электронная
Бесплатно
печатная A5
369
18+
Последняя крепость империи

Бесплатный фрагмент - Последняя крепость империи

Легко сокрушить великана


4.5
Объем:
330 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-2049-5
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 369
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Летописи описывают лишь значимые события прошлого, а археология предоставляет их фрагментарные материальные остатки. Поэтому совокупность этих данных не дает возможности в полной мере представить происходившее много веков назад. Это касается и истории империи Цзинь. Книга Виктора Квашина «Последняя крепость империи» позволяет окунуться в события финального периода империи Цзинь через жизнеописание главного героя.

Судьбы конкретных людей — это плоть и кровь истории. Водоворот описываемых событий затягивает, читатель оказывается в разных местах чжурчжэньского государства и участником многих исторических событий, получает возможность примерить все это на себя.

Кроме того, эта книга представляет собой свод интересных сведений о средневековом Приморье и может быть рекомендована для дополнительного чтения по курсу «История Приморья». Книга будет интересна школьникам, студентам, краеведам и всем, кто интересуется историей родного края.


Доктор исторических наук Ю. Е. Вострецов.

Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН.

Историк

(Россия, Приморский край, 2013 год)

Пайцза

Николай Фёдорович Ильмаков возвращался с пасеки. Не со своей, Ивана Лучкина, старого, ещё со студенчества, товарища. Вместе на истфаке учились, даже в институте пару лет в одном отделе работали. Потом Ваню жизнь закрутила, жена ушла, он в моря подался, потом ещё куда-то и вот, на пенсии осел на границе заповедника, завёл пчёл и качает «правильный» мёд.

А Николай каждое лето старается выкроить неделю от всех самых срочных и важных дел и едет к Ивану на пасеку. Конечно, за мёдом! Такого мёда на рынке не купишь. Флягу берёт на весь год.

Но и не только ради мёда едет в такую даль Николай Фёдорович. Манит сама обстановка таёжной заимки у шумного ледяного ключа под липами-великанами, почему-то кажущаяся романтичной работа по откачке мёда, когда ты, хоть и защищённый сеткой, работаешь в туче жужжащих насекомых, когда густой, золотой как смола мёд толстой колбаской медленно вытекает из медогонки и пластами, изгибаясь, укладывается в посудину… А вечерами у костра разговоры под медовуху, и можно никуда не спешить. «Эх, самому что ли пчёлами заняться? — подумалось Николаю Фёдоровичу. — Да куда там! Надо спешить в город, через неделю конференция, а тезисы ещё не дописаны».

Пыльная грунтовка на спуске с перевала кончилась. Николай Фёдорович вырулил на асфальт и добавил газу. Встречное солнце слепило. В машине терпко пахло свежим мёдом и пергой. Одинокая пчела, жужжа, билась в заднее стекло. Справа, за селом Сергушовкой открылась панорама речной долины с живописными скалами на противоположном берегу, а слева… Слева до щемящей боли знакомые очертания Шлыковского городища! Крутые, почти обрывистые зелёные безлесные склоны сопки по гребню увенчаны хорошо заметным знающему человеку земляным валом, который четырёхкилометровой лентой опоясывает амфитеатр овального межсопочного пространства площадью сорок пять гектаров, в котором восемь веков назад жил средневековый город!

Кадры воспоминаний молодости наперебой проявлялись из памяти. Какие были времена! «А чего я как дурак, всё откладываю каждый год? А вот заеду, хоть на полчасика, хоть глянуть…»

Возвращаться в места прошлого бывает больно, и Николай Фёдорович это знал. Но тут была самая безвинная юность, самое начало всего, что случилось позже. Да и придётся ли ещё, годы-то какие…

Он решительно свернул влево у двух бараков бывшего железнодорожного разъезда (студенты тогда за самогонкой сюда бегали), проехал по просёлку среди заросших полынью полей к небольшой ивовой рощице — единственному месту с водой и тенью на всём пространстве долины, как раз напротив нижних ворот древней крепости. Здесь всегда ставили лагерь археологической экспедиции. Дальше метров пятьсот пешком. Оказалось, тропа к городищу среди двухметровой полыни сохранилась.

Конечно, это была не «та» тропа. По «той» почти тридцать лет назад возили тачки, носили носилки, а вечерами парочки ходили в обнимку. Больше сотни только студентов и школьников — добровольных помощников работало на раскопках. А он, Николай, носил гордое и загадочное звание инженер-исследователь! Самостоятельно руководил раскопом на территории отдельного чжурчжэньского жилища, дай бог памяти, да, №114 по общей нумерации городища. И была Галочка Яшкина, студентка. А в следующем году, когда он копал сразу два жилища, 122-е и 123-е, Галчонок была уже на преддипломной практике. И он ей помогал с дипломом. И они прятались на дальнем отработанном и заросшем раскопе под развесистой дикой сиренью… А потом приехал на практику этот гад Мишка Звонкович. И увёл Галочку.

Чёрт, столько лет прошло, а обидно до сих пор — увёл! Увёз в Новосибирск. Теперь она Галина Ивановна Звонкович, доктор исторических наук. А Мишка — академик! Так-то вот — женское чутьё.

Ладно, нам и докторской достаточно. А ведь как она: «Коля, останемся друзьями». Остались. На конференциях пересекаемся. Подходит в кулуарах, по животу погладит: «Растёшь, Коля? Как супруга? Как внуки?» «Ты тоже не отстаёшь, Галчонок. А твои внучки замуж ещё не вышли? Про супруга не спрашиваю, насмотрелся на него на трибуне полтора часа во время доклада…»

Николай Фёдорович пробрался в распадок. Здесь росли ивы и клёны. Слева обозначился чёткий контур вала в районе южных ворот. На влажной земле множество следов косуль и кабанов. По-видимому, тропу больше поддерживают звери, чем люди. Амфитеатр городища покрыт прозрачным дубовым лесом и кустарником. Понятно, копытным есть чем поживиться. И не только им, вон, бурундук, хвостик трубой, поскакал прочь.

Тропинка вела вдоль распадка с ручейком. По обеим сторонам виднелись заросшие травой и кустарником площадки раскопов. Внизу, недалеко от входа, на правом берегу большие прямоугольники литейных и кузнечных мастерских. Выше пошли террасы жилищ ремесленников. Да-а, теперь не копают. Денег нет. А в наше-то время раскопки каждое лето. Три сотни построек раскопали! Каждый отчёт за полевой сезон по информативности и новизне на диссертацию тянул. Находок — тысячи. А материал какой! Помнится, за обнаруженную в раскопе позолоченную статуэтку Будды школьник Дима получил целых две банки сгущёнки!

Теперь исследования иные. Наверное, более фундаментальные, с применением современных инструментов и методов обработки. Но как-то всё скучно, пропала романтика. А может, это от возраста только так кажется?

Николай Фёдорович постоял, поднял обломок серой средневековой черепицы, повертел, выбросил. Сколько её выкопано, этой черепицы — горы!

Повернул обратно. Он с трудом узнавал очертания местности, приметы когда-то наизусть знаемых древних жилищ и мастерских. А ведь экскурсии даже водил по городищу для значительных гостей, наезжавших к археологам после очередной публикации в прессе.

Да, сколько перекопано, сколько написано, сколько слов сказано на конференциях! А много ли, по сути, мы знаем о тех чжурчжэнях? Теперь вон, свобода слова — вообще кто что хочет, то и пишет. Договорились до того, что самого Чингисхана не было вовсе. И ведь верят. Не переубедишь — они читали! А чем переубеждать-то на самом деле? Знаем только осколки материальной части. А о чём эти чжурчжэни думали, мечтали, как на мир смотрели — одни предположения. Эх, побывать бы в чжурчжэньской «шкуре», увидеть бы всё своими глазами!

Размышляя, Николай Фёдорович машинально смотрел под ноги — искал. Глаз археолога «зацепился» и теперь автоматически выбирал среди травы и камешков очертания битой керамики.

На выходе из распадка постоял у бывших крепостных ворот, осмотрелся. Представил, как шли на штурм монгольские пехотинцы, как свистели над их головами стрелы со свистульками и зажигательной смесью, летящие в крепость, и бронебойные стрелы обороняющихся, летящие в штурмующих. «Да, возможно так всё и было…»

Он брёл по тропе к ивам, освещённым заходящим солнцем, и всё смотрел под ноги. Ковырнул ногой железку, переступил, прошёл ещё несколько шагов, вернулся, усмехаясь своей глупости, подобрал, обтёр… Погнутая пластинка белого металла размером в ладонь, на ней рельеф. Иероглифы? Вроде бы… Это надо же! Это что же такое, неужели пайцза? Невероятно! Ведь на этом городище уже найдена пайцза чжурчжэньского тысячника. Но если это пайцза, то почему здесь, вне крепости? Чья она? Что означала, какие права давала владельцу? Десятки вопросов взорвали сознание!

Николай Фёдорович скоренько сфотографировал место обнаружения ценной (бесценной!) находки, её саму тоже — в косом солнечном освещении.

Ехал быстро, быстрее обычного, подсознательно торопясь удовлетворить любопытство. На въезде в город не удержался, позвонил Дмитрию Рудольфовичу, специалисту по восточным языкам, с которым написана не одна совместная статья.

— Дима, а можно ли к тебе заскочить? Я с пасеки, медком угощу…

Уже в темноте припарковал машину у старой пятиэтажки, поднялся на этаж. Двухкомнатная «хрущёвка» несла отпечаток холостяцкой жизни. Николай Фёдорович пожал руку хозяина, сунул ноги в стоптанные шлёпанцы и направился на кухню.

— Вот тебе, Дима, медок. Прямо от Вани Лучкина.

— Да куда мне столько? — Дмитрий приподнял трёхлитровую банку и снова опустил на стол. — Я и за год это не съем, ты же знаешь.

— А это тебе премия, оплата за труд, так сказать.

— За какой труд?

— За ночной. Ты же сейчас будешь переводом заниматься. И я уверен, не откажешься. А мозгу твоему глюкоза нужна. Вот! — Николай Фёдорович вытащил из кармана пластину.

Дмитрий Рудольфович пару минут вертел вещицу в руках, затем придвинул настольную лампу, достал из стола лупу.

— Ну, что? — нетерпение жгло Николая Фёдоровича.

— Пока могу сказать только, что письмо старомонгольское. Внизу два китайских иероглифа: «Уважать, оказывать содействие», по-видимому, дублируют монгольскую надпись. А вот это, насколько я помню, личный знак монгольского нойона Саритая. Остальное — завтра. Словари у меня на работе.

— Так что же, это действительно пайцза монгольского военачальника?

— Не знаю. Всё может быть. Мы же учёные, Коля, не к лицу нам с тобой гадать. Надо разбираться. Давай-ка лучше чайку с Ваниным мёдом попьём… Да-а, вторая пайцза на одном городище — это сенсация. Хорошую статью об этом артефакте мы с тобой точно напишем.

Часть 1. Урахайская любовница

(Царство тангутов Си Ся, город Урахай)

1

Сиантоли сидел в отделении для придворных, в самой дальней комнате с узким оконным проёмом почти под потолком. Перед ним лежал обыкновенный кухонный нож — всё, что он смог отыскать в покинутых слугами помещениях.

Город горел. Слышался треск и рёв пламени. Было удивительно, что в этом глиняном городе что-то вообще могло гореть. Дым проникал даже сюда, в княжеский двор, защищённый высокой стеной. Слышались вопли тангутов — растерянные крики потерявших надежду защитников города. Было ясно, что очень скоро монголы будут в княжеском дворце.

Сиантоли тоже был в растерянности. Он смотрел на нож и никак не мог решиться. Всё-таки был крошечный шанс, что атакующие пощадят его, узнав, что он не тангут, ведь его страна не воюет сейчас с монголами. Хотя, вряд ли быстрые на расправу плосколицые в пылу битвы дадут ему и рот раскрыть.

Ещё эта дурацкая одежда! Он усмехнулся, вспомнив, как отнял одеяние у бродячего торговца сушёными фруктами. Под халатом у растерянного ханьца совершенно ничего не было, пришлось дать ему какую-то рогожу с повозки и пару монет. Воины гоготали и над торговцем, и над самим Сиантоли, когда он натянул на себя вонючий синий халат и шапку. Хорошо, хоть свои штаны под халатом оставил. Сейчас он вообразил, как выглядит со стороны в этом одеянии. Перед смертельной опасностью надлежит иметь подобающую внешность.

Сиантоли скинул халат, отшвырнул его в угол, оставшись по пояс голым. Выдернул шпильку из отвратительно неудобного «под ханьца» узла на голове, с удовольствием распустил волосы, наскоро расчесал гребнем, всегда имевшемся в напоясном кошеле и заплёл косу. Потрогал бритый лоб, погладил косу, оправил пояс, нащупал на нём бронзового духа Предка, потёр его пальцами, прошептал просьбу: «Убереги меня Предок, если возможно, от смерти, или дай смерть лёгкую, если уберечь не можешь…» Вспомнилась поговорка деда: «Не спеши умирать!»

Во дворце послышались крики, топот. Сиантоли уселся, зажал в кулаке духа Предка и приготовился встретить свою судьбу. Жилы в животе противно дрожали. Надо было успокоиться. Дед всегда говорил: «Никогда ничего не бойся! Допустишь в себя страх — погибнешь».

