активное гражданское содействие укрепляет безопасность всего общества.

Музыка.

Дариус смотрел в стену.

Вчера ночью улицы опустели из страха перед штрафом.

Сегодня они опустеют потому, что каждый начнёт бояться другого.

Сосед соседа.

Рабочий рабочего.

Муж жену.

Жена мужа.

Пять тысяч элкредов были вполне достаточной причиной, чтобы дружба внезапно закончилась.

Трансляция завершилась.

На экране появилась фотография Отто.

Под ней новая надпись:

100 000 НЕСГОРАЕМЫХ ЭЛКРЕДОВ

НОВАЯ ПРОФЕССИЯ

НОВАЯ ЖИЗНЬ

И ниже:

ПОМОГИ НАЙТИ УБИЙЦУ ПОЛИСМЭНА.

Дариус долго смотрел на эти слова.

Новая жизнь.

Вчера он вышел на улицу именно за этим.

Чтобы доказать себе, что способен изменить собственную жизнь.

Сегодня государство само предлагало новую.

Нужно было только кого-нибудь предать.

Он выключил телефон.

Поднялся.

Одел рабочую форму.

В зеркале возле двери увидел своё лицо.

Бледное.

Под глазами тёмные круги.

На губе оставалась небольшая трещина после вчерашних ударов.

Дариус коснулся её пальцем.

И впервые понял ещё одну вещь.

Если кто-то вспомнит, что позавчера именно этот полисмэн приходил к нему домой…

Если кто-то знал об их конфликте…

Если узколицый напарник расскажет о позавчерашней проверке…

Сто тысяч элкредов могли удивительно хорошо освежить чужую память.

Дариус вышел из квартиры.

На лестничной площадке соседка с третьего этажа стояла возле окна с телефоном в руке.

Увидев его, она быстро опустила аппарат.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе.

Дариус прошёл мимо.

Спускаясь по лестнице, он впервые подумал:

Она вчера смотрела в окно?

На улице стало гораздо больше людей, чем ночью.

Но город всё равно изменился.

На каждом втором столбе висело лицо Отто.

Теперь рядом с ним крупными цифрами стояло:

100 000

Люди останавливались.

Читали.

Перешёптывались.

У одного плаката стояли трое рабочих.

— Сто тысяч несгораемых, — говорил один. — Ты понимаешь вообще, сколько это?

— Да мне деньги не нужны, — ответил второй. — Я бы Табель поменял.

— На что?

— Водителем.

— И чего ты раньше водителем не стал?

Мужчина посмотрел на него как на идиота.

— Потому что мне написали шахту.

Дариус прошёл мимо.

Он понял, что государство сделало почти гениальную вещь.

Раньше люди просто искали преступника.

Теперь каждый искал собственную мечту.

Кто-то видел в убийце сто тысяч.

Кто-то — профессию.

Кто-то — возможность выбраться из шахты.

Кто-то — право открыть магазин.

Кто-то — шанс однажды проснуться и не делать то, что ему приказали при рождении.

И все эти мечты теперь вели к одному человеку.

К нему.

Дариус ускорил шаг.

Он почти не помнил дорогу до шахты.

Глаза слипались.

Голова гудела.

Хотелось лечь прямо на тротуар и уснуть.

Но он продолжал идти.

Как обычно.

Именно это теперь было важнее всего.

Прийти вовремя.

Отметиться.

Спуститься под землю.

Выполнить план.

Ничем не отличаться.

У ворот шахты стояли те же полисмэны.

Дариус почувствовал, как сердце тут же ускорилось.

Он подошёл к терминалу.

Приложил телефон.

Сигнал.

ДОПУСК РАЗРЕШЁН.

Полисмэн рядом посмотрел на его лицо.

На разбитую губу.

Дариус почувствовал, как пересохло во рту.

— Что с тобой? — спросил тот.

На секунду всё остановилось.

Дариус посмотрел ему в глаза.

— В шахте вчера ударился.

Полисмэн задержал взгляд.

Потом махнул рукой.

— Проходи.

Дариус прошёл.

Только оказавшись внутри, он позволил себе выдохнуть.

Возле лифта уже стояли Райли, Луи, Барт и Жан-Джонатан Брэйне.

Патрик был рядом.

Паолы ещё не было.

Барт посмотрел на Дариуса.

— Ты выглядишь ужасно.

— Не спал.

