Бесплатный фрагмент - Поводырь зимы

Глава 1

Все покрывает, всему верит, всего надеется,

все переносит.

1 Кор. 13:4–8

Зима — плотный матовый воздух, монолитное время ожидания. Сейчас 1993 год, Свердловск промёрз до корней, земля вросла в архитектуру каменных стен и тротуаров. То тут, то там, как случайные аппликации, — закутанные в шали и шарфы прохожие. Трамваи и автобусы скрипят, разворачивая свои стальные тела неохотно, потому что спят на ходу.

Я жду свой трамвай на Волгоградской, мне скучно, холодно и хочется домой. И не хочется. Я приезжала в больницу к маме, её опять положили. Надо было навестить, привезти какие-то вещи — немного, сколько смогу, самое нужное. Мы с ней сидели в коридоре на облупленном дерматиновом диванчике возле окна, народу никого. Она сказала, что, наверное, будет операция, а мне было неловко, очень не хотелось на неё смотреть. Потому что я видела, что ей страшно. И чувствовала запах её слёз. Вы знаете, как пахнут слёзы? Они пахнут снегом.

Мы побыли вместе минут пятнадцать. Мама спросила, сходила ли я с дедом к зубному, и ещё о чём-то житейском. Передала ему записку, свёрнутую треугольником. Больше ничего не помню. В памяти белым-бело.

Потом я пошла на трамвай. И вот стою уже минут пятнадцать на остановке, а трамвая всё нет и нет. Снег утоптан в наст, твёрдый и сухой. Странно, что снег сухой. Я долблю его носком ботинка, проковыряла уже глубокую ямку, виднеется чёрный асфальт. А трамвая всё нет. Пальцы на ногах покалывает, они начинают неметь и болеть.

С остановки видно здание больницы, оно прямо через дорогу. Я поднимаю глаза, смотрю на него. На огромное ненавистное светло-серое сооружение. В торце, третьем сверху окне, вижу силуэт. Всё это время мама стоит у окна, провожает меня. Она, конечно, знает, что я замёрзла, трамвая скоро полчаса как нет.

На маме тёмно-коричневый вельветовый халат, похожий на кимоно. Сегодня очень яркое морозное солнце, стёкла бликуют, и фигуру плохо видно сквозь слепой ноябрьский свет. Мне двенадцать лет.

***

В большой комнате кружится золотой пыльный луч солнца. Тихо дома, в доме тихо. Старые настенные часы басовито и мерно отсчитывают минуты к полудню. Время дремлет. Дед пишет что-то, сидя за столом, курит. День как день. Всё привычно, размеренно, никак. В школу ко второй смене.

Глава 2

Вокруг мамы всегда всех было очень много. Наверное, потому, что она очень любила людей. Или себя среди людей. Она была мастером диалога, умела слушать и слышать каждого, принимать, впускать в дом. Сопереживать, направлять, объяснять — всё это рефлекторные привычки учителя, которые прорастают в повседневность прочно и глубоко, как осот в грядку. Если холодно, то тебя обязательно накормят и чаем напоят. Если пьян — спать уложат в соседней комнате, чтобы не сгинул в дождливую ночь. И своих детей, и чужих, как своих.

Когда квартира наполнялась гостями, я обычно сидела у себя в комнате, играла в куклы. Или шла к деду книжку почитать, в шашки, уголки поиграть, на пианино позаниматься.

А мамины люди не заканчивались. Не каждый, разумеется, день, но время от времени раздавался звонок, а на закрытой двери в большую комнату крепилась бумажка «У меня урок». Это значило не заходить и не отвлекать.

Да, мне хотелось, чтобы все понимали, что вот я — дочка, а вы — гости. Хотелось тоже быть участником этой суеты. Но нужно было ещё немножечко подрасти. Тогда я завидовала неосознанно, а сейчас вполне осознанно.

На маленьких детей у мамы не очень хватало терпения, а может, и любви именно потому, что с маленькими особо не поговорить. А со взрослыми уже и неинтересно. Вот молодёжь — да, это была её аудитория, разбираться в жизни, в литературе, в любви. Необъятное поле свежей взрыхлённой земли, в которой и картошка прорастёт, и травы, и цветы.

Глава 3

Как-то летом я насобирала клубники в огороде, надавила её с сахаром и с удовольствием уплетала. А мама почему-то расстроилась. Оказалось, она мне тоже собрала кружку ягод и молока налила, а я не заметила.

Как-то перед сном, засыпая, я лежала и смотрела на маму. Её кровать была напротив моей, она лежала и читала. Почувствовав мой взгляд, она посмотрела на меня строго и попросила этого не делать, потому что целыми днями на неё смотрят десятки глаз в училище, и она очень от этого устаёт.

Люди, идущие к ней, — проходили сквозь неё. И не бесследно. А я иногда и приблизиться не могла.

Она всё проживала подробно, до последней запятой. Она даже книгу читала с карандашом в руках. Пометки на полях, бумажные закладки — все они уже пожелтели и рассыпаются в пальцах, но что-то ещё сохранилось.

Когда нам удавалось побыть наедине, это была самая обычная житейская жизнь:

Я учила маму грызть семечки.

Иногда она сердилась на меня, что я не убралась на столе, и в стенном шкафу бардак.

Я готовила для неё праздничные бутерброды со шпротами на день учителя.

Мы ездили в Москву по писательским местам. Она читала мне Харпер Ли и Булгакова.

Однажды я изрезала на какие-то свои игровые кукольные нужды белый, вязаный мелким узором, шерстяной шарфик. За что получила подзатыльник, а после меня выставили на лестничную клетку, минут на пять. Как оказалось, этот шарфик маме подарил её первый муж, он уже умер к тому времени. Она его очень любила. Мужа, в смысле. Ну, и шарфик, наверное, тоже.