Сиантоли любил деда. Дед был умным. На ежегодном жертвоприношении духам Предков рода Тохто дед рассказывал обо всех подвигах умерших родственников. Сиантоли особенно нравилось слушать о подвигах прадеда в победных войнах против киданей под предводительством первого и величайшего императора всех чжурчжэней Агуды. Героическое было время! После возлияний в честь предков, дед рассказывал о своих боевых походах, особенно о битвах с монголами, которых тогда разгромили и разогнали по степям. «Не могут они воевать и никогда не умели, — говаривал дед. — Монголы никогда не смогут стать сильными, они способны только ночами угонять лошадей. На большее у них не хватает смелости». Дед любил показывать вещи, которые он привёз из того похода и хвастал, что ему достались хорошие рабы-скотоводы. Как тогда завидовал Сиантоли деду! Казалось, героические времена прошли, и на его долю уже не осталось настоящей войны. А он так мечтал о подвигах!

Домечтался! Сейчас придут вонючие скотоводы и зарежут, как барана, и даже такую смерть никто не будет видеть…

На кухне загремела посуда, завизжала женщина, послышался мужской смех, монгольские возгласы. Сиантоли с детства понимал монгольский, научился от рабов. Особенно легко мальчишкам запоминались ругательства. И сейчас, когда двери вылетели и в проёме появились трое плосколицых, а один из них натянул лук, Сиантоли понял, что жить ему осталось всего мгновение, потребное для полёта стрелы. Он вскочил с ножом в руке и неожиданно для самого себя разразился жуткими, самыми скверными монгольскими ругательствами, от которых в детстве у него всегда краснели уши. Монголы переглянулись и расхохотались. Они могли смеяться — у них сегодня был явно удачный день. Тот, что с луком, опустил стрелу.

— Ты кто такой?

— Я — чжурчжэнь! — выкрикнул Сиантоли и добавил ещё несколько крепких монгольских слов.

— Что же ты за нож схватился? Наш хан с вашим не воюет, — всё ещё смеясь, сказал тот, что с луком. — Сдавай своё грозное оружие и выходи.

Сиантоли вдруг тоже стало весело. Он понял, что будет жить, по крайней мере, сейчас его не убьют. Он воткнул нож в столешницу и шагнул между расступившимися воинами. В тот же миг затылок его, показалось, лопнул, он ткнулся лицом в пол и потерял сознание.

Очнулся от боли в вывернутых плечах. Его тащили по длинному коридору за связанные локти. Поставили перед монголом, развалившимся в роскошных княжеских подушках. Их взгляды встретились, и оба поняли, что знают друг друга.

— Утверждает, что чжурчжэнь, — доложил сопровождающий.

— В особую его!

Сиантоли потащили дальше. Он силился вспомнить, где видел этого монгола.

— Эй! Верните его, — раздалось позади.

Воины приволокли Сиантоли обратно, поставили напротив командира, отпустили. Он удержался на ногах.

Командир дал знак воинам удалиться.

— Помнишь меня? — уставил глаза-шильца из-под тяжёлых век. — Помнишь, или я ошибаюсь?

— Хинган, десять лет назад? — просипел Сиантоли непослушными губами.

— Помнишь! Я тоже не забыл — монголы добро помнят. Почему ты здесь?

— Не скажу, это не мой секрет.

— Ладно, сейчас иди, куда ведут. Когда спросят, скажешь, что ты простой торговец. Попробую тебя выручить. Эй! Уведите в особую.

Вывели во двор, под яркое палящее солнце. Дым от горящих домов, смрад горелого мяса, несколько зарубленных и заколотых тангутов, один с разорванным животом ещё корчится под стеной, никто на него не обращает внимания. Кровь вперемешку с пылью. Война.

Провели на тыльный двор. Сиантоли узнал — тюрьма. Теперь в ней уцелевшие хозяева дворца. В яме под решёткой плотно набиты люди низкого достоинства. Им тесно, жарко, многие в крови, стонут. Сиантоли, к счастью, провели мимо, в постройку. Там были камеры для людей более высокого ранга. Развязали, втолкнули в помещение с дырой в потолке. На земляном полу солома. Это хорошо. Опустился, прилёг — живой!

Присмотрелся — в камере ещё пятеро. Один ханец, судя по одежде писарь, остальные тангуты, вероятно, управляющие хозяйством. Повар-тангут узнал Сиантоли, приблизился, прошептал по-ханьски:

— Я вас знаю?

Сиантоли отрицательно покачал головой:

— Я не понимаю.

Незачем выявлять свои связи на людях в такой обстановке. Конечно, он помнил этого повара. Этот человек встретил его как сунского торговца на городской площади и провёл во дворец. Именно через него Сиантоли передал письмо младшей жене урахайского князя. Этот тангут устроил Сиантоли в комнату для кухонных слуг. И он же привёл вечером молоденькую служанку, чтобы Сиантоли не скучно было ожидать ответа княжны.

2

Сиантоли улёгся под стеной, спиной к остальным. Стал рассматривать причудливый узор рубленой травы в глинобитной стене.

Ах, какая замечательная эта служанка! Она так искренне, так радостно отдавалась! Не то, что жена…

Мысли переметнулись в родное селение. Как там отец? Он сильно сдал после смерти матери. Как жена и дочь? Интересно, жена будет плакать, если его убьют? Ну, хоть чуть-чуть? Наверно, не будет…

Сиантоли втайне побаивался свою жену. Уже тринадцать лет минуло, как отец Сиантоли вместе со старшим братом поехали воевать татар. Брат обещал привезти богатую добычу. Сиантоли чуть не плакал, когда его не взяли под предлогом, что он ещё не прошёл посвящение. Домой отец вернулся один. После поминок у погребального костра, на котором сожгли одежду и вещи брата, отец приказал готовиться к посвящению. Через одну луну Сиантоли стал мужчиной и принял в наследство от брата его дом, жену и дочь Чикчиги. В двенадцать лет он стал мужем и отцом.

Чикчиги было 3 годика, они дружили, Сиантоли защищал её и играл с ней как с подружкой. А жена посмеивалась над юным мужем. У него не получалось быть с женой строгим, как того требовал статус настоящего мужчины. И по ночам у него с ней не очень-то получалось, и она иной раз смеялась над его неудачами, а иногда злилась целыми днями.

Как он обрадовался, когда через два года объявили о новом походе по «сокращению совершеннолетних» монголов! Такие походы проводились регулярно раз в три года, чтобы плосколицые не слишком плодились и не могли создать свою армию. Это всегда была лёгкая война и люди шли на неё охотно, особенно молодёжь. Отец ворчал, что лучше бы совершали набеги на Сун или Корё, где настоящие богатства взять можно, да и мастеров привести для хозяйства. А эти монголы кроме скота ничего и не знают, да и рабы из них злые, как бешеные псы.

Начали подготовку к походу с ранней весны. Готовили коней, упряжь, доспехи, оружие. Учились отрядом выполнять команды, упражнялись стрелять, биться на копьях, ездить строем и падать с лошади. Хоть чжурчжэнь и «родится с луком в одной руке, а стрелой в другой», а перед войной все тренировались прилежно.

Сиантоли старался. Наконец осуществится его мечта — повоевать! Кроме того, нужно было кормить и обеспечивать семью, платить ули — налоги в казну империи, а на войне добывать средства гораздо легче и веселей, чем работая с утра до вечера в своём хозяйстве. Хотелось привезти богатые трофеи, чтобы жена наконец оценила и зауважала.

Поход оказался утомительным, до монгольских земель добираться было долго. В тот раз армией командовал славный полководец Ваньян Цзунхао. Трудно дался горный хребет Хинган. За ним, на равнине основная армия двинулась на главные силы хунгиратов, которые и являлись целью «сокращения». Малым отрядам, одним из которых была сотня из селения Сиантоли, досталось «подбирать крошки», то есть просто разорять монгольские стойбища, убивая мужчин, забирая в плен девушек, скот и грабя имущество.

Сиантоли обиделся, что ему не досталась настоящая битва. Отец же был доволен и говорил об этом, не стесняясь, и Сиантоли было стыдно за отца. Сам он стремился быть впереди других, в самых опасных местах. Ему дважды удалось застрелить вражеских мужчин, он был горд, и его хвалили старшие.

В одном стойбище они встретили сильное сопротивление, оборонялись даже женщины и подростки. Это был первый действительно настоящий бой Сиантоли. В первой же атаке погибли трое воинов, и это были первые убитые за ту войну. Пришлось временно отступить. Командир, у которого погиб зять, был разъярён, он приказал уничтожить всех врагов без пощады, пленных не брать.

Атака была яростной. Сиантоли, под которым ранили лошадь, ворвался в гер, готовый уничтожить любого. Краткое время понадобилось после яркого солнца, чтобы рассмотреть кривоногого мальчишку лет двенадцати, за спиной которого съёжилась малая чумазая девочка. Девчонка была ровесницей Чикчиги. Татарчонок стоял, сжав кулаки, расставив ноги и выпятив грудь — он готов был встретить смерть. Они столкнулись взглядами, и Сиантоли, помедлив, опустил натянутый лук. Он вышел, запахнув полог, и махнул рукой подъехавшим землякам — «всё сделано».

Это была его тайна. После он много раз думал об этом своём поступке: хорошо он сделал или плохо? И пришёл к выводу, что убивать девчонку всё равно не стал бы.

Да, сегодняшний монгольский командир — это он, тот парень, пытавшийся спрятать девочку от неминуемой смерти. Духи свели их в самое правильное время! Сиантоли вспомнил свои мысли о самоубийстве и поблагодарил духа Предков. Дед конечно прав: «Не спеши умирать, даже если стрела уже вошла в твоё сердце».

В тюрьме было душно. Тангуты то и дело утирали пот, писарь пытался соорудить из соломы веер. Сиантоли мёрз, его била дрожь. Он давно уже пожалел, что бросил халат торговца. Попытался укрыться соломой и ненадолго забылся.

3

Очнулся от криков, доносящихся через отверстие в потолке, в котором уже тускло светились красноватые звёзды на блеклом небе. По-видимому, с ночью пришла и прохлада, Сиантоли замёрз ещё больше. Согреться не удавалось. Оставалось просто терпеть.

Ах, как трещит голова! Проклятые плосколицые! Сокращали их, сокращали, а они, вон, воюют, да и неплохо, если наш император приказал выкупить за счёт казны у своих же чжурчжэней всех крепких тангутских рабов и отправить на родину, чтобы Си Ся могло за счет них увеличить свою армию, которую монголы бьют который год подряд. И если раньше они только грабили селенья да уводили стада, то теперь вот, взяли Урахай — город немалый и укреплённый надёжно. Похоже, немного пользы будет от бывших рабов. Они воевать-то не умеют, да и умирать вовсе не желают. Из-за них собственно и пришлось тащиться в эту жаркую пустыню от благодатного приморского климата родины.

Вспомнилось, как посыльный гонец собирал мукунь из его селения и округи. Сиантоли всегда был готов к походу. Одежда, латы, снаряжение, оружие хранились в отдельной кладовой. Оставалось послать мальчишку-раба на ближний выпас за боевой лошадью, раздать указания работникам, да попрощаться с женой и дочкой.

Командир сотни Дзэвэ, несмотря на своё высокородное происхождение, был другом детства Сиантоли. Мальцами они вместе искали приключения и мечтали совершать подвиги на войне.

Однажды, наслушавшись воспоминаний старых воинов о подвигах юности, договорились украсть лошадей. Табун выбрали большой, хозяином которого был отец Дзэвэ. Это было неважно, главное — ощущение подвига. Подкрадывались друзья полдня. Наконец, ближе к вечеру выбрали момент и заарканили по лошади. Животные испугались, стали рваться и оказалось непросто взобраться на их потные спины. Подоспели охранники и мигом скрутили юных похитителей. Дзэвэ ругался, кричал, что отец запорет их насмерть за издевательство над сыном. Но охранники на это не очень-то реагировали. Один из них запряг лошадь, друзей забросили в крытую повозку и повезли. Было ясно, что везут в деревню, а значит, отец Дзэвэ узнает о проступке и обоим не поздоровится. Дзэвэ в бессильной ярости даже заплакал. Сиантоли сказал ему повернуться на живот и зубами перетёр верёвку на запястьях. Ободрённый Дзэвэ мигом развязал Сиантоли, и они тихонько спрыгнули с повозки.

Когда они лесом пробрались в деревню, их уже ждал посыльный от отца Дзэвэ. Они предстали перед строгим лицом начальника округи. В комнате находился и пастух, от которого они сбежали.

— Эти? — спросил благородный Ши Даоли.

Пастух поклонился утвердительно.

— Отец, как ты можешь верить этому рабу! — воскликнул Дзэвэ.

— Что ты имеешь в виду? — спросил отец. — Я разве обвинил вас в чём-то?

Дзэвэ молчал, он понял свой промах.

— Ну, если ты сам напросился, я спрошу: вы ли пытались украсть лошадей из моего табуна?

Дзэвэ молчал. Молчал и Сиантоли.

— Хорошо. Тогда скажи мой сын, может, твой дружок низкого происхождения пытался украсть моих лошадей, а ты хотел помешать ему?

— Нет, — чуть слышно прошептал Дзэвэ.

— Хорошо. Тогда ты, Сиантоли, скажи, зачем вы решили похитить лошадей? Только говори честно, не то велю применить жестокость!

Сиантоли знал, что такое жестокость, он подсмотрел однажды, как пытали беглого раба, и это видение много ночей после не давало ему спать спокойно. От воспоминаний и теперь бросило в пот. Он отрицательно покачал головой.

— Мы не воровали, господин.

— Отец, зачем ты веришь рабу и не веришь своему сыну? — воскликнул Дзэвэ.