— Из-за вчерашних новостей?

Дариус посмотрел на него.

— А ты?

Барт поднял термос.

— У меня для этого есть медицина.

Патрик не улыбнулся.

Он смотрел куда-то за плечо Дариуса.

— Сто тысяч, — тихо произнёс он.

Жан-Джонатан Брэйне повернулся к нему.

— Что?

— Просто думаю.

Патрик посмотрел на остальных.

— Представляете, сколько людей сегодня проснулись и впервые в жизни начали внимательно вспоминать, что видели вчера вечером?

Никто не ответил.

Дариус почувствовал холод.

И в этот момент за их спинами раздался знакомый голос:

— Именно на это они и рассчитывают.

Паола.

Она подошла к лифту и остановилась рядом.

Потом посмотрела на Дариуса.

Сначала на лицо.

Потом на разбитую губу.

Потом снова в глаза.

Всего секунду.

Но Дариусу показалось, что она увидела слишком многое.

— Что с тобой произошло? — спросила она.

Лифт открылся.

Дариус вошёл первым.

— Потом.

Паола смотрела ему вслед.

Двери начали закрываться.

И Дариус впервые понял, что теперь у него появилась тайна даже от тех людей, которым он собирался доверить остальные.

Лифт опустился глубже обычного молчания.

После утренней трансляции каждый думал о своём.

Сто тысяч несгораемых элкредов.

Право сменить Табель.

Тридцать тысяч за сорванные плакаты.

Пять тысяч за чужое ночное нарушение.

Даже привычный скрежет тросов казался сегодня каким-то другим — будто шахта тоже услышала новости.

Жан-Джонатан Брэйне стоял у поручня, немного ссутулившись.

Дариус заметил это не сразу.

Старик и прежде выглядел уставшим. В его возрасте несколько десятилетий под землёй уже сами по себе становились болезнью.

Но сегодня он был особенно бледен.

— Жан, — сказал Дариус. — Ты нормально себя чувствуешь?

Старик медленно повернул голову.

— В моём возрасте такой вопрос лучше не задавать.

Барт усмехнулся.

— Почему?

— Потому что если начать перечислять, мы до участка не доедем.

Патрик коротко улыбнулся.

Это было почти похоже на прежнего Патрика.

Двери лифта раскрылись.

Работа началась.

Первый час прошёл обычно.

Почти.

Близнецы бурили.

Патрик убирал породу.

Барт занимался подъёмником.

Паола проверяла жилы и отмечала направление дальнейшей разработки.

Дариус работал механически.

Ночь всё ещё жила внутри него.

Каждый раз, когда он поднимал тяжёлый кусок породы, ему казалось, что в руке снова тот камень.

Он старался не смотреть на Паолу.

Но чувствовал её взгляд.

Она ничего не спрашивала.

Пока.

К середине смены Жан несколько раз останавливался.

Сначала просто прислонялся к стене.

Потом сел на ящик.

— Старик, — сказал Барт. — Ты чего?

— Голова кружится.

Паола сразу подошла.

— Давно?

— Минут десять.

— Почему молчал?

Жан усмехнулся.

— А что бы ты сделала? Запретила стареть?

Он попытался подняться.

Не смог.

Дариус подошёл и поддержал его за плечо.

— Сядь.

— Я и так сижу.

— Тогда не вставай.

Жан посмотрел на него.

В его глазах ещё оставалась привычная спокойная насмешка.

Но через несколько секунд выражение изменилось.

Он моргнул.

Потом ещё раз.

— Странно.

— Что? — спросил Патрик.

Жан посмотрел куда-то мимо них.

— Темно стало.

Все переглянулись.

— Фонарь погас? — спросил Райли.

— Нет.

Старик поднял руку перед лицом.

Пошевелил пальцами.

— Я её не вижу.

Паола резко присела рядом.

— Жан, посмотри на меня.

Он повернул голову на голос.

— Не могу.

Патрик побледнел.

— Что значит не можешь?

— Значит, ослеп.

Сказал он это удивительно спокойно.

Будто сообщил, что закончился кофе.

Паола проверила его пульс.

— Дыши медленно.

Жан улыбнулся.

— Я всю жизнь дышал как получалось.

— Сейчас делай как я говорю.

Он попытался вдохнуть глубже.

Закашлялся.

Дариус почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Нужно поднимать его наверх.

— Нужно, — сказала Паола.