— Я верю этому рабу, потому что он много лет оберегает мой табун от воров, которые гораздо умнее вас, сосунки, и он никогда не попытался обмануть меня. Он, хоть и раб волею духов, но честный в отличие от вас! Значит, мне придётся применить к вам жестокость. Эй! — вызвал он слуг. — На конюшню их, пороть, пока не скажут правду! Обоих!

Конечно, это была напускная строгость. Им врезали по десять плетей, после каждого удара приказывая:

— Говори, кто лошадей воровал!

Они оба молчали, кусая губы. Было очень больно! Потом их вновь поставили перед суровым отцом Дзэвэ. Он, насупив брови, долго смотрел на заплаканные лица мальчишек.

— Молодцы! — неожиданно изрёк он. — Молодцы! Так и нужно поступать! Никогда не выдавай друга и не бросай в беде, тогда и друг тебя не бросит. Так надо жить. Вы теперь почти братья и должны держаться друг за друга и защищать, чем бы это не грозило! Идите с глаз моих!

То ли слова мудрого Ши Даоли были пророческими, то ли духам так было угодно, но Дзэвэ и Сиантоли действительно были почти всё время вместе и помогали друг другу. Как и положено, Дзэвэ был всегда старшим по должности, но и Сиантоли не без помощи высокородного друга продвигался ему в затылок. Вот и в Чжунсин, столицу Си Ся они прибыли вместе, сопровождая выкупленных у чжурчжэней рабов-тангутов.

Друг Дзэвэ не мог удержаться от авантюры, он непременно желал вызвать к себе любовницу, молодую жену князя. Дзэвэ, в отличие от Сиантоли легко привлекал женщин, и вот, в прошлый приезд сумел склонить к измене даже княжну. Он так много рассказывал Сиантоли о своих любовных похождениях и прелестях красавицы тангутки, что тот даже переживал, как у них всё получится в этот раз. Дзэвэ написал любовнице письмо, чтобы она под видом поездки за покупками выехала в столицу, где они смогут встретиться вдали от мужа и нежелательных глаз. И понятно, что послать с таким письмом мог он только Сиантоли. Смеялись вдвоём над предстоящим приключением и над «старым олухом» урахайским князем. Досмеялись…

4

За пределами тюрьмы снова послышались голоса, крики приказов, вопль боли. Сиантоли обратил внимание, что потолочное отверстие уже посветлело. Утро. Что принесёт день? Глядя в светлеющий кусок неба, он взмолился всем духам, которых знал, чтобы уберегли от гибели. Ту же просьбу повторил зажатому в кулак духу Предка. Сиантоли очень хотел жить!

Вошли монголы, увели писаря. Через некоторое время увели остальных. Сиантоли остался один. Стало тревожно. Он прошёлся вдоль глинобитной стены, расшатал треснувший кусок обмазки, расковырял трещину между переплетёнными прутьями. В получившуюся дыру стала видна часть тюремного двора. У высокого дувала — глинобитной стены княжеского двора сидел на возвышении из горы подушек, явно притащенных из княжеской спальни, монгольский нойон в шёлковом халате. По бокам стояли его личные стражники, чуть в стороне несколько монгольских командиров. Немного левее от начальника высилось сооружение из столбов, жердей и плах с верёвками и крючьями, на котором корчился человек без лица. Над ним трудились «мастер по добыванию тайн из закрытых уст» и двое его помощников.

Сиантоли не любил пытки, хоть и понимал, что без этого разговорить хранящего секретные сведения почти невозможно, он отвёл взгляд.

Справа от главного монгола под свирепыми взглядами воинов съёжились ожидающие своей очереди недавние сокамерники Сиантоли. Среди них не было повара, и Сиантоли вдруг понял, что корчащийся на крючьях окровавленный кусок мяса — это повар и есть. Ему стало не по себе.

С другой стороны от пыточного станка на деревянной скамье сидел князь, ещё вчера властелин Урахая и прилегающей провинции, а теперь пленник презираемых им плосколицых монголов. Он старался вести себя достойно, но вид пытки явно вышибал его из равновесия. Рядом, прикрывая лица платками, стояли три его жены, около каждой по служанке.

Вдруг все обернулись к станку для пыток — повар заговорил! Сиантоли не было слышно слов, но по выражениям лиц и так многое можно было понять. Главный палач немедленно ослабил пытку, толмач склонился к голове несчастного и дублировал каждое слово для нойона. После нескольких коротких реплик главный монгол дал команду. Воины — помощники палача притащили одного из высокопоставленных тангутов, что было видно по одеждам. Теперь «извлекать тайны» будут из него.

Сиантоли снова стало дурно, он повалился на сено и кажется заснул.

Сонного, ничего не соображающего Сиантоли подняли за косу, вытолкали под слепящее солнце, бросили лицом в землю перед имеющим безраздельную власть над всем живым в этом городе.

— По-монгольски понимаешь? — спросил допрашивающий помощник.

— Да.

— Кто таков?

Перед лицом смерти Сиантоли не смог соврать. Умереть низким ханьцем, торговцем сушёными фруктами?

— Я — чжурчжэнь!

Военачальник приподнялся на подушках, расхохотался.

— Ты — гордый чжурчжэнь, растерявший почти всю одежду? Как штанов не лишился! Что же ты тут делаешь? Может быть ты лазутчик, посланный пересчитать песок в этой проклятой Небом стране?

Лёжа на животе, было трудно отвечать с достоинством.

— Я не могу сказать, для чего я здесь, это не моя тайна. Но это не военное дело.

— Палач двинулся в сторону Сиантоли и тот невольно напрягся, предвидя ужасную боль. Но нойон сделал жест, указывающий на окровавленного повара. Повар стал говорить, не ожидая воздействий. Толмач громко перевёл:

— Мой господин, он говорит, что этот человек принёс тайное письмо от своего чжурчжэньского начальника для младшей жены правителя города.

Одна из жён резко задёрнула лицо платком.

Тангутский князь вскочил, сорвал с женщины платок, схватил за волосы, толкнул на землю и принялся избивать. Княжна ползала в пыли, рыдая и умоляя.

Монголы по указке командира немедленно растащили супругов. Градоначальник, размахивая руками, стал что-то быстро говорить монгольскому нойону.

— Он говорит, мой господин, — перевёл толмач с плохо скрываемой улыбкой, — что желает подарить эту неверную вашим солдатам, и чтобы он это видел.

— Что ж, пожалуй, я удовлетворю просьбу этого высокородного тангута. Чей десяток вчера первым преодолел стену Урахая?

Мигом явился молодой коренастый кривоногий воин, поклонился.

— Сколько бойцов у тебя осталось, герой?

— Шестеро со мной, господин.

Вот вам награда за храбрость — невеста на всех одна, зато княжеских кровей, любовным премудростям обучена, ненасытна, поскольку кроме мужа имела любовников. Думаю, у твоих героев хватит мужской силы усладить красавицу? Забирай! Если пожелаешь, пригласи на «свадьбу» её бывшего мужа, ему посмотреть хочется.

Визжащую девицу утащили.

— Ну, а с тобой, герой-пособник, что делать? Встань! — обратился большой начальник к Сиантоли.

Сиантоли поднялся, перепачканный пылью, но отряхиваться перед высокопоставленным монголом не решился.

К нойону с поклоном приблизился «крестник» Сиантоли, вполголоса что-то сказал. Они коротко переговорили, начальник кивнул.

— Эй ты, чжурчжэнь, кем служишь?

— Я помощник сотника.

— Монголы, слышали, как нужно служить? Кто сто писем любовнице командира отнёс, тот помощником сотника становится!

Окружающие захохотали. Сиантоли вспыхнул, но не тот был случай, чтобы показывать норов.

— Жить хочешь?

Сиантоли поклонился, ощутив животом непреодолимый страх.

— Иди вот с ним. Слушайся его, как родного отца и благодари, как родную мать, которая родила тебя во второй раз. Ослушаешься, он тебя убьёт.

Нойон сделал отпускающий жест и повернулся к следующему пленнику.

5

Сиантоли плохо соображал, голова трещала, его всё ещё колотил озноб. А теперь, когда опасность для жизни миновала, ноги и вовсе стали ватными. Он безразлично следовал за спиной своего «спасителя». Они прошли помещениями дворца на узкую улочку, затем в другой двор, заполненный воинами, лошадьми, повозками. «Спаситель» окликнул пожилого монгола, приказал подобрать одежду для новичка. С трудом удерживая себя в сознании, Сиантоли надел халат, сапоги на войлочной подошве с узкими голенищами на шнуровке. От предложенных грязных монгольских штанов отказался, свои были лучше и роднее. На голову дали тряпичную коническую шапку с большим отворотом, украшенную полоской собачьего меха.

— Кровь высохнет хорошенько, очистишь песком, — сказал обозник, подавая кожаный нагрудник. — Зато кожа крепкая.

Конечно, всё это ещё вчера сняли с убитых, но в такой одежде Сиантоли чувствовал себя гораздо привычнее, даже уютнее, чем в халате ханьского оборванца.

Напоследок Сиантоли сунул под мышку свёрнутый в рулон войлок для сна.

Затем они перешли в другую часть двора, где Сиантоли выдали пропитанное бараньим жиром седло, стремена и сбрую, а также комплект монгольского солдата: иголку с нитками, шило, моток верёвки, точило для заточки наконечников стрел, котелок и мешок для хранения всего этого добра и провизии.

А в соседней кибитке он получил саадак с луком и тремя десятками стрел, половина из которых были с лёгкими наконечниками, другая половина — с бронебойными, короткое копьё, кистень, боевой нож, лёгкий топор и волосяной аркан.

— Ну вот, ты становишься похожим на монгола, если бы ещё рожу другую… — рассмеялся командир.

— К чему мне оружие? — спросил Сиантоли.

— Теперь ты воин Великого хана всех монголов.

— Я служу своему императору. Не в моих правилах предавать.

— Ты ведь сказал, что хочешь жить. Служба хану — единственная для тебя возможность. И успокой коня у себя в башке, переход на службу в дружественную армию — это не предательство. Ведь наши ханы не воюют, а народы дружат, по крайней мере, так утверждают официальные протоколы.

«Чжурчжэни вообще считают вашего хана подданным нашего императора, — подумал Сиантоли. — Но спорить сейчас не стоит. Надо повременить, пусть духи сами всё устроят. Позже всё равно убегу».

— Не забывай, я за тебя поручился, ты знаешь, что это значит, — сказал «спаситель». — Меня Жаргал зовут — «Счастливый», это моё имя с того дня, как мы с тобой встретились. Монголы добро помнят!

Сиантоли знал, что означает в монгольской армии сказать слово за человека — значит поручиться собственной головой. Этот Жаргал действительно оплатил ему большой ценой. Сиантоли склонил голову в знак окончания спора, принялся осматривать оружие.

— Вот и хорошо, — сказал Жаргал. — Учитывая твой опыт, назначаю тебя десятником. Будешь командовать Седьмым десятком. В нём семеро и осталось, все твои земляки. Их командиру вчера руку отсекли. Хорошо, жив остался…

Сиантоли понимающе кивнул. Он был наслышан о порядках в монгольских войсках: если в бою погибал десятник, всем десяти подчинённым отрубали головы, если погибал сотник, перед строем убивали всех десятников. Трусость, покидание поля боя без приказа наказывались так же. Ничего нового для Сиантоли в этих порядках не было, ведь монголы «украли» такую систему наказаний у армии великой Цзинь.

А ещё Сиантоли подумал, что «семь» счастливое число, и начинать новую жизнь с двух семёрок, это хорошо.

Солнце уже вовсю палило в темя, когда Жаргал подвёл Сиантоли к группе людей, в которых тот издали признал земляков. Сотник крикнул кому-то из обоза, принесли ковш вина.

— Он ваш командир. Слушать как отца! — с этими словами Жаргал подал Сиантоли ковш, хлопнул по плечу и улыбнулся. — Монголы добро помнят!

Сиантоли проглотил вонючее пойло, после чего раскатал войлок в тени стены и провалился в глубокий сон.

6

Сиантоли проснулся, когда небо уже покрылось звёздами. Голова не болела, но тошнило. В нескольких местах двора горели костры, сидели и лежали вокруг них усталые люди. Пахло едой.

— Вставай, командир. Без тебя есть не начинаем.

Сиантоли поднялся.

Над угольями костра на трёхногом тагане стоял круглодонный котёл, из него шёл непередаваемый аромат варёной баранины! Сиантоли на правах старшего зачерпнул ковш густого жирного горячего бульона, с жадностью выпил. Выловил первый попавшийся кусок мяса, впился в него зубами. Сама жизнь вошла с этим мясом в его желудок, кровь понесла её по жилам во все части тела, и Сиантоли почувствовал всем своим существом — он жив!

Голод отозвался сильным аппетитом. Он с удовольствием грыз позвонки, высасывал из них светлый спинной мозг, пил густую жижу, пока в котле не обнажилось дно. Сиантоли ощутил, что желудок полон до самого горла, что в животе тепло и уютно, а на душе спокойно и даже радостно. Он вытер жирные пальцы о полу халата и уселся поудобнее на свёрнутый войлок. И наконец оглядел своих спутников, собственно, своих новых подчинённых, которые теперь обязаны беречь его командирскую жизнь больше, чем свою собственную.

— Благодарю за сытную еду, земляки. Давайте теперь знакомиться, раз уж боги свели нас вместе.

Люди стали называть себя, и Сиантоли сразу смекнул, что носят они имена вымышленные и скрывают тем самым настоящие. Это было понятно и объяснимо. Своё имя Сиантоли скрывать не считал нужным. Он не сделал ничего такого, чтобы можно было стыдиться собственного имени. Второго, разумеется, так сказать, публичного имени. Первое, самое настоящее знали только отец, мать, жена с дочерью и покойный брат.

Сиантоли гордился своим подлинным именем, которое дали ему при посвящении в мужчины в возрасте 12 лет. Его назвали Яэлэ — Ящерица, и этот юркий смелый зверёк стал его надёжным покровителем на всю жизнь. Сиантоли иногда повторял про себя это имя и гордился, что происходит из небогатой, но уважаемой семьи рода Тохто — рода Зелёного Дятла. Сиантоли — Драчун — прозвище для посторонних. Чужим не нужно знать настоящее имя человека, которое можно использовать для наведения беды на его владельца и его родных; вредить могут как люди, так и чужие духи, и мало ли кому может понадобиться изменить чужую судьбу.

Воины в десятке Сиантоли были разными как по возрасту, так и характерами, и большинство из них несли печать тяжёлого прошлого. Больше всех Сиантоли понравился молодой, почти юный Стрела. Наверно сам выдумал себе громкое имя. Он был родом из Западной дороги. Младший из пятерых братьев, он хотел быстрее стать взрослым, бежал из дому с отрядом для усмирения татар и угодил в плен. Пробегав за чужими овцами два года, напросился в проходивший монгольский отряд и воюет за Великого хана уже третий год. Сиантоли вспомнил себя в таком возрасте — да, помыслы юнцов схожи…

Наименее приятными показались Сиантоли Братья. Брат Большой — угрюмый, немного грузный, смотрит исподлобья, и Брат Малый — сухой, подвижный, глаза на месте не стоят. Может они и не братья на самом деле, но держатся друг за друга прочно. Когда Сиантоли обронил «В конце концов, все мы здесь не по своей воле», Стрела сказал, зыркнув на Братьев: «Не совсем все…» На это Брат Малый зло вспылил:

— Навоз куриный, прикуси язык, пока ему есть в чём болтаться!

Пожилой, лет под сорок Котёл перевёл разговор на дела житейские. Объяснил, что еду для всего десятка готовят один раз в день вечером, готовят по очереди или по желанию, или по назначению командира. Обычно он, Котёл этим занимается — ему нравится готовить, а людям его пища вкусна.

Выяснилось, что в сотне два десятка состоят из чжурчжэней — Седьмой и Восьмой. В Восьмом при штурме выбыли двое. На оба десятка в обозе имеется повозка для личного имущества, в том числе для трофеев. Чжурчжэням добычи достаётся мало, они и сами не стремятся, потому что не имеют ни семей, ни домов. У монголов же повозка для добычи одна на двоих или даже на одного. В нашем десятке уговор: все трофеи общие, делятся поровну. Командир имеет право хранить свою добычу отдельно. Предыдущий командир присоединился к общему соглашению на равных. Долю убитого делят на всех. Если боец уходит по ранению, забирает свою долю и ещё десятую часть от общего, потому что ему нужно лечиться и жизнь налаживать.

Сиантоли присоединился к общим правилам дележа добычи, она его сейчас интересовала меньше всего.

7

Утром сотенный отправил Седьмой и Восьмой десятки набрать команды из местных и заставить их убирать трупы, в первую очередь из мест расположения войск Великого хана. Мера была бесспорно своевременна, если не убрать мертвечину, при такой жаре не миновать мора. Местные жители, конечно, работать не желали, но тоже понимали необходимость мероприятия.

Седьмому десятку достались кварталы у южных ворот. Тут штурм был наиболее яростным, и работы по уборке было достаточно. Бойцы разошлись по уцелевшим постройкам и силой выгоняли на улицы всех без разбора, кроме разве что самых малых и слишком немощных. После этого оставалось следить, чтобы рабочая сила пошевеливалась и не разбегалась. Похоже, у воинов уже был опыт подобных занятий, поэтому всё организовалось практически без участия Сиантоли. Он сначала прохаживался по территории, заглядывал в дома, но вскоре это надоело, он уселся в тени и отдыхал, пользуясь своим командирским положением.

Через некоторое время к нему подошёл Котёл, попросил присмотреть за мешком.

— Кое-какая прибавка к котловому питанию, на ужин, — пояснил он и снова отправился на промысел, но очень скоро появился в дверях с плетёной корзиной.

— Это тебе, командир, чтобы не скучно было.

В корзинке были сушёные абрикосы и инжир. Сиантоли не без удовольствия жевал кисло-сладкие упругие плоды и смотрел, как четверо тангутов, один из которых был совсем старый, а другой почти мальчишка, пытались вытащить распухший труп из-под обвалившейся стены. Они то тянули за ноги, то принимались разбирать завал, но большей частью беспомощно суетились, поминутно оглядываясь на него. Сиантоли надоело это видеть, он нехотя поднялся, подошёл к тангутам. Один из них закрыл руками голову и зажмурился, будто его собираются бить. Сиантоли выдернул из завала жердь, подсунул под кусок стены, придавивший труп, приподнял, показал тангутам «тащите!». Те мигом выдернули останки и стали кланяться начальнику. «Уносите!» — показал Сиантоли и вновь уселся в тень. Даже от такого небольшого напряжения пот заливал глаза. «Как они тут живут?!» Здесь совсем не ощущалась давно уже наступившая осень. Припомнилась родная долина Елань. Какая там в это время красота — жёлтые дубы и красные клёны окрасили крутые склоны хребта Тачин-Чтан, а между ними под ещё зелёными ивами чистыми холодными струями течёт река. Как вкусна в ней вода!

Жара утомила не только Сиантоли. К полудню к нему в тень стал собираться его десяток. Первыми пришли Братья. Большой угрюмо привалился к прохладной стене и замер в таком положении, не проронив ни слова. Брат Малый вошёл во двор как-то боком, вихляющей походкой, он постоянно вытирал ладони о штаны и озирался по сторонам, с лица не сходила блудливая улыбочка. «Нашкодил где-то», — подумал Сиантоли.

За братьями пришли Котёл со Стрелой, Котёл принёс ещё корзинку с сушёными фруктами, к ней сразу потянулись Братья, а Стрела молча снял со спины мешок и положил рядом с ранее принесённым Котлом.

Ещё пара Гончар и Рыбачок (Сиантоли уже знал по именам всех бойцов своего десятка) приволокли огромный железный котёл.

— Может, поменять удастся, — сказал Гончар, — или самим сгодится.

Последними подтянулись Хохотун и Неспеши, оба загадочно улыбались. Неспеши снял с плеча бурдюк, вытащил затычку, подал Сиантоли.

— Начинай, командир.

Сиантоли отхлебнул кислого вина, противного, но прохладного, повторил, передал соседу. Было заметно, что Хохотун и Неспеши уже не однажды к бурдюку приложились. Хохотун потирал руки, улыбался и всё никак не решался высказать то, что давно рвалось наружу.

— А княжна-то оказалась мастерицей в любовном деле! — наконец выпалил он. — Эти, герои из Пятого десятка Третьей сотни — слабаки, сутки не продержались. Вот это женщина!

— Это чего они не продержались? — угрюмо спросил Брат Первый.

— Ну, всё, не могут больше, утомились. Это им не на городскую стену лазить. Продали её во Второй десяток нашей сотни. Мы к ним, во Второй, заглядывали — весело у них! — энергично рассказывал Хохотун.

— Что, и вам перепало? — с завистью спросил Рыбачок.

— Не дали. Жадные. Выкуп требуют, — вздохнул Хохотун. — А давайте выкупим, а? Давайте! Куда нам эти трофеи копить? Может убьют завтра, а тут — княжна!

— Тебе девок что ли мало? В любом дворе бери, какая понравится, — попытался урезонить Котёл.

— Так эта благородных кровей. Она, говорят, такое умеет!

— Не спеши отдавать добро за траченный товар, — сказал Неспеши. — После двух десятков монгольских всадников она уже забыла, как её саму зовут. Да и все они одинаковы. Я свою долю не дам.

— Я тоже, — сказал Котёл. — За бабу добро отдавать не стоит. Лучше жратвы наменяем.

— А я бы отдал, — тихонько сказал Стрела и засмущался.

Солдаты дружно расхохотались и пустили бурдюк по второму кругу. О княжне больше не говорили.

Сиантоли улучил момент, расспросил у Неспеши, где располагается Второй десяток, сказал, что скоро вернётся и пошёл на главный двор сотни.

Сотник Жаргал наслаждался незнакомой городской жизнью — возлежал на горе подушек перед изящным низким столиком, на котором стояли красивые сосуды с вином. Две едва прикрытые прозрачными накидками тангутки обмахивали его веерами. Жаргалу было хорошо.

— Подсаживайся, — пригласил он Сиантоли. — Мне добыли хорошее вино, ты такого не пробовал, это точно.

Сиантоли присел на подушки напротив, пригубил вино. Поблагодарил.

— Ну, как тебе служба в моей сотне? Как твои ястребы, порхают?

— Нормально. Мертвецов таскать и воронам под силу, а насколько они ястребы, в бою посмотрю. Дело у меня к тебе, просьба.

— Говори.

— Дай сто монет в долг. Добуду, отдам.

Сотник посмотрел исподлобья изучающе, но слов не сказал. Крикнул помощника, приказал принести связку денег.

Сиантоли поблагодарил и поспешил в расположение Второго десятка.

Монголы были пьяны и усталы, лениво выдумывали, что бы ещё сделать с голой и совсем некрасивой жертвой, уже вовсе не похожей на особу княжеских кровей и мастерицу по удовлетворению изысканных мужских желаний.

Сиантоли молча поднял над головой связку монет и кивнул на княжну.

— Договорились! — сказал за всех десятник, и видно было, что солдаты с ним полностью согласны.

Сиантоли накинул на княжну первую попавшуюся тряпку, схватил за руку и потянул за собой.

Он завёл женщину в первый пустой дом на своём участке работ. Отыскал кувшин с водой, дал напиться. Княжна, узнав спасителя, упала на пол, принялась обнимать ноги, причитать. Сиантоли не понимал тангутку, да он и не желал понимать. Она лопотала что-то вроде «Спаси, спаси» или «Спас. Ты меня спас». Он поставил её на ноги, жестом приказал повернуться лицом к стене. Приговаривая «Я спасу тебя… Да, я тебя спас…», с размаху проломил затылок кистенём.

Отыскав тангутов-уборщиков, за которыми присматривал Стрела, Сиантоли отвёл их к убитой, приказал убрать.

Стрела долго рассматривал обнажённое тело, отвернулся.

— Жалко, — тихо сказал он и кажется всхлипнул.

Тёмным вечером после сытной мясной похлёбки и ковша противного тёплого вина Сиантоли удалился от всеобщего шума, вышел со двора на пустую узкую улочку, сел на землю под глинобитную стену и задрал голову к звёздам. На душе было до тошноты пусто.

— Вот, друг мой Дзэвэ, чем закончилась твоя весёлая любовь к княжеской жене. Такие вот приключения… Ещё неизвестно, кому лучше теперь, ей или мне, — сказал он вполголоса и вдруг подумал, что княжна — первая жертва его в качестве воина монгольского войска.

Историк

(Россия, Владивосток, 2013 год)

Империи Дальнего Востока

— Итак, начнём. Какова тема нашего семинара? — профессор Ильмаков окинул аудиторию поверх очков. — Ну, забыли зачем пришли?

Николай Фёдорович любил эти моменты начала прямого взаимодействия со студентами, когда с высоты недосягаемо умного доктора наук ты опускаешься на одну полку с теми, кого учишь, начинаешь говорить с ними лицо в лицо, и постепенно возникают доверительные отношения между преподавателем и студентами. В глазах этих отстранённых, занятых своими личными проблемами молодых людей вдруг проявляется интерес, они вступают в диалог, иногда даже в спор с «преподом» и с этого момента начинается их подлинное проникновение в суть изучаемого предмета — то, чего и обязан добиться хороший преподаватель. А ещё Николаю Фёдоровичу нравилось это общение с молодыми ребятами за то, что на семинарах он сам почти забывал свой возраст и тоже начинал чувствовать себя молодым.

— Тема семинара: «Государства Дальнего Востока в двенадцатом — начале тринадцатого веков», — доложила староста группы Ира Цаплина.

— Хорошо. Дальний Восток, двенадцатый век. Начнём от печки, как говорила моя бабушка. Какое средневековое государство двенадцатого века ближе всего к нашей печке?

— Цзинь!

— Почему?

— Они жили на нашей территории.

— Правильно, Цаплина. Почти правильно. Это мы теперь живём на их бывшей территории. Кто у нас готовил историю государства Цзинь? Говори, Верунина. Можешь сидя.

— Начало второго тысячелетия нашей эры в истории народов Дальнего Востока ознаменовалось выходом на политическую арену тунгусоязычных чжурчжэней. Появление названия «чжурчжэнь» некоторые исследователи склонны относить к глубокой древности…

— Стоп, стоп, Верунина. Ты сейчас читаешь конспект моих лекций. Конечно, в твоём исполнении это звучит более эротично, но прости, вынужден тебя прервать, такими темпами мы ничего не успеем. Я читал вам этот материал девять академических часов. Сейчас нам нужно уяснить суть, очень коротко: откуда взялось это самое Цзинь. Кто может ёмко, в трёх словах? Ну? Давай, Ежов, ты мачо, у тебя всё должно получаться.