Жан вдруг поднял руку.

— Подождите.

— Чего ждать? — резко спросил Патрик.

— Просто подождите.

Его голос стал слабее.

Все замолчали.

Жан сидел у каменной стены, опираясь затылком на деревянную балку.

Дышал тяжело.

Медленно.

Потом сказал:

— Я ведь помню другую Атею.

Дариус посмотрел на него.

— Что?

— Другую.

Жан прикрыл глаза.

Хотя теперь это уже ничего не меняло.

— Вы все родились потом.

Барт сел рядом.

— После чего?

Старик некоторое время молчал.

Словно собирался с силами.

— После того, как решили всё исправить.

Патрик нахмурился.

— Что исправить?

— Жизнь.

Он чуть улыбнулся.

— Всегда кто-нибудь хочет исправить жизнь.

Дыхание стало поверхностнее.

— Когда я был ребёнком… деньги были бумажные.

Барт усмехнулся.

— Бумажные?

— И железные.

— В смысле?

— Наличными назывались.

Жан медленно поднял руку, будто держал что-то между пальцами.

— Можно было положить в карман.

Передать другому человеку.

Спрятать дома.

Никто не знал, сколько у тебя осталось.

Райли посмотрел на Луи.

— И государство не видело?

— Не всегда.

— Такого быть не может, — тихо сказал Луи.

Жан засмеялся.

Слабо.

— Вот поэтому я и старый.

Он закашлялся.

Паола придержала его за плечо.

— Не разговаривай.

— Сейчас как раз нужно.

Она хотела возразить, но промолчала.

Жан продолжил:

— Можно было копить деньги.

На год.

На десять лет.

На детей.

Можно было купить дом.

Продать дом.

Открыть дело.

Разориться.

Начать заново.

Патрик слушал почти по-детски внимательно.

— А Табель?

Жан покачал головой.

— Не было.

— Вообще?

— Вообще.

— Тогда как выбирали работу?

Старик улыбнулся.

— Сам.

Патрик нахмурился.

— Просто сам?

— Просто сам.

— И можно было стать кем угодно?

— Если хватало мозгов, денег, удачи.

Он сделал паузу.

— Иногда знакомств.

Барт усмехнулся.

— То есть не идеально.

— Я же не говорил, что идеально.

Жан повернул лицо в сторону его голоса.

— Там тоже были богатые и бедные. Были воры. Были продажные чиновники. Были войны. Безработица. Люди теряли дома.

Он тяжело вдохнул.

— Иногда жизнь была очень несправедливой.

Дариус спросил:

— Тогда почему ты говоришь об этом так, будто было лучше?

Жан долго молчал.

Потом сказал:

— Потому что несправедливость и несвобода — не одно и то же.

Никто не ответил.

— Раньше человек мог проиграть.

Старик говорил всё тише.

— Но хотя бы знал, что это была его жизнь.

Он мог выбрать не ту работу. Жениться не на той женщине. Потратить деньги на глупость. Уехать не туда.

Жан улыбнулся.

— Иногда свобода — это право самому испортить себе жизнь.

Барт тихо рассмеялся.

— Хороший лозунг.

— Бесплатно отдаю.

Жан снова вдохнул.

На этот раз воздуха явно не хватило.

Паола сразу напряглась.

— Жан.

— Ничего.

— Нужно наверх.

— Не успеем.

— Не говори глупости.

— Паола.

Она замерла.

Старик впервые назвал её по имени.

— Я достаточно долго прожил, чтобы понимать, когда тело уже решило за тебя.

Патрик резко отвернулся.

— Заткнись.

Жан улыбнулся.

— Вот. Наконец-то ты снова нормальный.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Патрик сжал челюсть.

Жан повернул лицо к Дариусу.

— Ты здесь?

— Здесь.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Просто хорошо.

Его дыхание стало совсем тихим.

— Не бойся слишком сильно.

Дариус почувствовал, как внутри всё сжалось.

На секунду ему показалось, что старик знает.

Про ночь.

Про полисмэна.

Про всё.

Но Жан уже говорил дальше:

— Страх полезен.

Пауза.

— Пока не начинает жить вместо тебя.

Он сделал ещё один вдох.

Очень короткий.

Потом ещё.

Паола держала пальцы на его запястье.

— Жан?

Старик не ответил.

Патрик шагнул ближе.

— Жан.