— Чжурчжэни — тунгусоязычные племена, оставшиеся на территории государства Бохай, разгромленного монголоязычными киданями.

— Когда? Когда разгромленного?

— В 926 году.

— Отлично. Продолжай.

— Эти чжурчжэньские племена сплотились вокруг рода Ваньянь. В начале двенадцатого века к власти пришёл талантливый вождь Агуда, который смог объединить племена и начать войну против киданей, от которых чжурчжэни были до тех пор зависимы. В длительной войне Агуде удалось полностью разбить киданьское государство Ляо, забрать себе его земли и подчинить население. Потом за несколько лет войны чжурчжэни заняли северную часть государства Сун. Получилось большущая страна, которую Агуда назвал империей Алтун или Айсинь-Гурун — никто точно не знает как, но переводилось это как «Золотая» — по-китайски «Цзинь».

— Превосходно, Ежов! Наверно тебя девушки любят за краткость изложения твоих намерений. Добавь, пожалуйста, когда провозглашена империя Цзинь?

— В 1115 году.

— Так, теперь, кто у нас силён в географии? Нужно объяснить популярно, где расположена вновь образованная империя Цзинь, давайте так и будем её называть, поскольку это название чаще встречается в научной литературе. Кто может? Ну, понятно, девушки с географией не дружат. Давай, Мирошников. Только кратко.

— В период наибольшего могущества чжурчжэньская империя занимала территорию современного Северного Китая, южную часть Дальнего Востока России, часть Северной Кореи. Примерные границы: на севере — река Амур, на востоке — Японское море, на юге — по «перешейку» Корейского полуострова, тут граница была с государством Корё. Далее к западу на юге же — с китайским государством Южная Сун — остатками империи Сун. На западе…

— Погоди, Мирошников, где проходила граница между Цзинь и Южной Сун?

— В общем, по реке Хуанхэ. А на западе Цзинь граничила с царством Тангутов. Всё…

— Хорошо, я бы даже сказал, отлично! Только с Тангутами граница на юго-западе, или, точнее, это южная часть западной границы Цзинь. А как же с северо-западным направлением? Ага, девушка хочет блеснуть географическими знаниями. Прошу!

— На северо-западе от чжурчжэней не было никакого государства. Между прочим, и на севере, за Амуром — тоже не было государств. Там везде обитали племена, не организованные в государства. На северо-западе, в частности, это были татары, монголы и другие кочевники-скотоводы.

— Прекрасно, Анечка! Может быть ты нам скажешь, а куда же подевалась империя киданей Ляо?

— Так уже говорили — Ляо не стало, его поглотила Цзинь.

— Красиво сказано — «поглотила»! Главное — очень точно. Именно так и случилось.

— Можно я ещё скажу? Про киданей. Часть киданей ушла далеко на запад и впоследствии растворилась среди других народов. А их название трансформировалось в «китаи» и затем перешло в европейских языках в название «Китай».

— Замечательное замечание! Действительно, кидани в истории наследили, от других народов не осталось и названий. Но кидани нам ещё понадобятся в истории самой Цзинь, с ними расставаться пока рано, Цзинь их хоть и проглотила, но не переварила.

Хорошо, не будем отвлекаться. Всем ли понятно, как возникла Золотая империя чжурчжэней? Надеюсь, что ваше молчание означает «Да». Все ли осознали для себя границы огромной территории этого могущественного азиатского государства двенадцатого века? Слышу ваше молчаливое «Ну чего пристал?» Тогда поехали дальше. Разберём соседей нашей Цзинь, так сказать, поимённо. Давайте начнём с востока. Кто готовил доклад о Корё? Прошу, Максим Бондаренко. Только ёмко, пожалуйста, самую суть.

— Корё — государство на Корейском полуострове. Образовалось после падения государства Силла в 935 году и существовало до 1392 года. В официальных документах Корё именовало себя империей. На протяжении всей истории Корё, внутри государства шла борьба за власть, и в то же время у Корё были подлинно имперские притязания на территории соседних государств. В частности, они много лет воевали с племенами чжурчжэней, проживавшими к северу от Корё.

Корёсцам было невыгодно иметь по соседству мощное объединение чжурчжэньских племен, и они всячески этому препятствовали. В 1103 году их войска захватили и присоединили к себе почти все юго-восточные племена чжурчжэней. Но в следующем году чжурчжэни разбили корёские войска, сожгли и уничтожили большое количество городов и крепостей. Корёсцы «униженно запросили мира».

В 1107 году корёская армия в 170 тысяч человек выдвинулась на север и оккупировала провинции Суйфун и Елань, которые находились на территории современного Приморья, в долинах рек Раздольная и Партизанская. Корёсцы срочно построили тут девять крепостей и множество иных военных укреплений. На захваченные земли стали переселять корёских крестьян. Но через два года объединённые силы чжурчжэней в течение длительной и трудной войны разгромили корёсцев и вернули свои территории.

В последующем отношения между Корё и новой империей Цзинь были то мирными, то напряжёнными в зависимости от политической ситуации в регионе и амбиций императоров.

— Очень ёмкий рассказ, Максим. Подозреваю, что на ближайшей сессии твоя зачётка украсится достойной оценкой. Что у нас следующее? Следующее — Сун. Пожалуйста, отдельно: Сун, а потом Южная Сун. Давай, Тамара Инишева.

— Империя Сун — государство древнего Китая, существовало с 960 по 1279 годы.

Катастрофической датой в истории Сун явился 1127 год, когда войска чжурчжэньского государства Цзинь захватили столицу империи город Кайфын, а император с семьёй был захвачен в плен. Но одному из сыновей сунского монарха удалось бежать на юг. Он перенёс столицу в Линьань (теперь это город Ханчжоу), а его войска остановили дальнейшее продвижение чжурчжэньской армии. Таким образом, история Сун делится на Северный и Южный периоды, соответственно до и после переноса столицы.

— Тамара, где же границы? Нам интересны северные границы Сун до её захвата чжурчжэнями.

— Северная граница империи хорошо обозначена на местности Великой Китайской стеной, это примерно по границе современного автономного района Внутренняя Монголия. Северная граница вновь образованной Южной Сун оказалась далеко южнее: она была установлена договором 1141 года и проходила по реке Хуанхэ. По тому же договору Южная Сун ежегодно выплачивала Цзинь огромную дань. Между прочим, империя Сун была очень развита во всех отношениях, и все соседи, в том числе захватчики многое заимствовали у сунцев, как в государственном устройстве, так и в экономике, и в хозяйстве.

— Томочка, давай оставим внутренне устройство государств на потом, об этом ещё будет возможность поговорить. Сейчас лучше о внешней политике.

— Политика такова, что Южная Сун всегда мечтала вернуть свои территории, а Цзиньские императоры желали отхватить ещё кусочки от этой жирной Сун.

— Восхитительно сказано и, прошу заметить, совершенно своими словами! То есть, человек понимает, о чём повествует. Тамара, пожалуйста, ещё несколько конкретных примеров взаимоотношений этих любвеобильных государств.

— Серьёзные войны случились в 1138—1141, 1161—1164, и 1202—1204 годах. Чаще их начинали Сунцы и в конечном итоге всегда проигрывали. Но вот в 1234 году сунские войска участвовали в осаде бывшей своей столицы Кайфына вместе с монголами…

— Стоп, стоп, Томочка, достаточно. Монголов оставим на потом. Мы лишь приближаемся ко времени великих потрясений, которые случатся в связи с феноменом Чингисхана. Давайте продолжим наше знакомство с соседями империи Цзинь. Какое государство у нас по списку далее?

— Тангут!

— Расскажите про Тангут. Вы, Абакумов.

— Государство тангутов Си Ся, то есть Западное Ся существовало в 1038—1227 годах к северо-западу от Южной Сун и к западу от чжурчжэньской Цзинь на территории современных китайских провинций Шэньси и Ганьсу. Си Ся занимало выгодное положение — по его территории пролегал участок Шёлкового пути. Тангуты считали себя наследниками славных хуннов. До 1006 года они были данниками Сунской империи. Затем стали независимым государством. Но этого государю тангутов показалось мало, он объявил себя императором и постоянными набегами в 1044 году вынудил Сун платить ему дань. В течение последующих почти двухсот лет Си Ся периодически вступало в войны с киданьской Ляо, затем с чжурчжэньской Цзинь.

С началом тринадцатого столетия возникла сила, которая погубила Си Ся. Северные соседи тангутов монголы сначала в 1205 году совершили набег за скотом, потом в 1207 году крупная монгольская армия была направлена на тангутское государство. Покорить тангутов тогда не удалось. А в 1209 году после серьезной подготовки Чингисхан добился успехов в новой войне с Тангутом. Был взят большой город Урахай, и блокирована крепость Имэнь, преграждавшая путь к столице Си-ся. Тангутская армия была разбита. Окончательно государство Си Ся пало от рук монгольских завоевателей в 1227 году.

Николай Фёдорович задумался и пропустил место в сообщении, где нужно было остановить докладчика.

— Отлично, Абакумов, отлично! И вот эта ваша фраза, я надеюсь, она действительно ваша? — «С началом тринадцатого столетия возникла сила, которая погубила Си Ся» — эта фраза прекрасно отражает суть того, о чём будет идти речь далее в наших с вами лекциях. А пока прошу охарактеризовать ситуацию в том месте, где эта губительная сила возникла, а именно в Монголии, как мы её теперь называем, но на рубеже двенадцатого-тринадцатого веков… Ай-яй, конец занятия, друзья. Ладно, хорошо поработали. Встретимся через неделю в этой же аудитории. Готовьтесь.

Часть 2. Войско Вечного Неба

1

Зимой много дней подряд лили сильные дожди. Говорили, что много монголов утонуло у стен осаждённого Джунсина. Жизнь в глиняном городе изрядно надоела монголам, их тянуло в родные степи. Всё чаще стали происходить драки между солдатами, всё больше отрубленных голов преступивших закон воинов выставлялось на пиках на главной площади и у ворот.

Ближе к весне, после многомесячного безделья тысяч молодых мужчин, пришёл приказ готовиться к отходу на север, в монгольские земли.

Глашатаи зачитали победный приказ самого Чингисхана, в котором говорилось, что отважные монголы в очередной раз одержали большую победу. Поговаривали, что тангутский правитель отдал Великому хану в жёны свою дочь. Монголы были довольны, они возвращались к своим семьям. Обозы трещали от добычи. Тысячные стада скота, а главное, табуны лошадей и верблюдов — пополнение для армии, откочевали в монгольские степи раньше.

Урахай провожал монголов детским писком, доносившимся из каждого уцелевшего дома — население города восстанавливалось «улучшенным» завоевателями поколением.

Войско двигалось довольно ходко. Отъевшиеся на сытных зимних тангутских пастбищах и хорошо отдохнувшие лошади шли весело. Сиантоли угрюмо качался в седле. Он, в отличие от монголов, всё более удалялся от своего дома и это радости не добавляло. Казалось, будто несколько лет проторчал он в ненавистном Урахае, выполняя самые тяжёлые и грязные поручения, на которые не хотели посылать монголов.

Теперь Сиантоли тащился по желтой степи на север. Была одна отрада — с каждым днём становилось всё прохладнее, а через десяток дней всадники увидели на земле снег.

Войско двигалось несколькими колоннами, широко рассыпавшись веером по степи, чтобы всем лошадям хватало корма во время движения. Монгольские кони хватали траву прямо на ходу, даже под всадником или вьюками, а запасные и боевые лошади, которые вовсе шли без поклажи, всегда были сыты вдоволь.

Езда на лошади в течение целого дня не утомляла Сиантоли. Во время похода было даже меньше забот по управлению десятком, и он использовал монотонное движение для размышлений или воспоминаний.

Сиантоли в походном седле с того самого набега на хунгиратов. Ему тогда досталось четыре кобылицы, две коровы, повозка с войлоками и воловьими шкурами, железный котёл, и кое-что из утвари. В плен он взял женщину с дочкой лет тринадцати, чтобы ухаживали за скотиной и работали на огороде, и мальчишку лет десяти, в качестве пастуха. Но малец оказался зверёнышем, пытался удрать, кусался, отказывался есть. Пришлось сооружать колодку, связывать. Женщина гладила маленького плосколицего по голове, что-то говорила, уговаривала, но он был упрям и зол, как камышовый кот. В первом же чжурчжэньском селении Сиантоли обменял его на пожилого киданя. Правда, пришлось добавить ещё хорошее монгольское седло.

Вся деревня вышла тогда встречать победителей. Большой был праздник! Сиантоли гордился своими подвигами и добычей. Чикчиги бросилась на шею, тут же надела подаренные бусы. Жена же лишь сделала вид, что довольна подарками, но даже не пошла хвалиться перед соседками. Весь день занималась разбором вещей и устройством рабов, а про мужа за делами вроде забыла. Тогда-то Сиантоли понял, что никогда не будет желанным для жены брата. На следующий день он записался в постоянный военный отряд.

Друг Дзэвэ с плохо скрываемой завистью рассматривал и ощупывал обмундирование, выданное Сиантоли с казённого склада. Конечно, это были не новые вещи, но сидели они на нём красиво, и сам он в них чувствовал себя уверенно, особенно, на лошади. Дзэвэ тоже пожелал служить. Отец его, благородный Ши Даоли, потомок князя Баохоли, переселившегося с реки Ялу ещё двести лет назад, не поощрял игры сына в войну, хотел поберечь. Но Дзэвэ недаром носил такое имя — «Оса», пообещал отцу, что сбежит на войну в одиночку, и вскоре стал командиром десятка конных лучников, в котором служил Сиантоли. А после похода в южные области для разгона восстания подлых сунцев, не желавших приносить пользу императору Великой Цзинь, Дзэвэ повысили до ранга командира сотни. Он очень гордился своим положением, но дружбу не забыл, и назначил Сиантоли десятником.

Сиантоли было приятно. Но, вместе с тем, ему было неудобно командовать воинами, многие из которых приходились ему родственниками или соседями, да к тому же все были старше его и служили дольше. Один из подчинённых, его двоюродный брат, был откровенно обижен несправедливостью, поскольку имел больше походов и заслуг. Но другой, пожилой односельчанин, который уже лет пятнадцать служил императору и государству, поставил всё на свои места:

— Командуй, Сиантоли, если духам так угодно, а мы будем подчиняться. Назначат меня командиром, ты будешь выполнять мои приказы. Какая разница? Главное, чтобы мы вместе хорошо выполняли приказы командира сотни, а он — приказы тысячника. Тогда вся армия будет выполнять приказы императора, и Великая Цзинь будет процветать! Не для того ли служим?

2

На привалах монголы активно обсуждали новости. Кроме скорого прибытия в родные края они больше всего радовались неудачам нового чжурчжэньского императора. Было похоже, что молва недалека от правды: государь Юнцзи отказал в военной помощи тангутскому правителю и теперь, с уходом монголов, тангуты начали военные действия против чжурчжэньской армии. Болтали и о восстании «красных курток» в самой Цзинь и якобы тайной монгольской поддержке восставших. Говорили, что из-за этих проблем Цзиньская армия испытывает большие затруднения на южном фронте войны с Южной Сун. Эти новости расценивались монголами как дар Вечно Синего Неба, они откровенно ненавидели чжурчжэней и при случае не упускали возможности об этом напомнить.

Но наибольшую тревогу у Сиантоли вызвало сообщение о том, что Чингисхан оскорбил посла нового Цзиньского императора и якобы «отказался кланяться». Это практически было равнозначно объявлению войны. Означает ли такое поведение хана, что у него действительно достаточно сил для военных действий против могущественной империи, или это попытка показать свою независимость перед неопытным молодым чжурчжэньским императором? Родина Сиантоли переживала трудные времена, а он в это время находился в войсках враждебного государства. Сиантоли мучила совесть. Вместе с тем он надеялся, что друг Дзэвэ не забыл его и при первой возможности попытается выручить.

Однажды на привале сотник Жаргал вызвал командиров чжурчжэньских десятков и приказал принять пополнение — по три чжурчжэня в каждый десяток. Сиантоли отвёл своих в обоз, приказал снять красные тряпки, в которые те были укутаны, переодел, вооружил, снабдил всем необходимым, подобрал каждому лошадей. Двое ходили за ним вслед как телята за коровой, третий, высокий и худой, всё время что-то говорил, пытался возражать и каждые сто шагов спрашивал, когда дадут поесть. Сиантоли терпел, понимая, что люди новые и всё со временем станет на свои места, он сам недавно был почти в таком же положении.

Новеньких представили десятку, накормили и дали выспаться. Худой говорил постоянно, независимо от того, был ли кто-то рядом, бормотал даже во сне. Из его болтовни выяснилось, что все шестеро бежали от цзиньских правительственных войск, которые жестоко разогнали один из отрядов тех самых «краснокафтанников». Так вот почему на них были красные балахоны, это была «форма», знак отличия от прочих и принадлежности к «своим». Скитались они больше недели, кто-то из их группы отстал, кто-то умер от ран. Добравшиеся были искренне рады, что их приняли в монгольскую армию и поставили на довольствие.

— Вот мы теперь заживём! — говорил без умолку худой. — Это же мечта! Столько жратвы дают и всё даром!

— Отработаешь, придёт время, — сказал Котёл.

— Может быть и головой, — добавил Неспеши.

— Да не в первый раз, выкрутимся, верно, друзья? — обратился он к своим собратьям по восстанию. Те промолчали.

— А вы здесь хорошо устроились, — продолжил худой. — А девку после ужина не дают?

— Девку в бою отбить надо, — скривил улыбку Хохотун.

— Это ты в драке за девку уха лишился? — ляпнул худой.

Хохотун действительно был без уха. Его никто не спрашивал, и так было понятно, что он был осуждён за мелкое преступление. Высказывание новобранца прозвучало как оскорбление.

— Трепло! — пробасил Брат Большой. — Закрой хлебало, пока язык не проглотил вместе с зубами!

Худой и вправду заткнулся, правда ненадолго. А кличка Трепло стала его именем, хоть он и заявил:

— Меня зовите Богатур!

— Трепло — ты и есть Трепло, Треплом и помрёшь, — под общий одобрительный смех подытожил Брат Большой.

Болтовня болтовнёй, а новеньких нужно было ставить в строй. Сиантоли принялся заниматься с ними индивидуально, но пришлось и весь десяток съезживать заново. И тут выяснилось, что новые бойцы почти не знают лошадей и мало способны к боевым действиям. Даже простой дневной переход оказался им не под силу. Один из новичков умудрился свалиться с лошади, да так, что она на него наступила. А Трепло не затянул седельные ремни и растёр спину лошади. Этого монгольские законы не прощали.

— Ты можешь растереть в кровь свою задницу, но нанести вред лошади — преступление, — вынес приговор Сиантоли. — десять плетей на первый раз. Брат Большой, исполни!

— За что меня бить? Вы должны меня учить! — орал Трепло, пока Брат Большой охаживал его плетью.

— А я тебя и учу, — говорил, замахиваясь, экзекутор.

— Добавь ещё десяток, за пререкания, — озлился десятник.

После порки командир не отпустил виновника, приказал подойти остальным Кафтанам. Их так и прозвали: Кафтан Первый и Кафтан Второй.

— Как же вы сражались с правительственными войсками? Трепло, ты же говорил, что вы воевали?

— Мы отнимали имущество у богачей и делили между бедными. Это справедливая война! — огрызнулся Трепло.

— Ну-ка, рассказывайте подробно! — потребовал Сиантоли и его дружно поддержал весь десяток.

Наводящими вопросами и тычками под бока новичков-повстанцев заставили признаться, что все они крестьяне, жить стало невозможно потому что налоги возросли безмерно, а поборы чиновников и того больше, и они присоединились к другим восставшим, чтобы отомстить угнетателям. А на лошадях они никогда не ездили, и вообще пахали на коровах, и ещё могут возить поклажу на осле.

— Ничего, научимся и на коне скакать, и из лука стрелять, — снова оживился Трепло. — Скорее бы войной на эту проклятую Цзинь! Я бы их всех…

Сиантоли со всего маха врезал кулаком по роже. Трепло упал.

— Цзинь — моя родина. Понял?

К удивлению Сиантоли эта история получила неожиданное продолжение. Наутро явился сотник Жаргал.

— Что это у тебя люди с синяками ходят в мирное время?

— А это он с лошади упал, — выкрикнул Рыбачок.

Все засмеялись и тем разрядили обстановку.

— Что, правда на коне плохо сидишь? — нахмурился сотник.

— Да, — признался Трепло. — Но я научусь!

— Даю десять дней. Проверю. Будете плохо управлять лошадьми, отправлю кожи мять. А старшим с вами пойдёт ваш десятник — алтунский патриот.

— Ах ты, низкая тварь, — Сиантоли схватил за грудки Трепло, как только сотник удалился. — Ты ещё и жалуешься!

— Не я! Клянусь, это не я! Я никому не говорил!

— Кто?! Я спрашиваю кто?! — зарычал десятник, вглядываясь в лица подчинённых.

Стрела взглядом указал на Брата Малого. Сиантоли подошёл к тому вплотную.

— Кто?

Брат Младший сделал растерянный жест, но глаза отвёл.

— Ладно, об этом забыли. Служим дальше.

Но сам Сиантоли, конечно не забыл. На него кто-то донёс сотнику. Брат Младший? Никто точно не знает, да и зачем ему это? Но нужно быть осторожнее, у монголов расправа быстрая — голову снесут, не успеешь слова в оправдание сказать. Что же это, везде предатели… Почему люди предают?

3

Впервые Сиантоли столкнулся с предательством ещё будучи совсем мальчишкой. В средине жаркого лета детей рабов посылали на зарастающую гарь собирать малину. Хозяйские вольные дети тоже там «паслись» для своего удовольствия. Маленький Сиантоли очень любил красную ягоду. В тот день он прибежал в малинник слишком поздно, рабы уже почти всё собрали в берестяные коробки, а пока хозяева не видели, конечно и сами много съели. Сиантоли отыскал несколько неспелых ягод, не удовлетворился, и на правах хозяина запустил руку в коробок «своего» раба. Тот молча ждал, пока хозяйский отпрыск насытится, хотя знал, что за малое количество собранной ягоды могут и наказать. В этот момент другой маленький раб подбежал к Сиантоли и шепнул на ухо:

— Не ешь у него, он плевал в этот короб.

Первый раз в жизни маленький Сиантоли потерял рассудок от ярости! Он схватил камень и ударил своего раба в лицо. Кровь частыми каплями протекала сквозь прижатые к лицу ладони. На крики пришли взрослые. Оказалось, что Сиантоли выбил обидчику передние зубы. Самое страшное выяснилось позже: оказалось, что раб-подросток был невиновен и в малину не плевал, его просто оклеветал соседский подлый раб, который был уличён в том, что пытался отсыпать у соседей малину в свой короб.

Сиантоли долго вынашивал планы мести, подкараулил клеветника одного, сбил с ног и долго топтал, сам от ярости и обиды растирая слёзы. Отцу пришлось даже заплатить владельцам покалеченного за ущерб. Но Сиантоли отец не ругал, напротив, обняв сына за плечи, что позволял себе очень редко, сказал:

— Если бы он был взрослым, его следовало бы убить. Предатели — самые плохие люди на свете. Из-за них страдают невинные, из-за их подлости разрушаются семьи, они губят целые империи. Предатели таятся рядом, среди лучших друзей и любимых людей. От стрелы врага есть шанс увернуться или прикрыться щитом, от предателя, носящего лицо друга, защититься невозможно. Да и само предательство ранит тяжелее, чем оружие. Всегда помни об этом, сын, и всегда опасайся предателей.

То было чужое предательство, предали не самого Сиантоли, но переживал он это долго и запомнил на всю жизнь. А его самого предали по-настоящему, когда он уже был взрослым, и это чуть не стоило ему жизни.

Это произошло через шесть лет после первого похода. Тогда вновь подняли голову южные сунцы. Эти гнусные рисоеды решили, что могут вернуть свои бывшие северные территории. Они нарушили перемирие, перебрались через Хуанхэ и умудрились даже занять несколько приграничных крепостей. Сиантоли был десятником в подоспевших чжурчжэньских войсках. Пока ехали три недели к месту военных действий, все бахвалились, как будут воевать…

В тот день десяток Сиантоли был послан в авангард. Они ехали поодаль, разделившись на два пятка. По данным недавней разведки сунские войска были в двух днях пути. Он до сих пор не понимает, как оказался прямо в гуще сунской армии, наверно виноват утренний туман. Сначала увидели движение впереди, остановились, и вдруг слева проявилась колонна сунской пехоты. Сунцы заметили неприятеля первыми и уже разворачивали строй в их сторону. Сиантоли дал команду соединиться со вторым пятком, они повернули коней вправо, но из тумана вместо второго пятка выехали вражеские всадники, и сразу полетели стрелы. Конных сунцев было немного, десятка два. Отходить было уже некуда, Сиантоли решил не удирать, а ошеломить врага и прорваться с наскока. Он выкрикнул команду и, стреляя на скаку, ринулся на противника. Сбил стрелой одного, попал в другого… но почему не стреляют его бойцы? Оглянулся — за спиной никого! Его пяток, нахлёстывая лошадей, улепётывал врассыпную. Следовать за ними было уже поздно, враги были вплотную. Сиантоли поддал коню пятками, выпустил почти в упор стрелу в ближнего, и размахивая кистенём направил коня на сунцев.

Наверно они растерялись. Их лошади сами расступились, пропуская бешено орущего всадника на хрипящей лошади, и он проскочил. Вслед с запозданием и неточно полетели стрелы (ханьцам никогда не научиться хорошо стрелять на скаку!), заржали понукаемые кони, но Сиантоли уже оторвался и, пользуясь всё тем же предательским низовым туманом, стал уходить не в сторону своих, а отвернул в противоположном направлении и скрылся в долинном редколесье.

Лишь на следующее утро пробрался он к своим. Оказалось, из вчерашней пятёрки вернулись трое во главе с командиром пятка. Чтобы избежать наказания, соврали, что десятник сдался в плен сунцам. Столь тяжко Сиантоли никогда не оскорбляли!

После оглашения приговора перед построенной тысячей всем четверым отрубили головы. Командиру пятка, молодому задиристому чжурчжэню, больше всех болтавшему о предстоящих победах, снес голову Сиантоли.

Но больше всего Сиантоли переживал измену алиши, земляка-оруженосца с которым они два года спали рядом и ели из одного котла, которому Сиантоли доверял свои секреты и с которым советовался, которого, наконец, он содержал в походе за свой счёт, и содержал неплохо. После первого боя оруженосца опознали среди убитых сунцев, — он воевал против своих в рядах врагов. «Как же такое может быть?!» — размышлял Сиантоли, пытаясь ставить себя на место предавшего, но понять так и не смог.