Ничего.

Грудь старика больше не поднималась.

Паола продолжала считать пульс ещё несколько секунд.

Потом медленно убрала руку.

— Всё.

Барт опустил голову.

Луи выругался едва слышно.

Патрик стоял неподвижно.

Дариус смотрел на лицо Жана Джонатана Брэйне.

Никакой гримасы.

Никакой боли.

Он просто сидел у стены с закрытыми глазами.

Будто задремал во время перерыва.

Только теперь уже навсегда.

В шахте продолжали работать механизмы.

Где-то грохотал бур.

Скрипел подъёмник.

Сыпалась порода.

Мир не заметил смерти Жана.

Как не заметил вчера смерти полисмэна.

Через несколько минут Барт достал из сумки шоколадку.

Положил рядом со стариком.

Патрик посмотрел на него.

— Ты чего?

Барт пожал плечами.

— Не знаю.

— Он не любил сладкое.

— Теперь уже неважно.

Патрик сел на корточки.

Закрыл лицо руками.

Никто его не трогал.

Позже тело Жана отнесли к техническому подъёмнику.

Начальству сообщили, что сотруднику стало плохо во время смены.

Сердце.

Возраст.

Шахта.

Ничего необычного.

Слишком обычная смерть, чтобы кто-то задавал много вопросов.

После этого работать стало почти невозможно.

Но план никто не отменял.

Они вернулись на участок.

Дариус грузил породу.

Барт молчал.

Близнецы работали медленнее.

Патрик вообще почти не разговаривал.

Только ближе к концу смены он неожиданно сказал:

— Сто тысяч.

Все посмотрели на него.

— Что?

— Сто тысяч за убийцу.

Барт вздохнул.

— Опять новости.

— Я просто думаю.

Патрик вытер лоб.

— Если они правда считают, что это Отто…

Паола подняла взгляд.

— Они не считают.

— Почему?

— Потому что пока не знают.

— Какая разница?

— Большая.

Она отложила инструмент.

— Когда государство говорит «предположительно», оно обычно либо действительно ничего не знает, либо хочет, чтобы граждане начали думать в нужную сторону.

Барт кивнул.

— И сто тысяч помогают думать.

— Именно.

Луи сказал:

— А смена Табеля?

Барт фыркнул.

— Вот это страшнее денег.

— Почему?

— Потому что каждый теперь будет искать убийцу не ради государства.

Он посмотрел на остальных.

— Ради себя.

Патрик добавил:

— А тридцать тысяч за плакаты?

Дариус не поднял головы.

— То же самое, — сказала Паола.

Она посмотрела прямо на него.

Дариус почувствовал взгляд.

Но продолжил работать.

— Кто-то вчера хорошо постарался, — сказал Барт.

— Что?

— Плакаты. Я утром видел. На половине улицы сорваны.

Патрик усмехнулся.

— Может, сам Отто.

Паола ничего не сказала.

Дариус чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

— А потом, — продолжил Барт, — этот же Отто встретил полисмэна и убил его камнем.

Дариус резко посмотрел на него.

Барт пожал плечами.

— Что? Так в новостях сказали.

— Они не сказали про камень.

Тишина.

Дариус понял это сразу.

Слишком поздно.

Барт нахмурился.

— А чем его убили?

Дариус почувствовал холод.

— Я…

Паола перебила:

— В шахте утром полисмэны обсуждали.

Она сказала это спокойно.

— Кто-то слышал возле проходной.

Барт пожал плечами.

— А. Тогда понятно.

Разговор пошёл дальше.

Но Паола больше не участвовала.

И Дариус видел, что она думает.

После смены она не подошла к нему сразу.

Они поднялись наверх.

Переоделись.

Вышли.

Патрик ушёл с близнецами.

Барт задержался возле проходной.

Дариус уже направился домой, когда Паола догнала его.

— Нам нужно поговорить.

— Не сегодня.

— Сегодня.

— Я не спал.

— Я вижу.

Она пошла рядом.

— И губу тоже вижу.

Дариус молчал.

— И то, что ты знаешь больше, чем было сказано в новостях.

— Ты сама сказала, что слышала у проходной.

— Я солгала.

Дариус остановился.

Паола тоже.

— Зачем?

— Чтобы Барт перестал спрашивать.

Она посмотрела ему в глаза.

— Теперь спрашивать буду я.

Дариус почувствовал раздражение.

— Ты что, дознаватель?

— Нет.

— Тогда оставь меня в покое.

Он пошёл дальше.

Паола несколько секунд шла молча.

Потом сказала:

— Ты сорвал плакаты?

Дариус не ответил.

— Дариус.

— Да.

— Сколько?

— Не считал.

— Тебя кто-нибудь видел?

Он замедлил шаг.

— Один человек.

Паола остановилась.

— Кто?

Дариус ничего не сказал.

Она поняла.

Это произошло по её лицу.

Совсем маленькое изменение.

— Полисмэн?

Дариус посмотрел на неё.

— Тот самый?

Молчание.

— Который был у тебя дома?

Дариус опустил глаза.

Паола тихо выдохнула.

— Что произошло?

— Он хотел деньги.

— Какие деньги?

— Двадцать тысяч каждый месяц.

Её лицо стало холодным.

— За молчание?

— Да.

— И?

Дариус долго ничего не говорил.

Потом произнёс:

— Он начал меня бить.

Паола посмотрела на разбитую губу.

— А дальше?

— Я ударил его.

— Чем?

— Неважно.

— Дариус.

— Камнем.

Паола замолчала.

— Один раз?

— Один.

— И он умер?

Дариус посмотрел на неё.

— Да.

Она не отшатнулась.

Не ужаснулась.

Не обвинила.

Только стала очень серьёзной.

— Оружие?

— Выбросил.

— Где?

— Лучше тебе не знать.

Паола кивнула.

— Хороший ответ.

Дариус неожиданно рассмеялся.

Без радости.

— Ты совсем ненормальная.

— Возможно.

— Я человека убил.

— Я слышала.

— И всё?

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Не знаю.

Паола посмотрела на него.

— Ты хотел его убить?

Дариус ответил не сразу.

— Нет.

— Собирался?

— Нет.

— Он нападал на тебя?

— Да.

— Шантажировал?

— Да.

— Тогда ты защищался.

Дариус сжал челюсть.

— Он всё равно мёртв.

— Это тоже правда.

Они несколько секунд стояли молча.

— Ты сдашь меня? — спросил Дариус.

Паола даже не задумалась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если бы я хотела тебя сдать, ты уже разговаривал бы не со мной.

Она посмотрела на улицу.

— Но теперь нужно быть осторожнее.

— Теперь?

— Теперь особенно.

Дариус усмехнулся.

— Очень полезно.

Они снова пошли.

Через несколько минут Дариус сказал:

— Вчера ты обещала ответы.

— Да.

— Тогда рассказывай.

Паола молчала.

— Я прошёл твою проверку.

Она посмотрела на него.

— Гораздо дальше, чем предполагалось.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Дариус остановился.

— Кто такой Отто?

Паола несколько секунд смотрела на него.

Потом сказала:

— Мой отец.

Дариус сначала не понял.

— Что?

— Отто — мой отец.

Он смотрел на неё.

— Родной?

— Родной.

— Отто Семионе Карт?

— Нет.

Дариус нахмурился.

— Ты только что сказала…

— Семионе Карт — не настоящая фамилия.

Паола оглянулась.

Улица была почти пустой.

— Его зовут Отто Фикс.

Дариус почувствовал, как внутри всё снова переворачивается.

— Фикс.

— Да.

— Поэтому ты тоже Фикс.

— Именно.

— А имя?

— Отто настоящее.

— Почему сменили фамилию?

Паола помолчала.

— Чтобы отделить его от семьи.

— От тебя?

— В том числе.

Она посмотрела на Дариуса.

— Если государство официально свяжет меня с ним, я исчезну в тот же день.

— Они не знают?

— Некоторые знают.

— Какие некоторые?

— Те, кому пока выгодно молчать.

Дариус вспомнил проходную.

Полисмэн.

Сканер.

Проходите, госпожа Фикс.

— Поэтому тебя не проверяли?

Паола чуть нахмурилась.

— Возможно.

— Что значит возможно?

— Значит, ты пока не всё должен знать.

Дариус раздражённо выдохнул.

— Опять.

— Да.

— Ты обещала ответы.

— Я их даю.

— По одному.

— Потому что слишком много знаний иногда убивает быстрее, чем их отсутствие.

Дариус вспомнил Жана.

Тело у стены.

— Сегодня это звучит особенно плохо.

Паола опустила взгляд.

Несколько секунд молчала.

— Он был хорошим человеком.

— Жан?

— Да.

— Ты его почти не знала.

— Достаточно.

Дариус посмотрел вперёд.

— Он помнил старую Атею.

— Я слышала.

— Наличные деньги.

— Да.

— Возможность самому выбирать работу.

Паола кивнула.

— Отец тоже про это рассказывал.

Дариус повернулся к ней.

— Он тоже помнит?

— Лучше, чем Жан.

— Тогда сколько ему лет?

— Достаточно.

Дариус усмехнулся.

— Семейная черта?

— Какая?

— Не отвечать на вопросы.

Впервые за весь разговор Паола чуть улыбнулась.

— Возможно.

Они дошли до перекрёстка.

На стене напротив висел новый плакат.

Лицо Отто.

100 000 НЕСГОРАЕМЫХ ЭЛКРЕДОВ.

ПРАВО ИЗМЕНИТЬ ТАБЕЛЬ.

Дариус посмотрел на фотографию.

Потом на Паолу.

Сходство было.

Не очевидное.

Но теперь, когда он знал, его невозможно было не увидеть.

Глаза.

Линия скул.

Выражение лица.

— Теперь вижу, — сказал он.

Паола не спросила что.

— Только никому не говори.

— Даже нашим?

— Особенно нашим.

— Они не знают?

— Не все.

Дариус посмотрел на неё.

— Левен знает?

Паола не ответила.

Этого было достаточно.

Она посмотрела на часы.

— Мне пора.

— Паола.

Она остановилась.

— Что?

— Если твой отец действительно станет правителем…

Она напряглась.

— Да?

Дариус посмотрел на плакат.

— Сделай так, чтобы однажды кому-нибудь не пришлось устраивать новое восстание уже против него.

Паола долго смотрела на него.

Потом сказала:

— Именно поэтому он и должен победить.

И ушла.

Дариус остался у перекрёстка.

Перед ним висело лицо человека, которого вся Атея теперь считала убийцей полисмэна.

Человека, которого государство называло Отто Семионе Карт.

Человека, которого Паола называла отцом.

Отто Фикс.

А за его поимку обещали новую жизнь.

Дариус смотрел на плакат и думал о Жане.

О мире, где деньги можно было хранить в кармане.

Где работу можно было выбирать.

Где человек имел право совершить ошибку.

Мир этот не был идеальным.

Но впервые Дариус начал понимать, что идеальный мир вообще не нужен.

Нужен мир, в котором твоя жизнь хотя бы принадлежит тебе.

На другом конце города полисмэн по фамилии Роуэн стоял возле открытого канализационного люка и смотрел вниз.

Утро давно закончилось, но район вокруг места убийства всё ещё был оцеплен. Несколько сотрудников обходили дворы, разговаривали с жильцами, проверяли записи с камер и осматривали всё, что хотя бы теоретически могло иметь отношение к смерти их коллеги.

Пока безрезультатно.

Убийца словно появился из темноты и там же исчез.

— Здесь что-то есть, — сказал один из рабочих.

Роуэн подошёл ближе.

Из люка достали грязный свёрток.

Мокрая ткань.

Внутри — камень.

Тяжёлый, с острым краем.

Роуэн надел перчатки и несколько секунд рассматривал находку.

— Не трогать больше.

Рабочий отступил.

Роуэн аккуратно развернул ткань.

Это оказался не просто какой-то кусок материи.

Плотная тёмная ткань.

Край с машинной строчкой.

Часть шва.

Небольшой фрагмент молнии.

Он нахмурился.

— Куртка.

— Что?

— Это кусок куртки.

Роуэн снова посмотрел на камень.

Теперь дело выглядело иначе.

Убийца не просто выбросил орудие.

Он завернул его во что-то, что было на нём.

А значит, оставил часть себя.

— В лабораторию, — сказал Роуэн. — И отдельно ткань.

— Думаете, найдём владельца?

Полисмэн поднялся.

— Не знаю.

Он посмотрел на ближайшие дома.

— Но теперь у нас хотя бы есть что искать.

В это время Дариус ничего об этом не знал.

После разговора с Паолой он вернулся домой уже затемно.

Смерть Жана давила на него не меньше событий прошлой ночи.

Квартира казалась особенно пустой.

Он открыл шкаф.

На верхней полке лежала разорванная куртка.