Это предательство Сиантоли переживал очень долго. До конца той войны он каждого подозревал в измене и ничего не мог с собой поделать. После это улеглось, притупилось, но не забылось. Полностью доверяться он уже не мог никому, тем более дружить.

И вот теперь снова напоминание: никому нельзя доверять!

После наказания плетьми Трепло будто подменили. Он стал безропотно выполнять все приказы, напоказ выставлял старание в постижении сложностей управления лошадью. И у него даже стало получаться. К удивлению десятка, он перестал трепаться, на шутки и вопросы отвечал односложно и находился будто в задумчивости.

После очередной холодной ночёвки посреди заснеженной степи обнаружилось отсутствие Трепло. Настоящему чжурчжэню не нужно специально учиться, чтобы по следам прочитать, что беглец пробрался к пасущимся лошадям, отвёл одну в сторону и на ней ускакал в степь. Сиантоли отрядил на поиск добровольцев. Вызвались Хохотун и Брат Малый. Позднее зимнее солнце ещё не поднялось из-за края степи, как посланцы вернулись. Хохотун вёл рядом со своим конём лошадь Трепло, а Брат Малый волочил по земле привязанного арканом к седлу самого беглеца.

Расправа была быстрой. Построили сотню, объявили статью Ясы, которую нарушил преступник и от натренированного удара палашом отлетела болтливая голова на мёрзлую землю, покрытую растоптанным конским навозом.

Сиантоли подумал, что если бы он был императором великой Цзинь, непременно ввёл бы закон «смерть за предательство».

4

Монголы знали свою степь. Время перекочёвки и прибытия выбрано было с точностью зверя, покидающего зимнюю нору. Весна догнала войска тёплыми сырыми ветрами, и без того тонкий снег растаял. Но распутица не наступила — твёрдая земля, оттаяв, сразу впитала влагу, а жадные до воды корешки мгновенно её всосали и выбрызнули к солнцу зелёные побеги. Степь радостно зазеленела. По ночам ещё были заморозки, воины кутались в овчинные шубы, но травам, привычным к жестокостям монгольского климата, иней жить не мешал. С рассветом степь становилась седой, а с восходом солнца расцвечивалась мириадами сверкающих кристаллов, перед которыми человеческие драгоценности представлялись малостоящими стекляшками.

Минганы разошлись по местам кочевий. Командир тысячи Добун-Мэргэн привёл своих к небольшой речке с густыми ивняками на истоптанных скотом берегах. Лагерь разбили ниже по течению, в отдалении от скопления гер и кибиток родного обоха тысячника. Родственники встречали победителей в праздничных одеждах, шумно и пьяно от кумыса. Семейных монголов сразу отпустили к родным.

Но на этом жизнь тысячи как воинского подразделения не прекратилась. Все воины в обязательном порядке сдали оружие в оружейные кибитки. Повозки с запасами одежды, доспехов, с оружием и другим военным имуществом выставили плотным кругом с выходом на юг, таким образом оградив лагерь, в котором разместились оставшиеся. Во-первых, это была охрана, сменявшаяся по графику. Были дежурные монгольские командиры, которые отвечали за порядок и сохранность имущества. И были те, кто не относился ни к каким обохам — подразделения из представителей иных народов: тангутов, ханьцев (их было больше всех, в их сотне насчитывалось двенадцать десятков), киданей, корёсцев, чжурчжэней. После недельного отдыха и приведения себя в порядок, им было приказано заниматься военной подготовкой.

Сам тысячник с вечно, даже когда смеялся, свирепой рожей, регулярно наезжал в лагерь. Казалось, что он вообще никогда не ходил своими ногами. Передвигался он всегда в седле, а если спускался с коня, то сразу садился на поданные подушки или даже просто на землю. Так, сидя в седле или на земле он управлял войском, ел, пил, развлекался, и Сиантоли часто думал: «Интересно, как этот человек спит и ласкает супругу?» Говорили, что Добун-Мэргэн происходит из простой семьи, прежде был десятником и сотником, и что его отвагу и смекалку оценил и назначил командовать тысячей сам Чингисхан.

Тысячник строил разноликие подразделения и придирчиво осматривал, медленно проезжая перед шеренгами. С высоты седла он умел разглядеть любую погрешность в одежде или заметить неуверенность во взгляде подчинённого, которого тут же осматривали нижестоящие начальники и непременно находили недостаток, подлежащий исправлению. Такой солдат наказывался перед строем в соответствии с Ясой.

Затем тысячник давал задание на отработку определённых боевых приёмов. Это могли быть различные манёвры на лошадях или встречный бой с применением деревянных заменителей оружия. Иногда он вдруг устраивал соревнования по борьбе на выявление сильнейших воинов в каждом десятке, или приказывал оттачивать стрельбу из лука на скаку… Удовлетворившись учениями, Добун-Мэргэн покидал военный лагерь, наказав продолжать учёбу до темноты.

Два чжурчжэньских десятка обычно тренировались вместе или «воевали» один против другого. Командир Восьмого десятка, высокий худой чжурчжэнь с длинной шеей, высоким дребезжащим голосом и соответствующим именем — Гусь, был настроен дружелюбно. Иногда вечерами у огня они с Сиантоли болтали о пустяках, не затрагивая болезненных тем прошлого, семьи и межгосударственных отношений.

Несмотря на ежедневную физическую усталость, обитатели военного лагеря были веселы и активны. Кормили всех сытно, но многим мясная пища была непривычна. Особенно страдали без риса ханьцы. Поначалу, ещё на марше у многих даже случалось расстройство животов, и над ними вдоволь потешались монголы — в степи далеко видать, кто чем занимается. У чжурчжэней в домах всегда было мясо или рыба, но и им тоже не хватало привычной пшённой каши и овощей.

Но больше всего страдали молодые воины от отсутствия женщин. В тангутском Урахае с этим было проще. А тут — просто никак! Монгольские женщины вообще славились среди других народов своей преданностью и целомудрием. А здесь к тому же каждая женщина была родственницей монгольского воина, а то и нескольких. Такой лишь намекнуть — означало лишиться жизни. И молодежь начинала мечтать о войне, чтобы ворваться в богатый южный город, и там…

Наступило лето. Большинство монгольских семей откочевало со стадами коров, овец, коз и лошадиными табунами в степные угодья. Прыть монгольских начальников и даже самого тысячника в отношении учёбы поубавилась. «Чужеземное» войско практически отдыхало под знойным действительно вечно синим небом, отъедаясь опостылевшей бараниной и вонючей козлятиной и козьим же или овечьим творогом.

Нежданно пригнали большую партию пополнения из иноземцев, в основном это были чжурчжэньские крестьяне, бежавшие от беспросветного труда. Тысячник осмотрел свирепым взглядом пёструю разношерстную толпу и вдруг выкликнул Сиантоли.

— Назначаю сотником. Отбери своих земляков, переодень, приведи в порядок, назначь десятников. Утром посмотрю.

Ничего себе — утром! Всю ночь Сиантоли тасовал вновь прибывших, выяснял их воинские умения и способности. Конечно, приказал срочно накормить хоть чем, лишь бы приободрить. Некоторые выглядели сильно утомлёнными и даже истощенными. Оказалось, что настоящий военный опыт из всех пятидесяти семи чжурчжэньских беглецов имели всего трое. Их сразу поставил десятниками. Остальных командиров десятков назначил из своих бойцов — а кого ещё? Теперь в новой чжурчжэньской по национальному составу сотне Первым стал пополненный бывший десяток Сиантоли под командованием слегка возгордившегося Стрелы, Вторым — переименованный Восьмой с тем же десятником Гусем, ещё четыре новых десятка возглавили Неспеши, Рыбачок, Брат Большой и Хохотун. В Седьмой десяток Сиантоли назначил сперва Гончара, но тот упросил освободить его от командирской участи. Котёл тоже наотрез отказался командовать. Пришлось попросить человека с опытом во Втором десятке. Ставить командиром Брата Младшего у Сиантоли сердце не лежало, а Кафтаны сами ничего не умели. Но сейчас не было времени на размышления, до командирского смотра оставалось немного. Гончара Сиантоли попросил быть его слугой, тот согласился, и кажется был польщён. Теперь новые десятники принялись за обмундирование и приведение в надлежащий вид подчинённых.

К прибытию тысячника чжурчжэньский джагун стоял в шеренгу, разделённый по десяткам с командирами впереди и выглядел вполне прилично. Мрачный Добун-Мэргэн трижды проехал вдоль строя, рассматривая из-под нависших, будто опухших век новую часть своего войска. Наконец, он выпрямился в седле.

— Забудьте откуда вы родом, теперь вы — воины Великого хана всех монголов. Ясу — выучить всем! Командиры, нарушителей наказывать жестоко! Теперь — учиться. От восхода до заката! Командуй, сотник!

Сиантоли так и не смог понять, почему из двух чжурчжэней-десятников Добун-Мэргэн выбрал сотником именно его. В новой сотне получилось пока семь десятков. «Семь — счастливое число, — подумал Сиантоли, — в третий раз семёрка! Не знак ли это, что скоро домой?»

Началась служба в новой должности. Приходилось почти непрерывно тренировать сотню в разных упражнениях: слаженные скачки, манёвры, отработка атак и отходов, стрельбы из лука с разных положений, владение холодным оружием верхом и в пешем строю, взаимодействие десятков и многое другое — военная наука сложная штука. Почему-то труднее всего чжурчжэням давалось метание аркана. Монголы с арканом вырастают, чжурчжэни в основном оседлы, а лошадей пасут у них рабы или нанятые пастухи, и те обходятся без арканов.

Не получалось у чжурчжэней и сжиться со своими лошадьми, как это было у монголов, которые будто срастались со своим конём. Монгол доверял своей лошади как себе и лошадь доверяла ему свою жизнь. Монголы никогда не привязывали своих лошадей, а те никогда не покидали своих неласковых хозяев. Чжурчжэни тоже были отличными наездниками, но из-за своей оседлой жизни подобные отношения с лошадьми уже давно утратили. Приходилось рассёдланных лошадей привязывать или удерживать иными способами, а в боевой или походной обстановке понукать пятками или плетью.

Кроме обучения бою, нужно было отлаживать отношения между подчинёнными — в большинстве своём молодыми, горячими и ушибленными жизнью людьми.

5

Жизнь изменилась в один день: тысячник торжественно, под знаменем объявил всему составу лагеря указ Чингисхана: готовиться к войне!

С кем предстоит воевать, никто не знал. Разговоры на эту тему строго пресекались. Сиантоли как командир тоже запрещал измышления о вероятном противнике. Но его самого этот вопрос безусловно занимал очень сильно. Он придумывал для себя успокоительные отговорки, что воевать монголы будут на западных своих рубежах. Но по здравому рассуждению выходило, что Чингисхан окрысился на его родину.

В короткий срок, слишком быстрый по мнению Сиантоли, вновь собрались все монгольские сотни. Лагерь вырос в несколько раз. Тренировки проходили теперь и ночами. Отяжелевшие в своих герах с заботливыми жёнами монголы с радостью вернулись к привычному делу. Они с удовольствием выполняли манёвры, с воплями кидаясь в атаки сотня на сотню или стреляли по мишеням на полном скаку. С наступлением морозов учения стали производиться всем минганом вместе с обозами и другими тыловыми частями по нескольку дней и ночей подряд.

В один из солнечных зимних дней тысяча организованно и не спеша двинулась в путь. И это были не учения, потому что от лагеря в этот раз не оставили и кола. Огромное скопление народа и скота — на самом деле с обслугой и вспомогательными службами тут было не меньше двух с половиной тысяч людей и как минимум в два раза больше лошадей, а также стада для провианта — всё это двигалось, к великому удивлению Сиантоли… на север! Сначала он не поверил себе и ночью удостоверился по звёздам. Потом подумал, что это манёвр для отвлечения и запутывания разведки противника. Но войско всё шло и шло день за днём в том же направлении, и Сиантоли убедил себя, что идут завоёвывать холодные страны и очень этому обрадовался. Он был весел со своими подчинёнными, шутил и смеялся все двенадцать дней, пока не прибыли к широкой реке. Сказали, что река эта священна для монголов и зовётся Керулен.

Река была большой и действительно вызывала по крайней мере уважение. Зима приближалась к завершению, река была покрыта прочным чистым льдом, чёрным с белыми трещинами, снег смело ветром в сугробы под берегом, и сугробы эти были настолько тверды, что лошадь с всадником почти не оставляла на них следа.

Местность была холмистая, вдали виднелись невысокие горы, но всё это было безлесым, покрытым светло-жёлтыми травами, местами достигавшими высоты лошади. Лишь в неглубоких ложбинах росли деревья, которые удивили Сиантоли больше всего. Это были дубы, те самые дубы, которые растут на его родине, всего в дне пути от тёплого незамерзающего моря и в сотне дней пути отсюда. Да, это именно они, в течение всей зимы не сбрасывающие жёлто-коричневых листьев размером в две человеческих ладони и жёстких, будто высушенная невыделанная кожа козы. Эти листья удивляли многих — они оставались на ветвях даже при таких ветрах, когда срывало войлочные пологи с геров, а повозки сами собой начинали катиться по степи.

Морозы стояли очень сильные, и несмотря на тёплые шубы и шапки, полученные всеми без исключения, люди страдали от холода. Особенно доставалось южанам — ханьцам и тангутам, никогда мороза не знавшим. В первые дни случались обморожения среди часовых, за что были примерно наказаны командиры — негоже терять людей из-за непогоды, ещё не добравшись до места сражения.

Но в общем погода в этом краю была радостной — солнце светило ежедневно на совершенно безоблачном, действительно Вечно Синем Небе. Оно светило монголам на их родине и обещало им великие победы.

Войска всё прибывали, и вскоре до самого края видимой земли стояли шатры и повозки, курились дымы, беспрерывно сновали во всех направлениях всадники. Когда с запада пришли воинские соединения уйгуров, а за ними тридцатитысячное войско карлуков, как оказалось, уже не старых противников, а союзников монгольского ханства, стало определённо ясно, что поход предстоит не на запад.

С первыми тёплыми деньками пришёл необычный караван, для которого заранее был оставлен южный склон холма. К вновь прибывшим никого не подпускали, было ясно, что прибыла персона высочайшего ранга. На пологом склоне выровняли площадки, на которых возвели необыкновенных размеров войлочные шатры белого цвета, украшенные красными и золотыми узорами. На эту красоту разрешалось смотреть только с очень большого расстояния. Любое приближение запрещала строгая охрана.

Войскам было приказано готовиться к смотру.

Ранним утром, задолго до рассвета все тысячи выстроились посотенно, одетые по-боевому со всем положенным вооружением, с оруженосцами и запасными конями, с обозами, гружёными продовольствием и другими запасами, с повозками лекарей и ремонтных подразделений шорников, кузнецов и специалистов иных важных для армии ремёсел. Все эти войска стояли отдельными туменами. Было приказано ещё раз осмотреть внешний вид каждого, чтобы ни одна нитка не висела, ни один волос у лошади не торчал вне положенной нормы.

Лишь край солнца блеснул над восточными холмами, ударили барабаны, раздались команды, и войско парадным маршем двинулось к ханским шатрам. Из колонны трудно было рассмотреть что-то впереди, да и смотреть было некогда. Было строго приказано следить за порядком и дисциплиной в строю. Но многие уже догадались, что войско осматривает сам Чингисхан! Казалось, движению этому не будет конца, таково было внутреннее напряжение у всех от простого воина до командующих туменами нойонов.

Наконец, тысяча Добун-Мэргэна приблизилась к холму и вошла в коридор, образованный двумя плотными рядами кешиктенов. На освещённом солнцем склоне холма ниже белоснежных шатров, на помосте, покрытом коврами, в низком кресле сидел облачённый в парадные доспехи сам Великий Хан всех монголов. Он сидел неподвижно, скрестив по-монгольски ноги, оперев руки о подлокотники. Издалека не разглядеть было его глаза в монгольских веках. Сиантоли рассмотрел только усы и рыжую бороду. Но даже отсюда, из строя, на расстоянии двадцати шагов чувствовалась необыкновенная сила этого человека. В груди каждого воина возникал трепет и казалось, вот встанет этот повелитель и прикажет «Умри!» и воин с радостью умрёт для него.

Сиантоли долго преследовало это ощущение полной личной безвольности перед волей хана. Он ненавидел себя за это, но прошло нескоро. Вспоминая неподвижную позу Чингисхана, Сиантоли всегда задавался вопросом: о чём думал этот человек, посылая на войну десятки туменов?

Через неделю после смотра был получен приказ к походу.

Огромное войско, которое на самом деле было лишь частью войск Великого хана пришло в движение. Послышалось множество команд, быстро поскакали вперёд лёгкие отряды разведки и передовые охранные подразделения, походным строем пошли основные конные сотни, закричали погонщики, заржали кони, взревели буйволы, нещадно понукаемые острыми пиками, заскрипели арбы и повозки, поплыли словно большие лодки по волнам верблюды, засеменили навьюченные сверх меры ослы и мулы, потопали нестройными колоннами пешие ратники. Вся эта масса людей и животных, невообразимым образом подчинённая замыслу одного лишь человека, постепенно вытянулась в несколько широких параллельных колонн и медленно, но неуклонно поползла по бескрайней степи к неведомой большинству идущих цели, на пути к которой почти гарантированно ожидались мучения и как большая вероятность — боль или даже смерть. Но почти никто из составляющих гигантскую армию людей и животных не сомневался в нужности и правильности этого всеобщего движения.

Войска шли на юг.

6

В первый день на марше к Сиантоли подъехал сотник Жаргал.

— Эй, Сиантоли, быстро растёшь! Не успел я к семье съездить, ты уже сотником стал. Станешь тысячником, меня не забывай, помни, кто тебя сделал десятником в великой армии монголов! — он протянул бурдюк с кумысом. — На-ка, попробуй, какой кумыс приготовила мне в дальний путь жена.

Сиантоли отпил пару глотков действительно хмельного напитка.

— Крепкий. Хороший кумыс готовит твоя жена. Тот, что нам выдают, совсем не такой.

Странно, но в душе Сиантоли даже обрадовался встрече с Жаргалом, вроде как старому другу. А ведь по сути они враги, тем более теперь.

— Как тебе наши степи? — спросил Жаргал, показывая широким жестом вокруг.

Вокруг, сколько было видно, ехали люди на лошадях. Сиантоли подъехал ближе. Они шли стремя в стремя.

— Красивые степи. Просторно. Мне нравится. Только леса не хватает, я к лесу привык, и чтобы на горах.

— Скоро будет тебе и лес, и горы. Только степь лучше. На, хлебни ещё. А как тебе наше синее небо? Где такое увидишь?

— У нас тоже зимой так, небо всю зиму синее, — ответил Сиантоли, закусывая кумыс каменно-твердым хурутом из седельной сумки. Здесь речек быстрых не хватает. Знаешь, как красиво река течёт под скалами! А как рыбу в быстрой речке ловить знаешь?

— Нет, не пробовал. Научишь?

— Научу, когда речка будет.

— Всё у нас с тобой будет, Сиантоли! — Жаргал явно захмелел, ему хотелось говорить. — А у нас степная охота! Ты с соколом охотился?

— Нет, у нас это не принято. Дай ещё глотнуть. Зато у нас море недалеко. Ты видел море, Жаргал? Оно синее-синее и нет ему края. А если ветер и тучи, то чёрное и страшное!

— Я хочу море посмотреть. Никогда не видел. Слышал только. Покажешь мне море?

— Нет, Жаргал, море далеко, очень далеко. Туда не доехать.

— Доедем, Сиантоли, доедем, вот посмотришь! С нашим ханом все моря нашими будут! Главное, голову донести! Ха-ха-ха!

Эта болтовня выпившего сотника надолго выбила Сиантоли из равновесия. Ведь они, монголы действительно идут воевать и готовы идти за своим ханом хоть до моря. Его, Сиантоли любимого моря с сопками и быстрыми реками. Ну пусть попробуют, пусть узнают, как воюют настоящие чжурчжэни! Это им не тангутов по пустыне гонять. Ещё не было равных чжурчжэням воинов на просторах от ханских степей до самого Восточного моря!

«Но я-то среди них!» — это угнетало, и сознание всё время, даже когда он был занят делами, искало выход из несправедливой западни. За что ему это? Почему духи так с ним поступили? Сиантоли взывал к духам природы, тёр и гладил пальцами своего духа Предков на поясе, но те будто не слышали. Чего они хотят? Чтобы погиб? За что?

Слуга-оруженосец Гончар был не только старательным помощником в личных делах сотника, но и добрым собеседником. В тяжёлые для Сиантоли моменты пожилой Гончар умел найти такие слова, от которых становилось и вправду легче. Слуга не пытался опровергать или поучать, он успокаивал разговорами о каких-то несущественных сейчас мелочах, но говорил с такой добротой, что Сиантоли иногда вспоминалась мать, которая гладила его маленького по головке и что-то приговаривала — неважно что, главное, становилось хорошо и спокойно.

Как же давно это было! Вспомнилось, как он всхлипывал под шубой на тёплом кане: играли в войну, и его не взяли командиром, сказали, что ему всю жизнь быть рядовым конным лучником потому что он из простой семьи. «Не слушай никого, сын. Я-то знаю, ты будешь очень большим начальником, тысячи людей будут выполнять твои приказы, а ты будешь в блестящих стальных латах гордый сидеть на красивом коне и всем указывать, и все будут тебе кланяться…» Сиантоли горько усмехнулся: «Сбываются пророчества матери?»

Да, дома Сиантоли не был почти четыре года, с того самого времени, когда с должности десятника перешёл в помощники сотника Дзэвэ. Это почти как сейчас Котёл у него самого. Но тогда Сиантоли гордился повышением, да и друг Дзэвэ очень уж уговаривал. Дзэвэ на самом деле был не простым сотником, он каким-то образом приблизился к высокому чиновнику министерства Военных Дел и теперь со своим помощником и специальной сотней выполнял непосредственно указания этого чиновника. И в Тангутские земли два года назад они прибыли по заданию министерства. Интересно, кем заменил Дзэвэ своего пропавшего слугу?

Сиантоли смотрел на Гончара совсем не так, как смотрят те, кто сам слугой никогда не был. Он понимал все действия и ощущения человека в этом положении и оттого ещё больше ценил его искреннюю чуткость и желание именно помочь, а не просто обслужить по обязанности.

Гончар был родом из северной приграничной области. Он попал в долги, не смог расплатиться и вынужден был продать себя в рабство. Пока он работал на хозяина гончарной мастерской, жена умерла при родах, и он подался в бега. Беглый раб — это каторга в случае поимки, потому он и оказался в монгольских землях, и чтобы тут снова не угодить в рабство, вступил в воинский отряд.

7

Войско остановилось, не доходя до цзиньской территории трёх дней пути. Вперед ушли отдельные разведочные тысячи. Снова закипела лагерная жизнь, но это был совсем другой лагерь, временный. И жизнь в нём протекала в готовности выступить в поход в любой час. Лишь через неделю подошли отставшие пешие ханьцы, запылённые и усталые.

Ещё через несколько дней большая часть войск ушла на юго-восток. Говорили, что этим туменом командует большой нойон Джэбэ. Наконец, пошли и остальные войска. Теперь все воины были в доспехах и с полным вооружением. Чжурчжэньская сотня Сиантоли была лёгкой конницей, и он был этому рад — ему так было легче и привычнее, хотя, как у командира, у него был пластинчатый железный нагрудник и кожаный шлем с металлическим верхом. Всё-таки, налегке легче и сражаться, и маневрировать.

Но вот пошла тяжёлая конница, и у неё был совсем иной вид, неприступно-устрашающий. Вооруженные кроме луков мечами и пиками всадники и их лошади были одеты в броню из толстой буйволовой кожи. У командиров поверх кожаных панцирей были нашиты железные полоски. Но шли эти тяжёлые конники легко, не уступая в скорости лёгкой кавалерии.

Двигались в направлении на юго-запад. У Сиантоли было отвратительное настроение. Подъехал как всегда беззаботный Жаргал.

— Веселей, Драчун! Скоро приедем к морю!

Сиантоли не стал выяснять, откуда монгол знает перевод его имени. Он спросил первое, что пришло в голову:

— Откуда Большой хан знает, какой тропой вести войско? Заблудимся, не дойдём до моря.

— Великий хан мудрый! Но ему не нужно знать каждую тропу. У него есть хорошие помощники.

— А помощники откуда знают?

— А помощники — местные. Ты разве не слышал, что онгуты уже не дружат с вашим императором, они теперь подданные Чингисхана, добровольно, имей в виду! Они и ведут наши тумены лучшими дорогами.

— Предатели! — вырвалось у Сиантоли.

— Не надо укорять других в том, что делаешь сам. Перестань. Их вождь просто умный человек: зачем губить свой народ, когда он может счастливо жить, просто платя дань другому государю!

— А ты так сможешь?

— Что?

— Ну, если Чингисхан проиграет войну с Цзинь, станешь служить чжурчжэням?

— Не-ет, я — монгол! Я лучше умру в бою. Да и не будет такого с нашим ханом, потому что никто его не предаст. Ты же не предашь? Ха-ха-ха!

Сиантоли не смог выдавить из себя положительный ответ, а отрицательный произносить было нельзя. Он промолчал.

— Смотри! — погрозил плёткой Жаргал. — Я за тебя слово давал! — и ускакал к своей сотне.

Вошли на территорию Цзинь. Стали попадаться разорённые деревни совершенно без жителей. Позже Сиантоли увидел сбитых в толпу, подгоняемых всадниками чжурчжэней. Они шли в том же направлении.

— В чём виноваты эти крестьяне, за что их взяли? — спросил Сиантоли у подъехавшего в очередной раз Жаргала.

— Ни в чём. Просто они на пути. Такой приказ: всё население забирается в плен.

— А кто не может идти?

— Сам знаешь, чего спрашивать.

Жаргал намёками объяснил, что идущие впереди отряды разведки одновременно зачищают территорию от всех жителей, чтобы сохранить внезапность нападения.

Селения стали попадаться всё чаще, между ними уже были проложены настоящие дороги, которых большой армии, конечно не хватало и войска шли широким фронтом прямо по полям лугам и перелескам. Местность становилась холмистой. Сиантоли никогда не бывал в этих местах и не знал, что будет впереди.

Поступил приказ ускорить движение, лёгкая конница пошла быстрым ходом и, не останавливаясь на ночь, на рассвете вышла в густозаселённую долину перед возвышенностью, на которой за высокими валами виднелись крыши храмов. Население в панике металось между домами, многие пытались скрыться в кустарниках, лезли в речку.

Передовой отряд взлетел к воротам, но стража успела их закрыть, в монголов полетели стрелы, и те сразу отошли — штурмовать приказа не было. Сиантоли, наблюдавший это на скаку, облегчённо вздохнул.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 369
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: