Бесплатный фрагмент - Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские

От автора

Ивану и Марии Бойновым посвящается…

Уважаемый читатель! Трилогия проведёт вас по тёмным улицам Российской империи, где роскошь соседствует с нищетой, а за фасадом благородства скрываются преступные замыслы. Романы продолжают серию захватывающих расследований московского сыщика Тулина, описанных ранее, и обещают стать неплохим литературным событием сезона. Криминальная история, изложенная на страницах романов, началась в тени величественных особняков златоглавой Москвы, где роскошь соседствует с нищетой, а за фасадами благородства таятся тёмные замыслы. Громкое мошенничество, хитроумные аферы — всё это набирало силу на старинных улочках Смоленска, но истинную изощрённость преступные схемы приобрели в Туле — городе богобоязненных мастеровых и искусных оружейников, чьи руки творят чудеса, а умы порой плетут коварные сети. Драматичная развязка разыгралась в купеческом Нижнем Новгороде, где сошлись в смертельной схватке добро и зло, закон и преступный умысел. Причудливо переплелись судьбы людей самых разных сословий. В водоворот событий оказались втянуты многие — от благородных особ до обитателей городских трущоб, чья жизнь — вечная борьба за кусок хлеба; от влиятельных чиновников, облечённых властью, до уличных босяков, для которых закон — пустой звук. В центре этой бурной истории — легендарная мошенница XIX века, виртуоз обмана — Сонька Золотая Ручка. Читатель погрузится в последние месяцы её свободной воровской жизни — время, когда ставки запредельны, а каждый шаг может стать окончательным. Кто ещё вплетён в паутину? Знакомьтесь с действующими лицами этой драмы: Евграф Тулин — чиновник по особым поручениям при московском обер-полицмейстере. Чудом выживший после покушения, он носит на теле шрамы, а в душе — неугасимую жажду справедливости. Граф Бобринский — просвещённый альтруист и меценат. Его благородные устремления сталкиваются с жестокой реальностью криминального мира. Сможет ли он сохранить чистоту души среди грязи порока? Действительный статский советник Горяинов, честнейший и богобоязненный генерал, но выстоит ли он в водовороте кумовства, подаяний и взяток? Мария Альт — красивая женщина, но подверженная самому страшному греху — она убийца. Бывший полковник Муравьёв — беглый полицейский, скрывающийся от закона. Лёша Лисицын по кличке Аристократ — легендарный тульский карманник, чьё прозвище говорит само за себя. Ночной король города, мастер обмана, виртуоз кражи.

Вокруг них — целая орда обитателей теневого мира империи из Москвы, Смоленска, Тулы и Нижнего Новгорода: шулеры, домушники, скупщики краденого, проститутки, мазохотики, барышники, живодёры, гробовщики, медиумы, гадалки и прочие маргиналы!

Почтеннейший читатель, дабы пресечь возможные кривотолки, автор трилогии уверяет вас, что он не поддерживает и не пропагандирует речи и деяния героев романов и совсем не разделяет мировоззрение отдельных из них. Все эпизоды, которые касаются пагубных пристрастий и поступков, противных законам и общественным нравам, введены единственно ради развития действия. Сквернословия и вольные выражения встречаются в тексте весьма редко и не имеют цели оскорбить — они служат лишь для верного изображения обстановки и характеров действующих лиц. Цель автора — предостеречь читателя от гибельных путей, которыми следуют герои сей драмы.

ВАЖНО! Особую благодарность автор выражает Виктору Адольфовичу Бранту за специальные консультации по криминологии и российскому тюремному праву XIX века — благодаря ему все детали столь достоверны и убедительны.

Для передачи атмосферы прошлого использованы тексты из старинных документов. Текст печатается в авторской редакции и пунктуации.

Состав трилогии:

«Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские»

«Последняя гастроль. Часть II. Смоленские шхеры»

«Последняя гастроль. Часть III. Тула воровская»

Книга создана под эгидой и при меценатской поддержке Промышленно-строительной группы «Перспектива» г. Тулы и лично генерального директора Александра Васильевича Лежебокова.

Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские

Москва. Трубная площадь. Трактир «Крым».

«…Я тебе не Дунька типа младшей карты в колоде и не маруха или мазиха какая. Я есть Сонька Золотая Ручка! И придумала я то погоняльце не сама, общим миром так определили. Все под это подписались: шнифера, жулики, поездушники, банщики, аристократы, скокари, мастера, городошники, шулера, клюквенники и прочие деловые. Баламутить не привыкла, пока во мне задушевный хмель, скажу прямо: гуляю сегодня от души у этой пристани, потому как плинтовать закончила. Впереди работа, воля и широкий тракт, на нём ветошные с карасями и попугаями, пассажиры с блудьми и косухами, только очки меняй. Запомни, залезть в карман — дело немудрёное, что два пальца…, а вот из кармана вылезти и на этап не попасть не каждому дано. Это как из мамкиной утробы. Хотя не жизнь это совсем, а шхеры сплошные, одним словом — подворотня. Но где же оно, счастье? Покажи того, кто мне дорожку к нему нарисует!»

Софья Блювштейн. Из доверительного разговора по пьяному делу после побега с каторги. Год 1885-й.

Глава 1 Москва. Год 1885-й. Криминальная предыстория

…Из предсмертного письма надворного советника Тулина

«…Господину обер-полицмейстеру Москвы, генералу Александру Александровичу Козлову.

Ваше Высокопревосходительство!

Обращаюсь к Вам с письмом, которое, по предначертанной судьбе, достигнет Вашего стола лишь по моей смерти. Ежели оно пред Вами — знайте: жизнь моя окончена, но отдана была служению нашему возлюбленному Отечеству и московской полиции, в коей я имел честь состоять на службе.

С глубочайшим почтением и с чувством неотложной необходимости имею честь донести до сведения Вашего Высокопревосходительства известия чрезвычайной важности, кои по долгу службы и присяге не могу оставить без должного уведомления. Промедление в сём деле может повлечь тяжкие последствия для безопасности Москвы и Государства Российского. По самым достоверным данным, полученным в результате тщательного наблюдения за образом жизни лиц, вызывающих серьезные подозрения, а также через проверенных информаторов стало известно следующее:

В доходном доме №9/1 в Большом Кисельном переулке временно проживают некие иностранные подданные дворянского происхождения — граф и графиня де Ассаб. Имею все основания полагать, что эти иностранцы — не кто иные, как известные в Российской империи и находящиеся в розыске главари преступной дворянской банды под названием «Червонные валеты». Эти злоумышленники уже не раз совершали дерзкие мошенничества, подлоги и другие преступления, направленные против добропорядочных граждан и государственной казны. Их действия причинили большой ущерб как частным лицам, так и интересам самого государства.

Кроме того, у меня есть полные и неоспоримые основания полагать, что начальник уголовного сыска полиции Москвы, коллежский советник Муравьёв, к моему большому сожалению, является настоящим оборотнем в погонах — лицом, злоупотребляющим служебным положением и, возможно, состоящим в преступном сговоре со многими неблагонадёжными лицами, а возможно, и с упомянутой бандой…»

К доходному дому номер девять дробь один, что располагался в Большом Кисельном переулке города Москвы, показательно лихо подкатили два четырёхместных экипажа чёрно-красного цвета, порядком напугав зевак и обывателей, уличных торговцев и торговок, вызвав оторопь у бродячих собак и местного дворника.

Кони в упряжках отличались ухоженностью, сами коляски — качественной амортизацией рессор, способных выдержать любой удар, а извозчики — одеждой единого цвета и пошива.

Никто из досужих зевак даже не догадывался, что прибыла особая группа агентов при губернском департаменте полиции, исполнявшая тайные поручения обер-полицмейстера города Москвы, генерала от кавалерии Александра Александровича Козлова.

Агенты полиции появились в Большом Кисельном переулке не по обычному доносу или вызову скандального обывателя. Причиной полицейской операции явилось предсмертное письмо надворного советника Евграфа Михайловича Тулина, являвшегося чиновником по особым поручениям московского уголовного сыска канцелярии обер-полицмейстера Москвы. Господин Тулин при исполнении служебных обязанностей был самым трагичным и бесцеремонным образом взорван неизвестным злоумышленником в модной кофейне «СЛАДКIЙ КОРЖЪ».

Учреждение общественного питания, ещё несколько часов назад являвшееся украшением одной из центральных улиц Москвы, ныне представляло собой груду из кирпичей, деревянных балок, частей мебели, разбитой вдребезги посуды и прочего имущества.

Погибли ни в чём не повинные посетители, имелись раненые различной тяжести и граждане, испуганные взрывом, а частное имущество пострадало безо всякой возможности к возвращению прежнего респектабельного вида.

Немедленно прибывшие на место преступления чиновники губернского правления и полицейского департамента Москвы тут же приступили к расследованию, пытаясь понять, кем являлся преступник, совершивший столь злонамеренный поступок: народным освободителем, революционером-террористом или уголовным элементом, исполнявшим чей-то паскудно-грешный заказ.

Бесспорно, процесс расследования требовал особых знаний городских нравов, жизни трущоб Москвы и, конечно же, устойчивого служебного желания. В России просто так, от простоты душевной, к примеру, как в изнеженных либеральной вседозволенностью Европах, никого не взрывают. Поэтому всё, что бывает связано с таковыми тяжкими преступлениями, весьма опасно.

В подобные трагичные ситуации обычно попадают не только истинные герои и патриоты из-за желания улучшить жизнь в родном Отечестве, но также и те, кто часто и нагло пытается залезть в чужой карман или знает много и вовсе не по должности, благодаря чему склонен к политическому или частному шантажу.

Иногда, правда, подрываются и сами господа революционеры-террористы по причине необученности или слабого душевного состояния в период кокаиновой или морфиевой зависимости, в общем, в те дни, когда особо страдают о родном обездоленном народе.

В последние годы в империи наблюдался процесс сращивания преступников всех мастей и убеждений. Уголовники прикрывались идеями свободы, равенства и братства, пытаясь оправдать греховную суть наживы и корысти. В свою очередь, революционеры прятались за личиной уголовников, желая добиться снисхождения в гражданском суде. Потому как к уголовному элементу в судах отношение завсегда снисходительнее, чем к вечно недовольному политическому.

Предсмертная секретная депеша, направленная сыщиком Тулиным перед своей гибелью, попала в руки обер-полицмейстера Москвы генерала Козлова ровно через час после трагедии. Была доставлена одним из старших полицейских надзирателей уголовного сыска по фамилии Кротов, исполнявшим последнюю волю своего начальника.

В том письме надворный советник Тулин высказывал свои подозрения относительно некоторых известных в московском обществе личностей, подозревая их в нарушении законов Российской империи. В особенности считал явными преступниками итальянских подданных: графа и графиню де Ассаб, временно проживающих в Большом Кисельном переулке.

Надворный советник с полной уверенностью определял иностранцев лицами, скрывающимися от правосудия и состоящими в розыске за создание дворянского уголовного организованного сообщества. Отдельно, что было весьма поразительно и неожиданно, сыщик описал свои подозрения относительно исполняющего должность начальника уголовного сыска Москвы, коллежского советника Константина Кузьмича Муравьёва. Тулин в предсмертной докладной записке сравнивал господина полковника с оборотнем в полицейских погонах и подозревал во многих тайных нарушениях закона, в том числе в казнокрадстве, контрабанде, умышленном укрывательстве преступников, организации побегов с каторги и отмывании денег, заработанных преступным путём. Слова эти, пропитанные отчаянием и предчувствием беды, звучали как последнее обвинение, высказанное на пороге гибели.

И тем поразительнее оказалась стремительность, с которой отреагировал главный полицейский начальник Москвы. Возможно, трагическая смерть Тулина при исполнении служебного долга отозвалась в душе генерала острой болью долга и справедливости — и потому ответ последовал без промедления. Едва получив депешу, генерал Козлов действовал решительно и хладнокровно. Он немедленно созвал особую группу полиции и несколько чинов управления департамента, а затем отдал чёткие и не допускающие возражений распоряжения.

Иностранцев, упомянутых в записке, надлежало безотлагательно задержать и поместить под домашний арест до полного выяснения обстоятельств, приставив к ним надёжную, бдительную охрану.

Полковника Муравьёва следовало разыскать и доставить под конвоем в департамент полиции — чтобы досконально разобраться в ситуации и предъявить ему служебные претензии. Чины департамента полиции, исполняя приказ генерала, направились в кабинет Муравьёва для проведения тщательного обыска — в надежде отыскать улики, способные пролить свет на тёмные дела полковника.

Тем временем особая группа, следуя по адресу, указанному Тулиным в его последней докладной, устремилась вперёд, готовая встретить любые неожиданности и довести начатое до конца. По крайней мере, начальство в лице обер-полицмейстера Москвы было в этом полностью уверено.

Как следствие, две четырёхместные коляски остановились у доходного дома в Большом Кисельном переулке. Экипажи в один момент, как на параде, строго замерли, из них выскочили пятеро крепких господ в штатском одеянии и быстро вбежали внутрь дома через парадный вход.

Там агенты в должности полицейских надзирателей сноровисто приступили к исполнению служебных обязанностей. Один из них остался внизу для контроля за окружением и обеспечением безопасности действий группы. Трое, следуя за старшим, не обращая внимания на дорогие реплики картин, изящный мрамор стен, модные современные люстры, зеркала и прочую роскошь, достав револьверы, поднялись по широкой лестнице вверх.

Особую группу возглавлял недавно назначенный на эту должность бывший армейский офицер Адам Адамович Сухоруков, состоявший в чине титулярного советника, — высокий, весьма худощавый господин в хорошо сшитом пиджаке и модной шляпе хомбург. На третьем этаже, прочитав таблички с именами жильцов апартаментов, один из агентов настойчиво постучался в искомую дверь. Именно здесь временно размещались гости императорской России: итальянские подданные граф Паоло де Ассаб и его супруга Катарина де Ассаб.

— Ваше благородие, господин капитан, а не пахнет ли дымом или гарью какой? Да и запах керосина чувствуется, так ведь, братцы? — заявил один из полицейских, обращаясь к начальнику и товарищам.

Титулярного советника Сухорукова подчинённые агенты предпочитали называть на военный лад, так как ранее, до полиции, он проходил службу в пехотном полку императорской армии в чине капитана. Адам Адамович был человеком опытным в военном деле и в меру заслуженным. Только одно дело — солдатскую роту в бой водить под шелест имперских знамён и подчёркнутую красоту героического самопожертвования, а другое — ежедневный, нескончаемый, по локоть в человеческой мерзости и грязи труд по защите гражданина-обывателя и устойчивости трона. Ибо до тех пор, пока живут люди, будут они убивать, насильничать, воровать и совершать прочие порицаемые грехи, которые, несмотря на извечную борьбу честного общества и церкви, не только не уменьшаются, но и постоянно обрастают новыми последователями.

Старший группы принюхался и утвердительно кивнул подчинённым, твёрдо указав пальцем на входную дверь, тем самым давая сигнал к немедленным действиям. Жесты Адама Адамовича являли собой нарочитую уверенность и некое демонстрирование мужественности. Он был в полиции человеком новым и поэтому старался всячески подчеркнуть перед бывалыми полицейскими надзирателями свою способность к руководству.

Надзиратели, так и не дождавшись ответа жильцов, по приказу капитана решительно выломали препятствие. Дверь с шумом рухнула, открыв проём в апартаменты. Действительно, от самого порога чадило и несло керосином.

Взорам изумлённого Адама Адамовича Сухорукова и подчинённых ему агентов предстала нелицеприятная картина. В прихожей на полу, рядом с большим зеркалом и чучелом бурого медведя, привалившись спиной к стене и склонив голову к груди, находился старик, судя по ливрее — швейцар доходного дома.

— Мать честная! Что царь, что швейцар — всё один народ, из земли вышел, в землю и уйдёт. Теперь новая дорога: от соснового гроба до светлого Божьего порога, — пробурчал один из агентов, Никодим Скоров, перекрестившись.

Лицо несчастного старика пугало мертвенной бледностью. Отсутствие дыхания косвенно свидетельствовало об уходе жизни из неподвижного тела и убытии старческой души в иной мир.

— Власов и Данилов, проверьте комнаты. Если огонь — затопчите получше, ненароком разойдётся. Видимо, пожара-то ещё нет, вовремя подскочили. Да посмотрите, что там чадит? Ты, Скоров, пощупай пульс у старика. Вдруг жив ещё! Бывают же чудеса! — крикнул Сухоруков, осматриваясь в прихожей.

— Конечно ж, бывают чудеса, что вошь поднимет хрен на бабьи телеса. Какое тут чудо, мёртвый дед, мёртвый, как трухлявый пень в лесу. К цыганке не ходи, чего уж тут не видно? — недовольно пробурчал Никодим Скоров и склонился над бездыханным стариком.

Двое агентов с насторожёнными лицами, крепких, сноровистых и шустрых в движениях, тут же приступили к исполнению приказа. Подняв револьверы, последовали вглубь квартиры, осторожно перемещаясь в ожидании возможного нападения злоумышленников.

Вскоре они обнаружили на полу с десяток догорающих церковных свечей, некоторые из них уже почти истлели и готовились передать эстафету огня коврам, которые, видимо, и были облиты керосином или какой-то жидкостью типа масла. Если бы группа прибыла на пять-десять минут позже — быть непоправимой беде.

Агенты тут же, без лишних церемоний и всякого беспокойства о хозяйском паркете, затоптали свечи и небольшие очаги тлеющего огня на коврах.

Скоров занимался швейцаром. Агент заглянул в зрачки, приложил два пальца к шее и проверил пульс на правой руке несчастного. Затем, дерзко посмотрев на старшего, вызывающе хмыкнул, отрицательно покачал головой, подтверждая, что старик мёртв.

— Нет, Адам Адамович, не дышит дед, на небо к Боженьке отошёл. Эх, жизнь прожить — что реку вдоль проплыть: побарахтаешься, побарахтаешься — да ко дну. Пожил вдосталь, как говорится, баба с возу, от кобылы меньше навозу. Я так разумею: коль следов пуль и ножа не имеется, то к цыганке не ходи — отравлен старикан. Или по старости умер, просто сердце разорвалось, от испуга, говорят, так тоже бывает, — развязно заявил полицейский, но всё же перекрестился.

Надзиратель Никодим Митрофанович Скоров давно служил в полиции, а посему считал, что имеет право на собственные версии, некоторую вольность, граничащую с циничностью в словах, и фамильярность по отношению к начальнику.

Титулярный советник Сухоруков поморщился от панибратской манеры доклада и несколько фривольной речи надзирателя. Ох, как ему не нравились полицейские порядки! Другое дело в армии: всё жёстко, чётко и предельно уважительно.

Адам Адамович, насупив брови, строго, даже надменно кивнул и в знак уважения к покойнику, сняв шляпу хомбург, тоже перекрестился. После, не желая вступать в диалог с наглым подчинённым, направился в гостиную вслед за основной группой. Скоров, оставив беднягу швейцара в прежнем положении, сплюнув на пол и почесав затылок, немедля последовал за начальником.

Там их ждала ещё одна, не менее трагичная картина. В гостиной у самого стола на полу покоился мужчина. Он лежал, раскинув руки и ноги, словно утратив всякую связь с миром. Необычайная бледность лица казалась зловещей печатью — будто граница между жизнью и вечностью уже была перейдена.

— Вот беда-то! Это же полковник Муравьёв, исполняющий обязанности начальника московского уголовного сыска. Неожиданная ситуация: полковник в апартаментах у иностранцев, а самих хозяев не видно. Константина Кузьмича-то в городе ищут. В кабинете обыск учинён. Эх, какое горе! — посмотрев на лежащего господина, воскликнул Адам Адамович с искренним сожалением и тяжко вздохнул.

— Жил да был полковник, а как только помер, стал как все — покойник, вот такая правда жизни. От тюрьмы, сумы да матушки земли зарекаться не с руки, — тихо съязвил Никодим Скоров.

— Ну-ка, Никодим Митрофанович, посмотри, вдруг полковник ещё не отошёл. Может, пульс пробивается! — вновь поморщившись от наглости Скорова, потребовал Адам Адамович, обращаясь к дерзкому подчинённому.

Сухоруков не желал на задании выяснять отношения. Не с руки было подобное сейчас, но принял решение как-то наказать агента за разговоры не по чину, наглость и человеческую бесцеремонность.

Скоров, принимая терпение начальника за слабость, вновь не торопясь выказывать служебное рвение, приступил к исполнению приказа старшего. Тут в относительной тишине апартаментов внезапно раздался резкий, исполненный изумления голос одного из агентов, осматривавших комнаты:

— Ваше высокоблагородие, господин капитан, ещё один труп имеется. Мужик, голышом привязан к кровати, не дышит. Тьфу! Видимо, английским паскудным пороком страдал, чёрный грешник. Судя по всему, перед нами случай извращённой страсти, не иначе как мерзкий изврат-мазохитик. Кто-то ему учудил прям по самые шары и до смерти. Ваше высокоблагородие, сами взгляните. Кажись, вначале траванули, а потом мазохитика подушкой доработали.

Сухоруков по просьбе агента прошёл в ту комнату, где присутствовал необычный труп. Войдя, вновь снял шляпу и опять перекрестился, только неясно — по христианскому обычаю или от грешного паскудства и неприкрытого похабства увиденного.

К спинкам большой кровати за руки и ноги был привязан молодой мужчина, полностью обнажённый. На лице неизвестного лежала подушка, видимо, использовавшаяся для удушения. Рядом с кроватью, на столике у изголовья, стояла нарядная тарелочка с ярко-красной клубникой, подчёркивая пошлость трагического события.

— Паскудство полное! Бога не боятся. Да уж — апартаменты Ада. Какая-то игра на выбывание, кровавый покер, не иначе. Труп на трупе, чёрт бы их всех побрал! Тут мертвецкая, а не квартира. Разумею я, старик швейцар, мазохитик и полковник Муравьёв точно отравлены. Иначе никак. Следов борьбы нет, ножевые и пулевые ранения отсутствуют. Подушка — это так, для дожима, криков боялись, вот и ускорили смертушку мазохитика, — возмущённо доложил агент. — Паскудство полное, и точно Бога не боятся. Кто же их всех так удачно и умело уделал? И где же иностранцы? — уточнил Сухоруков, задавая вопрос самому себе, не требуя ответа от подчинённых.

Тут вновь раздался голос, но уже полицейского надзирателя Никодима Скорова:

— Адам Адамович, ваше благородие, прошу, подите сюда. Полковник Муравьёв-то жив, кажись. Пульс имеется!

— Сейчас, иду. Эх, паскудство полное, адские дети! — повторил старший группы, сплюнув прямо на пол от переполняющих чувств, и немедля вернулся в гостиную.

Увидев капитана, Никодим Скоров, стоя на коленях возле лежащего коллежского советника Муравьёва, возбуждённо воскликнул:

— Вот ведь живуч! Пульс пробивается сквозь благородную кожу. Что делать будем? Лечить или руки свяжем и в коляску оттащим? Вроде как приказ имеем данный чин задержать и пред светлые очи генерала доставить. Как ваша милость прикажет?

Подойдя к лежащему на полу Муравьёву, капитан Сухоруков с надеждой в голосе скомандовал:

— Вот оно как! Живуч, значит, господин полковник, эх, молодец, силён. Дай-ка ему нашатыря, может, вовсе оклемается и заговорит?

Никодим исполнил указание, достав из кармана флакончик с составом аммиака. А после без всякого приказа легко, аккуратно, но с каким-то скрытым удовольствием несколько раз ударил Муравьёва по щекам. Может, пытаясь привести в чувство, а может, от какого-то личного желания.

Муравьёв, видимо, несколько пришёл в сознание, застонал, тяжело задышал, затряс головой, но глаза не открыл.

Скоров поднялся и, ухмыльнувшись, глядя прямо в глаза Сухорукова, заявил:

— Впервые по лицу полковника прошёлся. Уж не обессудьте, не ради смеха, а ради возвращения к жизни. Надеюсь, такое прощается.

Один из агентов, вопросительно посмотрев на начальника, растерянно уточнил:

— Слава богу, жив. Ваше благородие, господин капитан, что делать-то будем? Вряд ли сейчас заговорит. Плох совсем. Может, на квартиру его, там, где проживать изволят, отвезём? Да дохтура вызвать, пусть отлежатся, в себя придут. С другой стороны, нам приказано его арестовать и сопроводить под конвоем в департамент полиции. Если на личную квартиру отвезём, то нарушим указание обер-полицмейстера, вроде как на полковнике большая служебная вина. Его высокопревосходительство генерал Козлов самолично распоряжался. Помните, как в кабинете указание давал?

Титулярный советник Сухоруков тяжело вздохнул и, не проронив ни слова, ушёл в пучину собственных размышлений. Ему вовсе не требовалось чьё-либо напоминание: тяжкие мысли и без того неотступно терзали его душу, заставляя вновь и вновь искать верный путь в этих запутанных обстоятельствах.

Ситуация являла собой случайный жизненный каприз судьбы, одним словом, дилемму.

Современный читатель весьма образован и знает: человеческая глупость, также всякие заблуждения похожи на капризный туман: то стелются клочьями, то сгущаются внезапно, обволакивая разум мягкой, убаюкивающей пеленой. Глупость искажает реальность: человек видит не то, что есть, а то, что хочет видеть, или несуществующие страхи.

Последствия бывают плачевны, к примеру, как в этой истории.

Глава 2 Душевные мытарства капитана Сухорукова

…Из циркуляра Департамента полиции и Штаба Отдельного корпуса жандармов №501. Год 1885-й

«…Сие высочайшее предписание, исполненное строгой государственной необходимости, надлежит блюсти неукоснительно всем чинам, коим вверено бремя производства дознаний. Да будет известно, что при рассмотрении дел о преступлениях, посягающих на незыблемые устои государственного порядка, а равно деяний, с оными тесно сопряжённых, и при тщательном изучении доношений, поступающих на лиц, кои пользуются известным общественным весом или занимают почётное служебное положение, — будь то жалобы подчинённых на начальство, сетования прислуги на строгих хозяев, нарекания арендаторов на взыскательных землевладельцев либо упрёки учеников на суровых наставников, — надлежит с особым вниманием и проницательностью вникать в обстоятельства, кои могли бы пролить свет на существование личных отношений между подателем доноса и тем, на кого он возводится.

Ежели в ходе изысканий откроются признаки личной заинтересованности заявителя, будь то давняя вражда, уязвлённое самолюбие либо корыстный расчёт, — все дальнейшие действия по делу должны быть немедленно приостановлены, дабы без промедления доложить о сём обстоятельстве вышестоящему начальству. В случае же, когда мотивы доноса представляются сомнительными, а душа следователя терзается сомнениями, надлежит немедля истребовать дополнительные сведения: прибегнуть к негласным источникам, кои нередко ведают более, нежели явные свидетели, либо учинить осторожный опрос соседей, сослуживцев и даже домочадцев, внимая каждому слову, примечая каждую перемену в голосе и взгляде.

Цель сего строгого циркуляра — оградить органы полиции и жандармерии от превращения их в орудие для сведения личных счетов, дабы не допустить, чтобы служебное рвение было подменено мелкой местью, а правосудие — искажено страстями. Недопустимо, чтобы лица, занимающие ответственные посты или пользующиеся заслуженным уважением в обществе, подвергались необоснованному преследованию, ибо урон, наносимый их чести, отзывается не только в их семьях, но и в самом строе общественной жизни.

О выполнении сего предписания и о каждом случае, когда в доносе была обнаружена личная заинтересованность заявителя, надлежит ежемесячно представлять обстоятельный доклад в Департамент полиции, прилагая к оному выписки из дел, дабы высшая власть могла удостовериться в чистоте и беспристрастности производимых дознаний…»

О, сколь тернист и полон тревог жребий полицейского в столичном или большом городе! Жизнь его — не чинное шествие по устланным коврами дорожкам, но суровое странствие сквозь вихрь соблазнов, что, подобно манящим огням, таят в себе погибель.

Взятки, кумовство, стяжательство и подношения, вседозволенность властных и испорченность богатых — вот печати греха гордыни. А при этом и самому хочется быть почитаемым и успешным в жизни.

Опасности подстерегают полицейского на каждом шагу — и извне, и из того мира, коему он призван служить и который ежечасно испытывает крепость его души и твёрдость руки.

Сомнения не просто тревожили — они терзали душу капитана Сухорукова и будоражили разум, словно безжалостный вихрь, выворачивая мысли наизнанку и перепахивая сознание вдоль и поперёк. Они вторгались даже в отточенные, выверенные до запятой инструкции и протокольные требования полиции о задержании преступника, заставляя каждый шаг отзываться глухой тревогой.

Дело было не просто необычным — оно пугало своей серьёзностью. Не каждый день перед тобой встаёт задача арестовать полковника полиции, да ещё и исполняющего обязанности начальника московского уголовного сыска. В такой ситуации любая оплошность могла обернуться бедой: если Муравьёв окажется невиновен, а к его персоне отнесутся без должного уважения, можно было нажить в его лице врага на всю оставшуюся жизнь.

Ведь все знали простую, но беспощадную истину: предписания, начертанные клерками и кабинетными теоретиками от юриспруденции, существуют лишь на бумаге. А должностному лицу криминальной полиции приходится жить и действовать в реальном мире — мире живых людей, противоречивых интересов и зыбких союзов. От воли и расположения тех, кто наделён властью, напрямую зависели и карьера, и служебное положение, и любые перспективы продвижения по службе.

Адаму Адамовичу Сухорукову доподлинно было известно то, что не знали подчинённые агенты особой группы, и это касалось некоторых интимных особенностей жизни московской богемы. В русском народе давно известна пословица: «Ночная кукушка дневную завсегда перекукует».

Суть тайны была проста и неоспорима. Господин Муравьёв, кроме собственных немалых связей в московском обществе, был в весьма близких интимных отношениях с одной дамой, приличной во всём, кроме верности семейному очагу. Дама та, в свою очередь, являлась близкой компаньонкой вдовы Маргариты Оттовны Мамонтовой, достойной, но непростой женщины, весьма уважаемой в высших московских кругах.

Сия Маргарита Оттовна богатства не сколотила, хоть имела купеческое звание. Покойный муж оказался неудачливым предпринимателем и незадачливым семьянином. Благодаря отсутствию коммерческой жилки разорился и влез в большие долги. Скрываясь от преследования кредиторов за границей, пытался отыграться в рулетку в Монте-Карло, но разорился вчистую и не по-христиански покончил с собой, оставив без средств к существованию супругу и маленькую дочку Маргариту.

Но, как говорится, деньги против любви и удачи — что пенная брага супротив прозрачного самогона. Маргарита Оттовна с тех трагических пор, о которых повествовалось, состояния не нажила, однако, будучи женщиной привлекательной и умной, устроила свою судьбу весьма удачно. Она оказалась под личной благосклонной опекой обер-полицмейстера Москвы, генерала Козлова, испытывающего к ней искреннюю сердечную привязанность. Некоторые особо неуёмные злые языки поговаривали, что вторая дочка Маргариты Оттовны очень похожа на Александра Александровича Козлова.

Вот Адам Адамович мысленно и метался, примеряя жизнь к полицейским инструкциям. Тут и без Святого Писания было понятно: обидишь Муравьёва, оскорбишь излишней грубостью и недоверием — и ежели он оправится от служебных претензий, обязательно жди ответный удар.

В то же время не выполнишь приказ генерала — снимай погоны и следуй в лавку каким-нибудь приказчиком при жирном и сытом купце. Гни спину и благодари за подачки.

Куда ни кинь — кругом клин.

Адам Адамович приказчиком служить не намеревался ни при каких раскладах, так как был честолюбив и желал себе достойной карьеры, а в конце службы — полковничьих эполет с годовой пенсией из казны в 700 рублей, да ещё столько же с эмеритальной кассы министерства.

Сухоруков медленно подошёл к одной из художественных копий картины известного мастера Павла Федотова, расположенной на стене. Вроде как погрузился в раздумье о служебных делах. Как правило, строгая молчаливость начальства завсегда вызывает обширную робость в душах подчинённых.

Капитан подчёркнуто внимательно осмотрел картину. Холст относился к бытовому жанру и имел весьма сибаритское название «Завтрак аристократа». Адам Адамович прекрасно помнил, что до смерти художника полотно именовалось несколько иначе: «Не в пору гость» или «Ложный стыд».

На картине был изображён обедневший аристократ, тщательно скрывающий свой общественный и материальный упадок. Несмотря на личные неудачи, рисованный герой старался выглядеть щёголем, так как художник одел его в дорогой халат с кистями, шапочку с бухарским орнаментом, шаровары и туфли-бабуши.

На полу картинных, нарисованных апартаментов лежал ковёр с восточным рисунком и стояло модное кресло. Даже пудель кистью маэстро имел очень дорогую стрижку. Однако суть картины была в скрытом обмане окружающего общества. Не всё так, как старается внешне показать молодой человек. На столе можно заметить вывернутый наизнанку пустой кошелёк и кусок ржаного хлеба, которым завтракает герой сюжета. Раскиданные на полу игральные карты подсказывают причину разорения. Азарт — вот причина бедности.

Увидев давно знакомый сюжет, Сухоруков вдруг подумал: «Вот она, жизнь. Сегодня квартира, персидский ковер, тюбетейка, ласковый до паскудства пудель под ногами хлыщется, а завтра — гроб, сырая земля, поминки, и тот же пудель опорожнится на могилу хозяина. У собаки-то мозгов нет. Бедность сама по себе не приходит. Причиной является глупый азарт, личная слабость, ненужная честность да прочие жизненные ошибки. Одной службой Богу, Царю да Отечеству сыт не будешь».

Решение принимать всё одно было нужно. и капитан Сухоруков, как издавна заведено среди российских чиновников любого ранга, решил воплотить суррогатное решение. На его хитрый замысел, состояло оно из смеси уважения к чину и неукоснительного исполнения инструкции с возложением ответственности на циркуляры старшего начальника. Повернувшись к ожидающим подчинённым, ещё раз посмотрев на лежащего натужно дышавшего полковника Муравьёва, Адам Адамович хриплым от волнения голосом произнёс:

— Вот что, братцы! На похожую тему недавно циркуляр министра из Петербурга прислан, а там почти такой случай и описан. Виновен Муравьёв или нет, рассудит его Высокопревосходительство генерал Козлов. Мало ли что там надворный советник Тулин написал в письме, может, личная неприязнь, служебная обида или замешана какая-нибудь женщина?

Хотя, если в том предсмертном докладе правда, лучше Константину Кузьмичу не просыпаться от болезненного сна — посадят, и на всю жизнь. За такие провинности не милуют. Домой господина коллежского советника нельзя везти, там сейчас обыск проходит. Да и ежели отвезём на личную квартиру господина полковника, тогда мы действительно вроде как своевольничаем. Подобное, конечно, в нашем случае недопустимо. Но и бросать человека без медицинской помощи не с руки, не по-божески как-то подобное. Что скажете?

Подчинённые смиренно молчали, стараясь уяснить запутанный ход мыслей капитана. Только Никодим Скоров вполголоса пробурчал:

— Эх, запутал, господин начальник. Я к тебе и эдак и так, а ты ко мне ни так и ни сяк, а наперекосяк. Ничего нашему скудному умишке непонятно. Попроще бы, да, братцы?

Адам Адамович опять проглотил насмешку надзирателя, только лишь определил:

— Ежели попроще, тогда так. Вот что, Никодим Митрофанович, ты спас полковника, ты его и вези в полицейскую больницу Фёдора Гааза, что в Малом Казённом переулке. Сие учреждение находится в ведении Комитета попечительства о тюрьмах, и в нём содержатся арестанты. Если умом пораскинуть, подобное означает ту же особую изоляцию, что в Бутырском замке или в Московской исправительной тюрьме. Думаю, что генерал, если бы знал, в каком состоянии мы нашли Константина Кузьмича, одобрил бы наш поступок. Полковник Муравьёв — человек в нашем деле не последний, много лет отдал бескорыстной борьбе с преступниками и до сей поры себя ничем не запятнал. Может, и это обычный поклёп. Я по прибытии в управление постараюсь убедить Александра Александровича в нашей правоте, он человек понимающий, не самодур. — И так, да не так, и то, да не то! Сравнили вы, ваше благородие, тюрьму с больницей. По-вашему, всё едино: и хрен с хвостом, и морковь с ботвой, — дерзко рассудил Никодим Скоров, ухмыльнувшись.

— Не бурчи, хватит дерзости плести. Ещё раз говорю: оклемается полковник, оправдается, опровергнет обвинения — будет тебе благодарен по гроб жизни за своё спасение. А уж ежели посадят господина Муравьёва в тюрьму, в кандалы и на каторгу, то перед Богом заслужишь прощение грехов, — строго продолжил капитан.

— Каких же грехов? Я все посты соблюдаю, в церкви тоже бываю согласно правилам благочестия, — глуповато уточнил Скоров, явно издеваясь над начальником.

— Ты что, окаянная дурашка или тот белый пудель, что на картине намалёван? Мозгов вовсе нет? Всяких разных грехов тебе Господь сполна отпустит. За спасение человека полагается полное прощение и всяческий общелюдской почёт, — то ли серьёзно, то ли шуткой ответил Адам Адамович.

— Я вроде бы не по части охраны подозреваемых, я в сыске состою. Да и неверно это: распоряжение его высокопревосходительства генерала Козлова нарушать. А вдруг сбежит или убьёт кого? Господин полковник всё же под подозрением, — заартачился Скоров, не желая сопровождать Муравьёва, находящегося в бессознательном состоянии.

Один из агентов, видимо, желая услужить начальнику или имея зуб на бойкого Никодима Скорова, тут же вмешался:

— Правильно али неправильно, только старшим виднее. Вы, ваше благородие, всё верно делаете. В больнице и полицейский пост имеется, если что неладно сложится. А генералу можно доложить: мы по-другому не могли, лежачего же не везти на допрос, не по-христиански. Ты, Никодим Митрофанович, не артачься, исполняй, и всё на этом. Полковник — человек благородный, не отмороженный босяк и не уголовник, чтобы убегать. Он честь и чин имеет. Россия хоть и большая, да от царя некуда скрыться. Имперский розыск любого найдёт, и господин полковник о том, как никто другой, знает. Ишь, придумал: убьёт, сбежит! Как язык вывернул такое?

Сухоруков благодарно кивнул подчинённому, одобряя своевременное вмешательство в разговор, и поставил окончательную точку:

— Вот что, Скоров, болтовню отставить. Исполняй. Возьми один экипаж из двух и мчись в тюремную больницу. Думаю, справишься, риску нет. Сам останься там для надзора за полковником до особого указания. Да пусть в самую лучшую палату поместят, вниманием окружат согласно высокому чину. Мы сейчас обыск здесь учиним, поставим местного урядника за трупами надзирать, а сами в департамент последуем, к генералу. Как только доложу, так сразу тебе весточку и пришлю. Пусть господин обер-полицмейстер и решает, как далее быть!

— Кстати, а где же иностранцы, граф и графиня де Ассаб? По их же души мы сюда направлены, а их и след простыл, — удивлённо уточнил один из полицейских агентов, видимо, вспомнив суть и цель прибытия в данные апартаменты.

Сухоруков задумчиво ответил:

— Какой граф? Какая графиня? По словам покойного надворного советника Тулина, это международные преступники Павел Шпейер и Екатерина Башкирова. Создатели и бессменные лидеры банды «Червонных валетов». Жаль, что в наши руки не попались, сбежали до приезда. Каторга давно по ним плачет. Если их тут нет, то вот вам и убийцы швейцара и бесстыжего мазохитика. Дело, кажись, раскрыто прям по горячему. Отравили, придушили, а потом и сжечь хотели. История известная, опробованная и прокрученная не одним поколением бандюг. Ставишь свечи, а вокруг обливаешь маслом, чуть подальше — керосином. Когда свечи истлеют, то пламя перейдёт на ковры, а дальше, глядишь, и вся квартира или дом запылают. Преступник тем временем где-нибудь среди народа ошивается да позаметнее себя ведёт: алиби, значит, себе готовит.

Снова желая услужить начальнику и проявить себя, недосказанную мысль Сухорукова подхватил тот же подчинённый:

— Так и есть, господин капитан. Точно так, к цыганке не ходи и на гуще не гадай. Видимо, полковник намеревался задержать подлецов, а они его того, отравили. Эти господа долго жили за границей, а иностранцы издали травить умеют. Я тут недавно читал в одной газете, что у них имеются приспособления для травли неугодных, в специальных малых баллончиках. Издали пустил струю — и всё, наповал, отправил на кладбище.

Адам Адамович кивнул головой в знак согласия и продолжил:

— И ещё одна неясность имеется! Для меня — большая тайна. Я всё про донесение от Тулина думаю: правда или ложь? Сам-то господин надворный советник взорван, подтвердить свои слова не сможет, а Муравьёв, скорее всего, оклемается. Слушать будут того, кто жив, а не того, кто мёртв. Тем более нужно везти Константина Кузьмича в полицейскую больницу: как бы господин полковник вместо предателя героем не оказался.

Высказавшись, Адам Адамович ещё более строго посмотрел на агентов и особо — на поперечного надзирателя Скорова. Более не оставляя ни малейшей возможности к оспариванию своих слов, приказал:

— Никодим Митрофанович, исполнять приказ! А вы, господа, помогите, один-то Скоров такого борова, тьфу ты, господина полковника не вынесет из апартаментов. Берите уважаемого Константина Кузьмича под руки — и аккуратно в экипаж. Да смотрите, не уроните. Он потом всем нам спасибо скажет, а особливо агенту Скорову. Повнимательнее там, чтобы зеваки не узнали господина полковника, чин у него высок, да и статейки в газетах нам не нужны. За такой подрыв уважения к полиции генерал по голове не погладит.

— Довела до скудности наша баба Маша, с потолка свисает грязный хрен, а в углу белеет простокваша, — прошептал Скоров, чертыхнулся и, попросив помощи, начал поднимать массивного Муравьёва с пола.

Получилось сие действие необычайно легко, как-то само собой. Через несколько минут оказался Муравьёв с помощью агентов особой группы в служебном экипаже.

Аккуратно расположив задержанного высокого чина на сиденье и сев напротив, надзиратель приказал полицейскому извозчику везти быстро, но аккуратно в тюремную больницу, что стояла в Малом Казённом переулке.

Экипаж плавно тронулся с места, Муравьёв неспешно и незаметно приоткрыл глаза.

Его взгляд, осторожный и расчётливый, скрытый от Никодима Скорова, скользнул по убранству коляски, задержался на прямой спине кучера, затем переместился на фигуру своего конвойного, определённого судьбой.

Полковник даже на минуту не допускал мысли о поражении — воля и внутренняя энергия, которыми обладал Муравьёв, были слишком велики.

Константин Кузьмич хладнокровно анализировал ситуацию, взвешивая возможности: его разум методично искал путь к победе — пусть даже временной, но достаточной, чтобы переломить ход событий.

Ничто не могло остановить этого человека — ни кровь, ни совесть!

Глава 3 Медвежья услуга

…Из циркуляра Департамента полиции и Штаба Отдельного корпуса жандармов №147. Год 1885-й

«…Всем участковым, приставам, околоточным надзирателям и полицейским чинам города Москвы.

В последние месяцы в Москве отмечено значительное увеличение случаев бесчинств на улицах и дерзких нападений, совершаемых с явной целью ограбления. По собранным сведениям, преступления эти происходят преимущественно в поздние часы вечера и раннего утра, в отдалённых и малоосвещённых частях города, а также при проезде через пустынные места и переулки. Злоумышленники, зачастую в числе двух или более лиц, останавливают экипажи, угрожая извозчикам и пассажирам оружием либо грубой силой, отнимают деньги, драгоценности и иные ценные предметы, после чего скрываются в ближайших закоулках. В некоторых происшествиях пострадавшими оказываются почтенные граждане, дамы и даже лица духовного звания.

Сим циркуляром предписывается:

Усилить ночное патрулирование в неблагополучных частях города, особенно в Замоскворечье, Рогожской и Пресненской частях, а также вдоль окраин и у больших дорог.

Назначить дополнительные конные разъезды для объезда отдалённых улиц и переулков в поздние часы.

Обязать извозчиков немедленно сообщать в ближайшую полицейскую часть о всяком случае нападения либо подозрительном поведении лиц, подстерегающих экипажи.

Расставить в опасных местах скрытые караулы из опытных полицейских чинов для поимки злоумышленников на месте преступления.

Призывать граждан к осторожности: рекомендовать воздерживаться от позднего проезда в одиночных экипажах без особой нужды. Либо передвигаться с достаточным сопровождением. Всем чинам полиции надлежит исполнять эти распоряжения с особым усердием и бдительностью, памятуя о священном долге охранять безопасность и спокойствие жителей столицы…»

Экипаж стремительно катил по оживлённой улице. Муравьёв тайно рассматривал дорогу. Мимо мелькали фасады домов — то старинные, с резными наличниками, то новые, выкрашенные в яркие цвета. Прохожие расплывались в неясные силуэты, вывески магазинов сменяли друг друга, а тени от деревьев ритмично скользили по стенкам экипажа.

На самом деле Константин Кузьмич уже давно пришёл в сознание, почти сразу после появления полицейских на квартире. Чувствовал себя весьма плохо, однако совершенно не желал проявляться, предпочитая очень внимательно слушать болтовню чинов особой группы. Возможно, доза яда, принятая за чаепитием, не подействовала на массивное тело полицейского, а может, и не яд то был вовсе, а большая доза неизвестного снотворного.

Редкий бандит рискнёт сопроводить в иной мир полицейский чин. Ибо после, чтобы больше таких мыслей даже не было ни у одного злоумышленника, будет делом чести каждого стража порядка найти виновного и наказать любого причастного к подобному вопиющему преступлению. Это знал всякий и каждый в криминальном сообществе Москвы. Но иногда бывает, что какой-нибудь первоходок от глупости, страху или ещё по какой-нибудь душевной причине способен взять грех — погубить чужую жизнь.

Пока полицейские осматривали комнату за комнатой, делая выводы о случившемся, полковник, лёжа на полу, изображая человека, потерявшего сознание, мучительно искал выход из сложного положения, в котором оказался волей случая и личных неуёмных амбиций.

И сейчас, в дороге, время ещё имелось: от Большого Кисельного до Малого Казённого переулка, где стояла тюремная больница, было без малого шесть вёрст. С учётом улиц, полных экипажей и снующих по всяким делам горожан, до нужного места они могли приехать не раньше, как через час с четвертью.

Вначале Константин Кузьмич решил предстать перед обер-полицмейстером Москвы, генералом Козловым в попытке оправдаться. Ему, достаточно опытному полицейскому, было понятно, что после письма сыщика Тулина обер-полицмейстеру дни его карьеры сочтены. Начнутся проверки, найдутся недоброжелатели, конечно же, выявятся нарушения. Но служба — не самое главное. Важнее вольготное житьё и деньги, без которых счастливая и сытая жизнь никак не сложится.

Как он слышал, в кабинете проходил обыск, и там могли найти некоторые компрометирующие бумаги. Но на судебное дело, а уж тем более на каторгу подобное никак не тянуло.

Однако не всё было потеряно, совсем не всё. Константин Кузьмич мог, используя связи и взятки нужным людям, легко повернуть вспять многое, уйти в отставку и сохранить свободу, очернив мёртвого Тулина и открестившись от обвинений. Имелся и выход на самого обер-полицмейстера генерала Козлова. Беседа с невенчанной женой генерала, Маргаритой Оттовной Мамонтовой, могла изменить взгляд генерала на данную ситуацию в более благую сторону.

Экипаж двигался в Малый Казённый переулок, и Муравьёв всё больше и больше склонялся к тому, что необходимо следовать по течению и попытаться оправдаться. Будучи профессиональным полицейским, полковник тщательно вспоминал последние события, воспроизводя их в памяти до мельчайших деталей.

Константин Кузьмич чётко понимал, что его, Павла Шпейера и Екатерину Башкирову пыталась отравить та самая девка, что подавала чай. Якобы княгиня Мария Долгорукова, как представили ему при встрече эту девицу. Значит, девка погубила и швейцара, придушила подушкой какого-то молодого человека, видимо, своего любовника, чтобы он не мешался ей под ногами. А суть всё одна — жадность и желание обогащения. Девка явно приложила руку к краже чёрного алмаза «Слеза Денгдита», благополучно ускользнув от Муравьёва и хорошенько надув пару авантюристов — Шпейера и Башкирову. По сути произошедшего было всё понятно. Только вот два вопроса мучили полковника.

Первый — почему его не отравили, а всего лишь усыпили. И второй — где Шпейер и Башкирова. С одной стороны, он понимал, что сейчас главное — опровергнуть подозрения и оправдаться, а с другой — его мучила жадность. Алмаз стоил огромных денег и при грамотной реализации мог позволить ему жить безбедно до окончания жизни.

Так и не найдя ответа, Константин Кузьмич горько вздохнул, вдруг открыл глаза, сел поровнее и основательнее, после внимательно и строго посмотрел на агента, сидящего рядом.

— Ваше высокоблагородие, очнулись! Слава богу! А я вас в полицейскую больницу доставляю, приказ от капитана Сухорукова, — только и промямлил Никодим Скоров.

В присутствии столь высокого чина наглость надзирателя улетучилась мгновенно. Он стал послушным, внимательным и весьма уважительным.

— Как звать-величать? — строго прохрипел полковник.

Надзиратель, вытаращив глаза и попытавшись прямо в коляске вытянуться во фрунт, бодро и зычно представился:

— Никодим Митрофанович Скоров, полицейский надзиратель особой группы полицейского департамента Москвы. Доставляю вашу милость в больницу, а также приставлен для наблюдения и помощи.

Муравьёв вначале хотел как-то ответить, дабы поблагодарить за внимание к своей особе, что-то уточнить, хотя прекрасно слышал все разговоры в апартаментах и после. Но тут коляска поравнялась с бойким мальчонкой-газетчиком, размахивающим печатным листком и орущим на всю улицу:

— Вниманию достопочтенной публики, жадной до правдивых известий! Спешите, спешите, пока листы ещё теплы от типографских прессов, приобрести свежий номер «Московского листка» — единственного издания, коему ведомо всё, что творится в древней столице! Небывалое событие, от коего кровь стынет в жилах, потрясло первопрестольную! Надворный советник Евграф Тулин, чиновник по особым поручениям уголовного сыска, чьё имя давно известно усердием и проницательностью, едва не пал жертвой злодейского умысла! Страшный взрыв, подобный грому небесному, прогремел в стенах кофейни «СЛАДКIЙ КОРЖЪ», где господин Тулин имел обыкновение коротать часы досуга. Стены дрогнули, стёкла разлетелись вдребезги, мебель обратилась в щепы, а посетители в ужасе разбежались кто куда. И среди этого хаоса, посреди клубов едкого дыма и обломков чудом уцелел сам надворный советник — будто сама судьба хранила его для новых подвигов на благо Отечества!

Газетчик, не обращая внимания на коляску, перебежал перед самой мордой коня на другую сторону улицы и вновь что есть силы заорал, привлекая публику:

— Кто дерзнул поднять преступную руку на служителя закона? Что таится за сим гнусным покушением — личная месть, происки злоумышленников или заговор, грозящий спокойствию всей древней столицы? Вопросы эти терзают умы горожан, и лишь «Московский листок» дерзнёт дать на них ответ! Подробности, свидетельства очевидцев, описание разрушений и первые догадки сыскной полиции — исключительно на страницах нашего издания! Не упустите случая узнать истину прежде других! Спешите в киоски и к разносчикам! Номер расходится с небывалой быстротой!

Константина Кузьмича передёрнуло, сердце забилось в груди, сознание отказывалось верить, что этот человек уцелел. Он был врагом для Муравьёва, и его спасение сулило большие неприятности. Полковник откинулся на сиденье и замер в раздумьях. Подобный поворот судьбы многое осложнял.

— Ваше высокоблагородие, смотрю: опять плоховато вам. Вон как побелели. Потерпите, скоро уже и Малый Казённый, а там дохтора, пилюли. Помогут, поди, уж будьте покойны, — проговорил надзиратель Скоров.

Муравьёв на мгновение задумался, пытаясь разгадать интонацию полицейского: звучало ли в этих словах искреннее сочувствие, или таилась едва уловимая, холодная издёвка. Но в ту минуту разгадывать намерения младшего чина не имело смысла. Имелись мысли и поважнее.

Экипаж неспешно катился по городским улицам, следуя своим путём. Муравьёв хранил молчание, и лишь его пристальный, хмурый взгляд скользил по домам, мостовым улиц, столбам, театральным будкам и прохожим, спешащим по своим делам.

Константин Кузьмич тем временем напряжённо искал хоть какую-то лазейку, способную вывести из тупика, — и в этот самый миг случилось нечто внезапное, словно резкий поворот судьбы: событие, в одночасье перекроившее весь дальнейший ход дел. На одной из глухих улиц, близ самого Малого Казённого переулка, где коляска принуждена была замедлить ход, внезапно навстречу полицейскому экипажу выскочил неизвестный налётчик с мешком, надетым на голову, имевшим прорезанные отверстия для глаз. Ни торговка пирожками, ни праздношатающийся прохожий, ни дворник восточной внешности, подметавший мостовую, — ничто не остановило дерзкого бандита. Ловким движением он ухватился за упряжь коней и остановил коляску. В тот же миг, словно по немому уговору, с обеих сторон экипажа на надзирателя Скорова и полицейского кучера набросились ещё двое злодеев, также со скрытыми лицами. Надзиратель Скоров, человек бывалый и не из робкого десятка, успел лишь обернуться, как дюжий мужик оказался возле него и мощным рывком стащил его с подножки экипажа прямо на мостовую. Вслед за ним, не успев и вскрикнуть, полетел на камни и полицейский кучер. Его второй злодей, ростом пониже, но не менее ловкий, ухватил за ворот и сдёрнул с козел одним махом.

Оба стража порядка едва успели подняться на ноги, как на них обрушились жестокие удары. Злодеи втроём били кулаками и сапогами, не давая опомниться, пресекая всякое сопротивление.

Никодим Скоров попытался было выхватить из кобуры револьвер, но тот же самый дюжий мужик, заметив это движение, с размаху ударил его в висок кастетом — и надзиратель, застонав, вновь повалился на мостовую, едва успев подставить руку, пытаясь смягчить удар. Впрочем, такая уловка ему нисколько не помогла.

Бандит на мгновение замер, глядя на распростёртого надзирателя, затем резко отвёл руку назад — и, не колеблясь ни секунды, с силой всадил заточку прямо под сердце жертвы,

При этом характерно закусив губу до крови и издав приметный громкий выдох.

Надзиратель начал судорожно извиваться, кашляя и разбрызгивая кровь по мостовой.

Не теряя ни мгновения, опять тот же злодей подскочил к лежащему неподалёку полицейскому кучеру. Бедняга, ещё не пришедший в себя после падения, попытался отползти в сторону, но убийца настиг его в два шага. Тот же холодный блеск стали, тот же резкий взмах руки, тот же характерный выдох — и заточка вошла уже в грудь кучера.

Служащий вскрикнул коротко, жалобно, словно ребёнок, и тут же умолк навеки, раскинув руки на холодных камнях мостовой.

На улице воцарилась мёртвая тишина, столь глубокая и гнетущая, что, казалось, сам воздух сгустился от ужаса. Лишь где-то вдали, за рядами домов, слышался отдалённый лай собаки, почуявшей беду, да поскрипывал на ветру старый фонарь, раскачиваясь на ржавом крюке. Звук этот, обычно привычный и почти незаметный, теперь отзывался каким-то зловещим предзнаменованием.

Дворник, тот самый, что ещё минуту назад деловито подметал мостовую, теперь исчез из виду. То ли юркнул за угол ближайшего дома, притаившись в тени, то ли, преодолев страх, бросился за городовым — звать помощь. Однако свисток, висевший у него на шее на кожаном шнурке, так и остался безмолвным: скорее всего, хитрый старик немного выжидал, опасался подать сигнал, боясь привлечь к себе внимание злодеев.

Торговка выпечкой, доселе бойко зазывавшая прохожих, теперь, потеряв сознание от страха, лежала без чувств прямо на мостовой, раскинув руки. Перед ней, рассыпавшись по камням, валялись пирожки — горячие ещё, с румяной корочкой, — но теперь никому не нужные. Кое-где на них уже успели сесть мухи, а один пирожок подкатился почти к самому краю тротуара, словно пытаясь скрыться прочь от этого страшного места.

Праздно гуляющий мужчина, что недавно неторопливо прохаживался вдоль улицы, немедленно ретировался, едва лишь до него донеслись первые звуки борьбы и крики. Сперва он замер на месте, широко раскрыв глаза и прижав руку к груди, затем, не в силах более выносить страшного зрелища, круто повернулся и почти бегом устремился прочь. Его шаги сперва звучали торопливо и неровно, потом, отойдя на безопасное расстояние, он замедлил шаг, но всё равно продолжал оглядываться через плечо, пока совсем не скрылся за поворотом.

— Вот вам, Константин Кузьмич, и покер-игра. Первые игроки на вылет. Тикаем! — резко проговорил человек, убивший двух служащих полиции, тут же приподняв мешок с дырками для глаз.

Изумлённому Муравьёву предстал Фёдор Губов, давний компаньон по криминальным делам. Константин Кузьмич в своё время спас его от неминуемой каторги, после принял на должность в полицию и с тех пор доверял ему как себе. Они были связаны единой верёвкой, совершив вместе не одно преступление.

— Когда вы в эти апартаменты отправились, что в Большом Кисельном, я вслед последовал. Остался на улице, вблизи. Потом, заждавшись вашу милость, хотел уже тоже подняться в квартиру. Но, смотрю, полицейские из особой группы пожаловали. Опять ожидающе томился, ну а после рядом был, когда вас из апартаментов вели под руки. Разговор про тюремную больницу слышал. К удаче, при мне двое подручных имелось. Мы обогнали экипаж и подготовились. Чуйка у меня сработала, сумел рассчитать, каким путём держаться будете, — пояснил Губов.

Муравьёв внимательно посмотрел на двух босяков, испуганно дрожащих и тщательно избегающих смотреть на умирающих полицейских. Их первичная смелость испарилась, как только Губов лишил жизни двух служителей порядка. Одно дело — избить человека, а другое — убить почём зря.

— Это наши парни, свои в доску — на слово можно положиться, не подведут. Правда, на мокром деле нынче впервой — руки ещё не привыкли к лихому ремеслу, сердце, поди, колотится, как у жеребца в галопе. Да ничего, обвыкнутся под доглядом, дело своё узнают, нюх на опасность набьют. Мы их хорошему делу обучим — не тому, что в книжках пишут, а настоящему, чтоб и себя не подставить, и долю не упустить. Тот, что коляску остановил, — Бес, а тот, что кучера на камни бросил, — Раззява. Всё, тикать нужно, неровен час — городовой появится, свидетели же были. Сейчас очухаются и завопят на всю улицу, — отрезал Губов, сплюнув на мостовую.

Выбор был сделан. Бывает, что судьба не даёт права решения и определения поступков, вовлекая человека в лабиринт событий, не имеющих выхода.

Константин Кузьмич когда-то создал из вора и убийцы Губова настоящего оборотня, аж старшего полицейского надзирателя, предоставив высокие права и полномочия. А теперь этот бывалый преступник под личиной служителя закона без спросу и одобрения решил спасти его, но на самом деле топил в зыбкую криминальную трясину жизни.

Теперь Константину Кузьмичу уже никак не отвертеться от своих прегрешений. Даже если попытаться схватить убийцу и вызвать полицию, ничего не выйдет: Губов не дастся ему в руки. А если и удастся скрутить его с чьей-нибудь помощью, он тут же на допросе расскажет об их общих криминальных делах.

Прошлая салонная, чиновничья жизнь даже не уходила от Константина Кузьмича, а быстро убегала, растворяясь в хаосе неожиданных событий. Полковник мысленно попрощался со своим чином, общественным положением, знакомствами и связями, милой и верной любовницей, на которую имел виды.

Но и на такой виток событий у него было припасено всё необходимое: снятый домик на окраине Москвы, запас денег, паспорта на разные фамилии и отличный набор для изменения внешности, не хуже тех, что имелись в гримёрках Большого и Малого театров.

Цель определилась — в ближайшие месяцы найти чёрный алмаз, собрать ещё деньжат и покинуть гостеприимную Россию на вечные времена, может, в туречину или во Францию, к лягушатникам.

— Константин Кузьмич, ваше бродие, тикать надобно. С минуту на минуту городовой пожалует, — жёстко напомнил Губов, облизнув сухие от волнения губы.

Словно в подтверждение его слов, где-то вдалеке, на соседней улице, прозвенела резкая трель полицейского свистка — им созывали дворников из ближайших домов. Выходило, что кто-то из сбежавших свидетелей всё-таки успел подать сигнал в полицию.

Муравьёв не ответил, посмотрел на извивающегося в предсмертных судорогах и брызгающего кровью надзирателя Скорова и почему-то вспомнил, как тот грубо и с наслаждением бил его по щекам. Константин Кузьмич презрительно ухмыльнулся и плюнул в сторону умирающего.

Бывший полковник никогда никому и ничего не прощал…

Тем же вечером, находясь в скромном домике, что был расположен на одной из окраин Москвы, распивая с Губовым штоф водки и празднуя побег, он читал бульварную газету:

«…Сенсация! Кровавое нападение на полицейский экипаж в сердце Москвы! Читай скорей, почтенный читатель, и трепещи от ужаса — неслыханное злодеяние свершилось средь бела дня в нашем богоспасаемом граде!

По достоверным сведениям, полученным от очевидцев и служителей порядка, сего дня неподалёку от Малого Казённого переулка — места, и прежде слывшего не вполне благонадёжным, — произошло дерзкое нападение на особый экипаж полицейского учреждения.

Экипаж сей, по всей видимости, исполнял поручение чрезвычайной важности: быть может, вёз он особо опасного арестанта, закованного в тяжёлые цепи, а быть может — драгоценные документы государственной значимости, кои могли бы перевернуть судьбы империи! Точная цель следования пока остаётся тайной для широкой публики, однако сам факт нападения на служителей закона свидетельствует о небывалой дерзости злоумышленников, осмелившихся бросить вызов устоям!

По предварительным данным, со слов героического мужчины, оказавшегося неподалёку, нападавших было пятеро — люди мрачного вида, одетые в тёмные одежды, явно намеревавшиеся учинить разбой. Лица их были частично скрыты шарфами, а в руках сверкали ножи и пистолеты.

Два доблестных стража порядка, находившиеся при исполнении обязанностей, не дрогнули перед лицом опасности. С мужеством, достойным древних героев, они вступили в неравную схватку с шайкой неведомых злодеев. Воздух огласился выстрелами, звон клинков смешался с криками и проклятиями — поистине картина, способная заставить содрогнуться даже видавшего виды человека!

Однако отвага полицейских и, быть может, внезапное появление случайного прохожего заставили негодяев обратиться в бегство. Преследование продолжалось несколько кварталов, но злоумышленникам удалось скрыться в лабиринте узких переулков. По словам очевидца, один из полицейских получил ранение в плечо, но не покинул поля боя, продолжая отважно отражать натиск бандитов. А может, оба и убиты, дело специально покрыто тайной.

Сейчас вся московская полиция поднята на ноги. Сыскные агенты рыщут по злачным местам — кабакам, ночлежкам и притонам, где обычно скрываются подобные субъекты. Улицы патрулируются усиленными нарядами, а квартальные надзиратели опрашивают свидетелей в надежде добыть новые сведения. Город взволнован. Благонамеренные граждане пересказывают друг другу подробности происшествия, добавляя всё новые и новые жуткие детали. Кто эти злодеи? Что было их истинной целью? И не последует ли новых нападений?

Редакция нашего издания будет следить за развитием событий и незамедлительно сообщит вам о любых новостях. Оставайтесь с нами — и вы узнаете правду первыми…»

Губов в тот вечер, хорошенько употребив горячительного, позволил себе излишнюю дерзость. Лицо бывшего старшего надзирателя, обычно сдержанное, словно скованное прежней полицейской выправкой, нынче раскраснелось, глаза блестели нехорошим, азартным огнём. Впервые за всё время их скользкого союза с Муравьёвым он позволил себе хлебнуть водки столько, что язык развязался, а осторожность ушла куда-то в пятки.

Муравьёв, этот важный полковник с повадками хищника, тоже не отставал — опрокинул не один стакан, и с каждым новым глотком его надменная стать будто оседала. Дождавшись, когда хмель хорошенько возьмёт полковника, Губов подался вперёд, упёр локти в липкий стол и хрипло, но твёрдо бросил:

— Я вот что скажу, ваш бродь. Хватит играть в господина и слугу. Теперь мы квиты. Всё, что добудем, — будем делить ровно пополам. Потому как теперича я у вас не служу! Не надзиратель я более и не цепной пёс. Теперь каждый из нас служит друг другу — плечо к плечу, нож к ножу. Такая правда, без прикрас! Я же понимаю, вы неспроста на такой шаг пошли, может, конечно, и я вас подтолкнул. Только сдаётся мне, что замешана тут хорошая деньга. Вы уж и обо мне подумайте. А иначе дорожки наши, неровен час, разойдутся. Хорошо, если по совести раздвоятся, а то всякое бывает.

В словах Губова звучала не просто дерзость — в них слышался окончательный разрыв с прошлым. Бывший полицейский сбрасывал с себя личины почитания старшего и служения закону, словно старое потрёпанное пальто, и примерял на себя новую роль — равного в новом, очень опасном и кровавом деле.

И в ту минуту даже Муравьёв, привыкший повелевать, понял: перед ним больше не подчинённый, а хитрый и бессовестный партнёр, с которым придётся отныне считаться. Тут бывший полковник, стиснув зубы так, что на скулах вздулись жилы, поймал себя на мысли: раз иного выхода пока не видать, надо обернуть эту грязь себе на пользу. Он вдруг подумал: «Неплохо бы, пока другого выхода нет, приблизить к себе одного из тех босяков, что крутились в том налёте, — дать ему немного деньжат. Да не просто так, а с умом: приставить к Фёдору: пусть по возможности ходит за ним тенью, примечает каждый шаг.

За отдельную плату, разумеется, — чтобы глаза у парня горели не от удали, а от серебра. Хоть вон Раззяву, неплохо он кучера о мостовую хряпнул, хотя погоняло-то совсем пустое».

Глава 4 Похотливая итальянка

…Из Свода законов Российской Империи. Положение о въезде иностранных подданных на территорию Империи. Год 1885-й

«…Иностранные подданные пользуются правом свободного въезда в пределы Российской державы — но лишь при условии надлежащего документального оформления сего права. Для пропуска в Империю иностранец обязан быть снабжён паспортом, выданным российскими посольствами, миссиями либо консульствами, пребывающими при иностранных державах.

Без сего документа пересечение рубежей Отечества не допускается.

Однако выдача означенных паспортов не производится в ряде строго оговорённых случаев:

а) лицам, коим самим правительством поимённо воспрещён въезд на территорию Империи — и чьи имена внесены в особые списки, хранимые в надлежащих ведомствах;

б) лицам, в отношении коих посольства, миссии и консульства, располагая собственными сведениями, имеют основательную причину признавать их неблагонадёжными — то есть могущими угрожать спокойствию государства или интересам общественного порядка;

в) представителям отдельных категорий странствующих людей: цыганам, шарманщикам, разносчикам аптечных материалов, гипсовых фигур и иным лицам, ведущим бродячий образ жизни и не имеющим постоянного занятия — иначе говоря, людям праздношатающимся, чьё пребывание в Империи не сопряжено с полезной деятельностью…»

После того как в начале XIX века многострадальную московскую речку Неглинку окончательно заключили в коллектор, засыпали грунтом и сверху замостили для проезда транспорта, появились новые возможности создания в центре Москвы строений высокой архитектуры. Так, в 1860 году на углу Театрального проезда и Неглинной улицы возвели четырёхэтажное красивое здание гостиницы «Дюссо», очаровывающее массивной лепниной, балкончиками и скруглённым угловым эркером.

Всем своим видом солидное строение свидетельствовало об особом положении в обществе проживающих в нём клиентов. С самого начала существования гостиница могла похвастаться знаменитыми и необычными гостями, притягивала городские богемные сплетни, различные мистические слухи и сально-постельные салонные истории.

Когда-то здесь гостил омский политический каторжанин и прапорщик Сибирского линейного батальона, а в последующем — удачливый и известный писатель Фёдор Михайлович Достоевский с супругой Анной Григорьевной. Злые языки судачили, что все вольнолюбивые принципы сочинителя быстро испарились, как только подуло тюремным ветром и он стал политическим заключённым. Поэтому через некоторое время осуждённый военным судом господин Достоевский изменил своё мнение о государственном устройстве России, ранее казавшемся ему весьма неправильным, и написал добрые верноподданнические строки, посвящённые царской семье, отчего был прощён с позволением вернуться в светское общество.

Как известно, сплетни — дело паскудное и совершенно неблагородное, но забавное для многих. Умные же люди, живущие с пользой для отечества и народа, были рады тому, что столь достойный человек и талантливый писатель избавил своё сознание от революционно-террористической гадости и чепухи, на время поработившей его душу.

Проживал в номерах и известный писатель граф Лев Николаевич Толстой. Вездесущие московские богемные сплетники поговаривали, что Лев Николаевич, посещая ресторан «Дюссо», оплачивал огромные счета. Однако, кроме досужей болтовни, точных утверждений в столь неуёмной расточительности не имелось. Сам писатель о подобном не заявлял, хотя, как известно, все господа сочинители склонны к излишнему хвастовству и приукрашиванию собственных похождений.

Шутки ради можно добавить, что с 1873 года, после выхода романа «Анна Каренина», в номерах «Дюссо» «навечно и безвыездно поселились» придуманные герои этой книги: помещик Константин Дмитриевич Лёвин и граф Вронский, любовник очаровательной Анны Карениной, с лёгкой руки тульского писателя ставшие вечными клиентами заведения.

Гостили здесь и многие другие известные граждане России, члены императорской фамилии, генералы, высокие гражданские чины. В том числе имел честь неоднократно проживать известный всему миру герой Балканской войны, генерал Михаил Дмитриевич Скобелев. В последний свой путь он отправился из апартаментов заведения.

История трагедии такова. В один из дней своего пребывания в Москве генерал по привычке остановился в «Дюссо». Затем наведался в гостиницу «Англия», что располагалась неподалёку. Там, по версии следствия, был отравлен во время отдыха в кругу близких знакомых, в том числе весёлого и слегка безответственного женского пола.

По этому поводу говорили разное. Некоторые бульварные издания сообщали о германском и британском следе в сей неприятной истории. Ходили навязчивые слухи, что Скобелев замышлял арестовать Государя и заставить подписать конституцию, в связи с этим и потерял жизнь.

Европейские газетёнки писали о связи генерала с нигилистами, последователями философии отрицания консервативных общепринятых ценностей и идеалов.

Многое происходило вокруг известной фигуры генерала, но факт остаётся фактом: трагическое событие наступило во время проживания в «Дюссо».

Не забывали модную гостиницу с первоклассным рестораном и иностранные гости Москвы. Портье, швейцары, горничные и даже кучера, предоставлявшие услуги на этой улице, ради антуража и выручки сносно разговаривали на французском. Официанты знали не только родной язык любителей лягушек и улиток, но и прислуживали во фраках. В холле и других общественных помещениях всегда пахло благовониями и французским парфюмом. Днём играла живая музыка, вечерами исполняли романсы известные певицы из дорого оплачиваемых. Иногда присутствовали и цыгане, но только из самых лучших. К примеру, Соколовский хор, основанный ещё графом Алексеем Орловым-Чесменским в 1774 году. После смерти своего создателя, первого цыганского хормейстера Григория Соколова, этой капеллой руководил певец, композитор и гитарист Николай Иванович Шишкин, унаследовавший и родовую гитару Соколовых.

В гостинице имелась давняя, необычная традиция. Фамилии и титулы проживающих на текущий день были расписаны на большой, в человеческий рост, специальной меловой доске, дабы подчеркнуть особый статус заведения. Конечно, некоторым жильцам такая демонстрация места пребывания и попытка проявить интерес к личной жизни не нравилась. Однако большинству — наоборот. Тщеславие — хоть и грех, но очень популярный среди смертных.

Летом 1886 года в номерах гостиницы, как обычно, проживало более пятидесяти достойных граждан империи, наслаждавшихся комфортом заведения и своим общественным статусом. Под номером двенадцать на меловой доске числился господин Николай Ипполитович Неведомский, ничем не примечательный рязанский помещик, а под цифрой тринадцать — синьора Эвсаапия де Палладино, важная итальянская госпожа.

Хозяева этих достойных фамилий заехали в гостиницу практически одновременно и прошли процедуру заселения у одного и того же благовидного и напыщенного от важности портье, с разрывом друг от друга всего лишь в половину часа. Иностранка предъявила совершенно новенький, ещё пахнувший типографской краской паспорт от российского посольства в Королевстве Италия, с отметкой, дающей право проживать на территории России в течение одного года, что было весьма достойно. Подобный срок пребывания в чужой стране сам собой, совершенно недвусмысленно свидетельствовал за даму и подчёркивал, что гостья никакого отношения к праздношатающимся иностранным подданным не имеет, по пункту b) «Положения о въезде иностранных подданных на территорию Империи» не проходит.

Цель прибытия дамы, изложенная мелким, но очень красивым почерком в карточке гостьи, обозначалась всего тремя предложениями: «Духовное совершенствование. Познание нравов жизни в Москве. Изучение широкой русской души».

Мужчина указал смыслом визита изучение племенного коневодства на местных заводах. Ничего особенного в этом, конечно, не было, за исключением одного занятного совпадения с будущими блудливыми и греховными последствиями.

Вечером того же дня вышеназванные гости гостиницы спустились в местный шикарный ресторан. Там в огромном зале совершенно случайно, как могло показаться неискушённому обывателю, вдруг расположились за столиками друг напротив друга. Первым прибыл рязанский помещик, мужчина лет сорока, со строгим лицом, небольшими усами и бородкой-«эспаньолкой». Господин немного сутулился, но однозначно в прошлом имел военную выправку, с некоторой долей уверенности напоминающую гвардейскую. Высокомерие и непринуждённая горделивость в поведении указывали на хорошее происхождение или большие капиталы.

Взгляд помещика казался пронзительным и властным, хотя, если присмотреться, можно было увидеть в его глазах определённое волнение, насторожённость и недоверчивость. Так обычно бывает у людей, скрывающих некую тайну и беспокоящихся, чтобы она не стала достоянием общественности.

Впрочем, подобное состояние описываемого господина не вызывало удивления у окружающих, занятых сплетнями, похабными анекдотами, нравоучительными беседами, наконец ресторанными блюдами и вином. Посетителям развлекательных заведений, как правило, всё равно до переживаний друг друга. Так и тут каждый был предоставлен сам себе. Скорее всего, любой присутствующий в ресторане, если бы отвлёкся от бесед и подаваемых блюд, в отношении данного господина допустил бы единственный уместный вывод: «Явно удачливый помещик. Отставной военный, вернувшийся в деревню после бурной офицерской молодости в столицах, к тому же имеющий доходы, коль позволяет себе гостиницу и ресторан „Дюссо“. Молодец!»

Дама, по виду лет около тридцати, а может, чуть более, прибыла через четверть часа после вышеописанного помещика. Внешне итальянка не относилась к красавицам, однако вызывала острый интерес у противоположного пола. Такой вывод можно было сделать, если подсчитать, сколько мужских глаз устремилось навстречу, когда её фигура появилась в дверях ресторации. Походка иностранки выдавала в ней женщину избалованную, привыкшую к избыточному почитанию, может, к театральной сцене, обществу поклонников или постоянному вниманию достойных и богатых мужчин.

Рост гостьи соответствовал среднему стандарту. Чёрные волосы были исключительно аккуратно уложены под изящной шляпкой. Высокий лоб говорил об уме и смелости. Карие сияющие, бесконечно радостные бархатные глаза очаровывали мужскую публику назло многим дамам, присутствующим в зале. Аккуратный носик, две родинки — одна на правой щеке, а вторая чуть выше подбородка, тонкие притягательные губы делали черты дамы весьма задорными и необычными. Со стороны могло показаться, что она очень рада всему, что находится вокруг, настолько позитивным являлось выражение лица. Удивительно тонкие, музыкальные пальчики играли с аккуратной женской сумочкой, заставляя мужчин опускать глаза на стройную талию весьма приятной дамы и ниже.

Гостья была в шикарном вечернем платье, очень сильно напоминающем наряды высокородных дам из окружения императрицы. Многие из женщин, присутствующих в этот день в ресторане, признали в её одежде стиль модного и дорогого английского кутюрье Чарльза Фредерика Уорта. Как правило, он ежегодно баловал своими коллекциями все царские дома Европы, в том числе и Россию.

Войдя в ресторан, итальянка совершенно безо всякого стеснения осмотрела зал, особо обратила внимание на мужчин, находящихся без женщин, заставив их тут же подтянуться. Затем взгляд дамы остановился на одном из присутствующих, том самом рязанском помещике, о котором было сказано ранее. Он сидел один, явно скучая, а напротив располагался свободный столик.

Чем деревенщина понравился иностранной госпоже, в дальнейшем так никто и не понял. Синьора Эвсаапия де Палладино направилась именно за этот свободный столик и села напротив, глаза в глаза с господином из Рязанской губернии.

Вскоре помещик и итальянка сделали самостоятельные заказы, не обращая внимания друг на друга, однако через четверть часа вдруг как-то очень спонтанно и неожиданно познакомились. Произошло сие действие с лёгкой руки и благодаря смелости господина, прибывшего с рязанской земли. Он заказал даме коробочку изысканных конфет «Жоржъ Борманъ» из самого дорогого шоколада, что имелся в ресторации.

На глазах удивлённых официантов и некоторых зевак из зала мужчина встал и, не обращая внимания на публику, смело пересел за столик к иностранной путешественнице. Пара начала дружески беседовать, а после и вообще откровенно флиртовать. Как оказалось, ломаного русского языка итальянской даме было достаточно, для того чтобы свести рязанского мужчину с ума, хотя вскоре оба перешли на французский и, видимо, прекрасно понимали друг друга. Затем, пренебрегая нравами, необычные гости уважаемой гостиницы продолжили знакомство в дорогом трёхкомнатном номере итальянской мадам.

Апартаменты такого уровня стоили двадцать пять рублей в сутки. Столь презентабельные номера неизменно вызывали восхищение количеством зеркал, непринуждённым стилем модной мебели, отделкой стен, качеством паркета, изяществом пошива штор. Но главное — поражали удобствами. Например, наличием редкого по тем временам современного клозета и ванной комнаты.

После того вечера в ресторане гостиницы рязанский помещик и итальянка из апартаментов не выходили аж полных три дня. Носа не показывая, заказывали еду и напитки прямо к себе в номер. Дорогое шампанское, выдержанные французские вина, корзиночки с салатами и икрой на масле, картофельные лодочки и кораблики с креветками, закуска из яиц и анчоусов, флан с почками, персиковый торт, мандариновое суфле и многое другое составляло меню этой международной пары, в один миг покорённой шаловливым и похотливым Купидоном. Только на вина они тратили по двадцать рублей в день, не говоря о прочих изысках кухни. Ещё пять рублей уходило на чаевые, на которых помещик не экономил. Видимо, доход от разведения рязанских коней и прочей живности был весьма хорошим.

Весь персонал гостиницы в кулуарах обсуждал откровенную и стремительную победу на постельном поприще нашего природного красавца, рязанского помещика-мужлана над заграничной особой, жгучей и знойной итальянской штучкой. Одна из горничных, владевшая французским, подогрела злословия в «постельных тонах». Любопытная девица, убираясь в номере, стала невольной свидетельницей общения между итальянкой и рязанским дворянином.

С блаженным выражением лица эта девица рассказала весьма благодарным слушателям сальные сплетни. По словам горничной, мужчина называл иноземную синьору ma puce и ma poule, что в переводе означало «моя блошка» и «моя курочка». А она его именовала mon еlеphant или mon aimé еlеphant, то есть «мой слоник» или «мой любимый слоник».

Горничные, швейцары, повара, официанты и кучера, приписанные к гостинице, просто млели от обращения постояльцев друг к другу. Этот удивительный гостиничный блуд начал обрастать слухами, предположениями и всевозможными домыслами. Вскоре история дополнилась пикантными подробностями строения «ваньки-встаньки» периферийного помещика. Его рязанское мужское «достоинство» превозносили и сравнивали с подобным органом у коней в той же местности, не находя особых различий по длине и толщине. Не обошлось и без сальных предположений особой похоти знойных итальянок и загадочном строении их органов сладострастия.

Обсуждали все, кто так или иначе стал свидетелем необычного любовного происшествия. Управляющий гостиницей за стаканом вина в своём кабинете под громкий хохот друзей выдавал очередную скабрёзность о синьорах и сеньоритах из страны, весьма похожей на женский сапожок. Болтали официанты, предлагая столик, за которым познакомилась эта необычная пара, дневным и вечерним клиентам за особую плату. При этом вымогая дополнительные чаевые за секретный и непристойный рассказ об эпизодах тайной любви русского помещика и итальянки. Сплетничали швейцары в часы отдыха в кругу семьи и приятелей. Гостиничные кучера неустанно забавляли клиентов подробностями этой внезапной страсти деревенского помещика и модной штучки из Италии. Как показала реальность, подданство различным государствам совсем не помеха зажигательному и весёлому разврату.

— Прекрасно! Не только в Италии присутствует горячая кровь, но и в Москве её достаточно. Мы хоть и медленно запрягаем, зато ездим быстро, — поговаривали господа в курительных комнатах, тайно обсуждая пикантную ситуацию.

Необычный, бульварно-скандальный сюжет разделил на целую неделю многие московские семьи, посеяв непонимание и холодность в отношениях. Эта история в некоторых гламурных и политических салонах затмила даже высочайшую новость, распространявшуюся по огромной России со скоростью полёта птицы.

Все газеты крупных городов в день заезда итальянской синьоры в гостиницу «Дюссо» трубили о фабричном законе, существенно подрывавшем кошельки и благополучие богатых промышленников. В этом положении «О надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих» вводились многие новые принципы, на радость простого человека. К примеру, запрещалось увольнять ранее чем через две недели после предупреждения, расплачиваться с рабочими хлебом, керосином, солью, водкой и иными товарами, а также брать с рабочих проценты за деньги, выданные им в долг, и многое другое для пользы трудового жителя империи.

Пока фабриканты и владельцы мануфактур подсчитывали убытки, их жёны мечтали о другом идеале — о «рязанском помещике», богатыре в сюртуке: крепком, надёжном, настоящем хозяине жизни. В воображении милых дам он носил усы колечком, похлопывал огромного жеребца по холке и успокаивал даму сердца громогласными словами: «Не изволь беспокоиться, милая, всё уладим!»

Ему не нужны были биржевые сводки, заботы о заводах, договоры с банками, думы о рабочих и прочие глупости — достаточно было знать желания любимой до мельчайших тонкостей. Происхождение богатства совершенно не волновало. Для любви это было несущественно! Счастливые в браке женщины нередко забывают простую истину: деньги не растут на деревьях!

Глава 5 Уличные босяки Бес и Раззява

…Из газеты «Московский листок». Год 1885-й

«…СТЫДНО, ГОСПОДА! Мы не можем обойти молчанием то отвратительное явление, которое в последние месяцы всё сильнее захватывает наш город.

Речь о так называемых «хулиганах» — бесстыдных молодчиках, у которых нет ни совести, ни уважения к окружающим!

Ужасно осознавать, что среди нас бродят люди, которых даже нельзя назвать обычными преступниками. Они не гонятся за наживой и не занимаются грабежом — ими движет лишь злобное озорство, которое может навредить и чести, и здоровью наших горожан.

Расскажем об одном из недавних случаев, чтобы вы могли в полной мере оценить низость этих людей.

Вчера на Тверской улице случилось возмутительное происшествие. Толпа хулиганов окружила почтенную даму, которая возвращалась из церкви, и принялась грубо насмехаться над ней, выкрикивать непристойности. Хулиганы едва не сорвали с неё шляпку с лентами и пытались выхватить из рук молитвенник. Свидетели этой безобразной сцены были потрясены и возмущены до глубины души.

Как же выглядят эти уличные негодяи?

Прежде всего, их легко узнать по вызывающему виду. Чуб зачёсан набок — дерзко и неприлично; на ногах — высокие сапоги, сплошь в грязи; в зубах — небрежно зажатая папироса, от которой в воздухе стоит едкий, неприятный дым. При себе они всегда носят расчёску с зеркальцем — чтобы поправлять свой щегольской облик, — а также куда более опасные вещи: финский нож и гирю, которую используют вместо кастета.

Поведение их нарочито вызывающее. Они ходят по улицам шумными группами, громко ругаются, издеваются над прохожими, свистят вслед дамам и господам. Их «забавы» вызывают содрогание у любого порядочного человека.

Вот, к примеру, ещё один недавний случай на Кузнецком мосту: один из этих негодяев, увидев юную барышню, которая шла под руку с матерью, дерзнул задрать ей подол, чтобы посмеяться над её смущением. Зеваки разразились хохотом, а бедная девушка чуть не упала в обморок от стыда и страха.

Или другой пример: на Мясницкой улице группа хулиганов нарочно напугала лошадь извозчика. Животное понесло, и экипаж едва не опрокинулся вместе с почтенным купцом и его супругой. А злодеи тем временем скрылись в подворотне, улюлюкая и грозя кулаками.

Горько понимать, что в наше просвещённое время, когда наука и искусство развиваются, строятся железные дороги и возводятся храмы, на улицах Москвы орудуют эти презренные типы, позорящие город.

Мы призываем власти принять меры: усилить патрули, увеличить число городовых на оживлённых улицах, не позволять этим негодяям безнаказанно издеваться над мирными жителями. А вы, уважаемые граждане, не оставайтесь равнодушными! Если увидите подозрительную группу молодых людей, немедленно сообщайте в полицию.

Помните: только вместе мы сможем очистить улицы нашей столицы от этого позора…».

Известный галантерейный универсальный магазин «Мюр и Мерилиз», как всегда, был наполнен потребительским шумом активных покупателей и вездесущих неутомимых зевак. Торговый дом принимал жителей Москвы и господ из провинции, прибывших насладиться прогрессом, обилием товаров европейского качества и мировой моды. Достойная архитектура здания поражала воображение красивыми стеклянными окнами, грациозными скульптурными изображениями женских фигур, заменяющих колонны, и замысловатым внутренним убранством. Экипажи прибывали и отбывали в неустанном ритме, словно волны светского моря. Дверцы хлопали, колёса скрипели, копыта цокали по мостовой. Из карет выходили господа в строгих костюмах, дамы в роскошных нарядах — с веерами, в шляпках с вуалью, в мехах и драгоценностях. Кто-то смеялся звонко и беззаботно, откровенно радуясь модным приобретениям. Другие же, не стесняясь окружающего общества, кляли порядки магазина, называя подобную коммерцию сущим недоразумением, потому как в универмаге нельзя было торговаться и сбивать фиксированную цену, как, к примеру, на рынке.

Вышколенные швейцары, приказчики и магазинные мальчики в форменных одеждах выносили приобретённые товары в красочных коробках и пакетах, помогая дамам и господам комфортно усесться в личные или наёмные экипажи.

Неподалёку от парадного входа в магазин, у театральной будки с многочисленными наклеенными афишами, скрываясь за её округлыми боками от статного городового, следящего за порядком, обосновались двое молодых горожан. Оба московских жителя праздно проводили время, наблюдая за входом, лузгая белые тыквенные семечки по полкопейки за две горсти и бросая шелуху прямо себе под ноги.

Хамоватыми обывателями второй столицы России являлись мелкие уличные воришки и хулиганы по найму Бес и Раззява, бывшие артельные крестьяне — валяльщики валенок из деревни Аннино Зюзинской волости Московского уезда Московской губернии. Эти босяки происходили из приличных богобоязненных семей и являлись друг другу земляками.

С малолетства летом они гнули спину на полях, а по осени садились за артельный промысел — изготовление нехитрой обуви. Устав от честного труда, в двадцать два года от роду подались на заработки в Москву, заявив родным о желании стать пекарями, а уж если не получится, хотя бы грузчиками на товарных складах.

Однако в городе они хорошему учиться не стали, наоборот, насмотревшись на роскошь, уличную похабщину и доступность грешных удовольствий, сытость и лёгкость бытия, вскорости сошли с честной дороги. Бес и Раззява подрабатывали случайным наймом на всякие пакости: будь то избиение неугодного кучера, хамоватого приказчика, наглого газетчика-репортёра или любовника какой-нибудь блудливой жёнушки, а также прочими подобными делами, совершенно необходимыми в обществе для восстановления баланса между физически слабыми господами и прочими, имеющими большую силу или агрессию.

Когда же такой работы не имелось, то жили по-простому, по-звериному: воровали бельё у прачек, мелочь у ротозеев, продукты у лавочных торговцев, крали мешки да торбы у своих же братьев-крестьян на рынках, бывало, срывали и хорошие шапки, особо в зимние месяцы. Иногда, объединяясь с себе подобными уличными неудачниками, так же, как и они, неспособными на серьёзные уголовные дела, подбрасывали прохожим кошельки с деньгами рядом с банками и вокзалами.

Суть подлых паскудных уловок была проста. Как только жертва поднимала бумажник, появлялся выдуманный хозяин в сопровождении пары друзей. Вместе они вначале что есть мочи пугали жертву, иногда слегка и лупили, после обыскивали и незаметно обворовывали алчного бедолагу. Бывало, и извинялись, играя в благородство, но в любом случае быстро скрывались, переходя на другую территорию, как можно дальше от места правонарушения. Но в последнее время и с этими заработками не ладилось: некоторых из уличных дружбанов посадили, другие разошлись по ватагам.

К двадцати пяти годам Бес и Раззява являлись уже полноправными уличными босяками и претендентами на дальнюю каторгу, потому как имели неоднократные приводы в полицейские участки и дважды отсидели за неудачные кражи в московском тюремном замке: вначале три, а потом аж девять месяцев.

Несмотря на старания закрепить свои имена среди мошенников, бандитов, воров и прочих крупных криминальных личностей, Бес и Раззява желаемого авторитета не добились. Просто не имели природной сноровки в воровском деле, а на более крупные бандитские поступки, такие как смелый разбой или жестокое убийство, внутренних сил не находили по причине слабости души и природных богобоязненных крестьянских генов.

Конечно, и на старуху бывает проруха, когда ангелы спят, а черти в пляс идут. Более полугода назад участвовали они в одном весьма опасном деле, совершенно не ожидая случившегося. В тот день босяки подвязались оказать помощь одному знакомому, Фёдору Губову, в небольшом показном хулиганском налёте вблизи тюремной больницы, что стояла в Малом Казённом переулке. По блатной сказке, как им было обещано при найме на хулиганское дело, должны были попугать одного иногороднего купца, торговавшего овечьей шерстью в Москве, за то, что нахамил какому-то уважаемому человеку. Однако ни шерстью и ни овцами в том деле не пахло, а только кандалами и пожизненной каторгой. Прямо на глазах у Беса и Раззявы случилось страшное. Были напрочь зарезаны двое: надзиратель московской полиции, а другой — из кучерского состава. И убил их лично Фёдор, своей рукой, нисколько не устрашаясь ответа за грех на Божьем свете и уголовного наказания в мирской жизни. Как босяки узнали после, в тот день спасали одного матёрого оборотня, вроде как в чинах ходившего, но и криминалом не брезговавшего.

Кровь двух почём зря загубленных православных душ весьма плачевно отразилась на крестьянской психике Беса и Раззявы. Может, и с ума бы сошли, но поддержала родимая водка. Заказчик той хулиганки, что превратилась в кровавый налёт, Фёдор Губов, от греха подальше спрятал босоту после преступления в деревне Котлы, в пустующей избе управителя ныне закрытых свиных боен. Домишко, в котором они разместились, находился в ведении коммерсанта Конона Прокопьевича Грибанова — хозяина псарни, живодёрни и сырейного производства той округи и использовался как незаконная гостиница для всякого тёмного люда, состоящего не в ладах с полицией.

Босяки пили беспробудно дней семь, и только полностью исковеркав мозги водочной синюшкой, смогли забыть Малый Казённый переулок. С той поры ни один, ни другой страшные события того дня старались не вспоминать, как будто бы и не было лежащих на земле, истекающих кровью двух полицейских.

Время от времени кошмары снились вновь. Тогда оба уличных воришки опять уходили дней на пять в запой. А из подобного состояния, как правило, возвращались хоть и с ужасной головной болью, но полностью освобождённые ото всяких мыслей, так как водка любое воспоминание способна погубить, за что ценится и заслуженно почитается в народе как верное лечебное средство.

Как уже было сказано, последние месяцы Бес и Раззява проживали вблизи живодёрни и псарни в деревне Котлы, в грязи, вони, при постоянном лае и скулёже собак, но зато бесплатно и при всяком уважении. Потому как Губов, что привлекал их на налёт с душегубством в Малом Казённом переулке и поселил при живодёрне, оказался человеком дельным и во многих уличных криминальных подвалах известным. Водились у него связи на Хитровке, в Сокольниках, на Трубной площади, да и в Марьиной роще свои людишки имелись.

В последнее время Бес и Раззява завели себе настоящее коммерческое предприятие, ничем не хуже истинных московских предпринимателей. Босяки, сговорившись с Кононом Прокопьевичем, начали промышлять кражами породистых кобелей и сук с последующей сдачей в коммерческий оборот. Глубокой ночью выезжали колонной в Москву, каждый из них правил отдельной фурой с запряжённой кобылой из конюшни хозяина псарни и живодёрни. При них для собственного заработка и, видимо, для хозяйского надзора всегда присутствовал племянник Конона Прокопьевича, Захар, молодой несуразный парень, немного тронутый на голову.

В городе они втроём шли с сетью, как при ловле рыбы, и искали в подворотнях, на помойных местах, возле магазинов, отхожих мест, столбов да под общественными лавками собак и кошек. Только животина попадалась, тут же особым ухватом-крюком прижимали её к земле, накидывали верёвку на шею и уже не соображающую собаку или кошку тащили в телегу, в клетку.

Но ежели собачка попадалась породистая, то ей другой удел был уготовлен. Со всем почётом и аккуратностью отправляли её в особую клетку, почище прежних, а после Грибанову уступали за хорошие деньги. Тот перепродавал животину некоему человеку, Демьяну Ждановичу Соловью. Тот Демьян слыл в округе знатным барышником, потому как на всём подряд наживался: шкуры сбывал, контрабандную водку гнал, папиросы толкал, да и прочие запрещённые товары втихую перекидывал из рук в руки.

Барышник, в свою очередь, такой благородной животине присваивал новое имя, при необходимости менял ошейник или надевал новый и продавал как свободную от хозяев. Потому как даже в собачьем мире существует «табель о рангах», и каждый пёс имеет свою кличку, ошейник, указывающий на статус в обществе, и, конечно же, цену.

Конечно, иногда случался и другой удел у украденных животных: шкуры рыжих и пегих псов прекрасно заменяли лисьи и волчьи на шубах модников или модниц. Сия коммерция — дело верное и особо не опасное, если, конечно, с благородными господами не связываться.

Был однажды случай, из которого босяки чудом вышли живыми, но с синяками во всю рожу. В один из дней, уже поздно вечером, промышляя, как обычно, ловлей бродячих псов на Тверской улице, наткнулись на благородного рыжего пуделя. Была животина подстрижена, весьма ухожена, в дорогом ошейнике, с блестящей медалькой на шее, шерсть в завитушках, к тому же доверчивая до жути. Пуделёк сам подбежал, когда они с сетями шли у одного из домов в поисках брошенок. Жадность сгубила, схватили они того пуделя и намеревались в клетку посадить. Да тот завизжал недурно, как будто бы учуял свою нелёгкую судьбу. Потому как такую шкуру можно было бы вместо каракуля запросто продать какой-нибудь неразборчивой, жадноватой, но модной мещаночке.

Так вот, когда они потащили животину в клетку, выбежал хозяин, расслышав голосок своего пуделька. Видимо, собаку выпустили на улицу по естественной надобности и караулили в ожидании прибытия домой.

Хозяин оказался непростым — отставным майором. И выскочил он не с пустыми руками, а с ружьём. В общем, стрелять не стал, но умудрился Раззяве морду прикладом разбить так, что тот недели две из избёнки, что вблизи псарни стояла, не высовывался.

Четыре месяца назад вдруг опять, как чёрт из табакерки, появился Фёдор Губов и нанял на небольшое дело, заключавшееся в слежке и устрашении одной дамы. Отказать не смогли, побоялись. Только попросили более втёмную, как при давнем налёте, с ними не играть. На что Губов, поигрывая острой финкой и явно издеваясь, исполнил какую-то блатную частушку и предложил встретиться с тем самым господином, что явился причиной всех бед, опутавших Раззяву и Беса в последние месяцы. Цели не объяснил, а может, и сам не знал.

В тот день босяки меж собой прилепили Губову кличку, определив как Рыжего Цыгана. Любил тот одеваться на манер свободного племени: в шаровары да рубашку из блестящей ткани, сапоги в гармошку, называемые «прохорями». Только шляпу не носил, предпочитал вместо неё кепку-восьмиклиночку. Имел Фёдор, как заведено у манушей, и золотой зуб на фоне остальных, почерневших от чифиря, хотя Губов явно никакого отношения к цыганам не имел, так как был от природы рыжим.

Встреча с тем самым бывшим полицейским чином, что явно от судьбы по пятам улепётывал, гладко прошла. Случилось это на окраине Москвы, со стороны Котлов, не особо далеко, но в глухом углу. Там ни души, ни скрипа колёс, ни случайного взгляда — только серые заборы да кривые переулки.

Тот господин представил себя уважительно, Константином Кузьмичом, а к ним обращался по уличным кличкам. С Бесом разговор вышел короткий, как щелчок кнута: пара слов, косой взгляд — и разошлись, будто и не встречались вовсе. А вот с Раззявой дело затянулось — сидели, перекидывались фразами, да так, что время будто в карман спряталось. О чём там они тёрли с этим бывшим чином из полиции — для Беса и Губова так и осталось тёмной загадкой.

Позже Фёдор, не выдержав, прямо в лоб спросил у Раззявы: мол, чего это вы столько времени языками мололи? Раззява только плечами повёл да буркнул, будто отмахиваясь от назойливой мухи: дескать, о прошлой жизни болтали, да про пчёл, да про валенки всякие. Мол, господин-то, видать, по сельской жизни соскучился, вот и выспрашивал, как там в полях да на пасеках жизнь течёт. Только вот Губову, видимо, эта байка совсем не по вкусу пришлась, и с той поры, показалось Раззяве, Фёдор стал относиться к нему весьма подозрительно.

Несмотря на свои житейские неудачи на криминальном поприще, каждый из уличных босяков считал себя истинным вором и настоящим московским прожжённым уркой, что они постоянно старались доказать друг другу. Бес был старше Раззявы всего на один год, но стремился выглядеть поосновательнее, хмурым, бывалым, опасным и колючим. Предпочитал одежду по господской моде, потому носил старый потрёпанный костюм-тройку, шляпу и туфли. На более презентабельную одежду средств не хватало.

Если сказать по правде, уличный босяк Бес имел кличку Слюнявый Бес. Такое несуразное погоняло он приобрёл за постоянную неуспокоенность и брызганье слюной при разговоре. Однако Слюнявым Бесом его называли за глаза, а при общении ограничивались второй частью клички, так как в целом был он малым крепким и драться умел задиристо и устойчиво к боли.

Раззява своё погоняло получил за сохранившуюся с детства привычку держать рот постоянно приоткрытым. Естественно, ему такое имя не нравилось, однако улица и подворотня один раз награждают прозвищем и навсегда. Паренёк предпочитал уличный стиль в одежде и вертлявость в жизни. Вот и сейчас на голове босяка красовался модный картуз, на плечах — однобортный выцветший жилет из потрёпанного бархата, надетого на чёрную рубаху. Шаровары, заправленные в сапоги, дополняли вид уличного прохвоста.

Эти московские пройдохи, проводя время в ожидании объекта слежки, обменивались своими мыслями, в основном обсуждая увиденное. Любой образованный человек посчитал бы эти размышления крайними глупостями, но босякам подобное даже в голову не приходило.

— Слушай, Бес, ведь как жируют ветошные в этом универмаге. Говорят, здесь всё купить можно, первостатейное барахлишко водится: от пошивочной иголки до кровати, от носков до всякого женского исподнего прикида, от коровьего дойника до германского ружья. Жаль, с нашими пятаками делать там нечего, да и рожей не вышли. Эх, б…, толстожопые, придёт наше время, покрошим хари господские. Вон в Питере есть правильные господа, Сашка Ульянов и какой-то Петька Швырёв. Говорят, царя хотят коту под хвост отправить. Вот бы нам таких поболее в Москву. Я бы им помог! Анархия — мать, а монархия — злая мачеха, — рассуждал Раззява, жирно покрыв матерными словами входящую и выходящую публику.

Напарник промолчал, лишь нервно потряс головой в знак поддержки и смачно плюнул в какого-то пузатого концертиста, разодетого во фрак, белую рубаху и брюки с атласными лампасами. Рисованный артист сыто, нагло и пренебрежительно улыбался босякам с наклеенного плаката, размещённого на театральной будке, призывая посетить концерт Русского музыкального общества.

Раззява хохотнул и, весело качнув головой, поддержал приятеля:

— Дельно, Бес! Прямо в брюхо попал. Ишь, лампас натянул, словно генерал! Этот пентюх, что на плакате, только хреном груши и околачивает. Стучит пальцами по роялю или рот разевает, как глушёный карп, и более ничего. Лучше бы валенки подшивать научился. Много таких танцоров-горлопанов развелось на Москве, только народ объедают! Если по мне, так балалайка или деревянные ложки роднее. Эх, люблю!

— Ты ложки признаёшь, а людишки вот роялю признают, каждому своё. На то есть человеческая романтизма, — ответил Бес, вновь сплюнув на брюхо рисованному певцу.

— Ну и хрен на эту романтизму. Я наши деревенские песни уважаю, к примеру: «Стоит халупка да завалинка в деревеньке Анинка, там живёт старик Авдей — почитатель голубей. Знаменитый дед Авдей также любит лебедей: берёт пташек по одной, гладит, вертит и орёт как заводной. Эх, Авдей, дави сизых голубей, белокрылых лебедей и прочих белендей…» — с такой присказкой Раззява тут же, не обращая внимания на общество, отбил уличную чечётку.

Бес мрачно насупился, он явно не одобрял танцы на улице, на глазах у прохожих и городового. Хмыкнув, сквозь зубы проговорил:

— Хватит пылить. Ты бы вертлюгой лучше крутил, чем вола водить, да за серым барином поглазастее посматривал, ненароком подойдёт и проверит документы или спровадит от будки. Успокойся, вон швейцар внимание на нас обратил, заметил твои кульбиты. Лишний понт ни к чему, тут не кабак. Место хорошее, если изгонят, тогда где будем бабу высматривать? Думай головой, а не шапкой.

Высказав претензии, Бес достал из карманов штанов мятую пачку третьесортных, по две копейки за десяток, папирос «Винтъ» и, вытащив одну гильзу, закурил.

— Эх и гадость, от такого табака даже мухи и комары летят прочь. Собаки на псарне лучше пахнут, — съязвил некурящий Раззява, помахав перед собой, отгоняя дым.

Бес окинул приятеля презрительным взглядом, и Раззява сразу изменил тему бездельного трёпа, перейдя на окружающих:

— Ладно, ладно! Слушай, Бес, я вот смотрю, смотрю за этими харями, что швейцарами кличутся. Всё же хитрые, суки. Если господа прибывают в колясках, с парой лошадей под оглоблями, и кучер первостатейный, тот, что худой, как вилы, бежит встречать, чуть ноги не сломает. За пятак и поклонится, и даме ручку подаст, у мужчины саквояж примет, пыхтит, потеет, готовый всяко услужить. А если на одиночке кто подъедет, сразу морду с презрением воротит. Дюже мерзкий тип. Дело сделаем, надо будет хорошенько отоварить его в подворотне да чаевые забрать. Второй-то швейцар не такой: гордость имеется, не суетится под клиентов, хотя оба козлы бескопытные.

От нечего делать и возмутившись угодливым поведением служки, босяк тут же плюнул в сторону двух швейцаров, стоящих на входе в универмаг.

— Раззява, хватит, говорю, пылить, на деле же, а не картошку с капустой жрём. Ты что, больной, слов не понимаешь? Если девку упустим, тогда и деньги пропадут, и от Рыжего получим по самые-самые. Нам надо сделать то, что обещали: чуть придушить в подворотне. Вещички купленные частью отобрать, частью попортить и пару слов на ушко шепнуть, — нервно ответил Бес, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

Он в этот раз числился за старшего по исполняемому делу, поэтому позволял себе начальствующий тон.

Главного среди двух босяков определял не авторитет, а случай. Кто добыл криминальный подряд на работы и нашёл клиента, нанявшего на паскудное задание, тот получал большую часть денег и являлся старшим до исполнения поручения. В этот раз немного было по-другому, так как старшего определил сам заказчик слежки.

— Ладно, ладно. Но я тебе так скажу: улица — она для всех и для всего. Здесь и пошуметь можно, и поплясать. У нашего брата хором, как у богатеев, нет, где же ему разговеться? Бес, а Бес, слушай! Я вот никак не пойму, чего это Рыжий Цыган сказал прижучить бабу только после универмага, когда домой возвращаться будет? И даже место определил. А почему сразу было нельзя? Вот ведь весь день пасём эту корову, то она чай с пирожными пьёт, то в дамский салон забредёт. А можно было давно припугнуть. Ведь не для того же цыган так замыслил, чтобы нам бабское исподнее после покупок в подворотне забрать, — лукаво уточнил Раззява.

— Да хватит уже скоморошничать. Нам какое дело до него? Платит хорошо, вот и ладненько, пусть и вожжи держит. Язык — что помело, одного ушлого дядю такое дело до могилы довело, — сердито ответил Бес, затянувшись вонючей папиросой.

— Будет тебе, Бес, пылить. Хватит уже. Кстати, этот Рыжий — он из чьих, ветошный или из наших, блатовых? На Хитровке говорят, что он вообще бывший борзой, — задумчиво уточнил Раззява, мерзко хохотнув в конце, видимо, подумав о женских аксессуарах.

— Я почём знаю, кто он! Борзой или ещё какой! Рыжий — мужик бывалый, многих уличных знает, как тебя. С таганскими, мариинскими, грачёвскими и хитровскими кумовство водит. Сдаётся мне, он и с венгерскими цыганами знается, а у тех кокаина и морфия в достатке. Говорю, хватит лясы точить, добазарились уже, вон серый барин в нашу сторону ковыляет, — недовольно ответил Бес, брызгая слюной и мотая головой из стороны в сторону.

— Да не беги в кусты, дело будет в лопухах, за нами бед не числится. Ну изгонит серый барин от будки, перейдём к другой. Улица для всех, а не только для приличных. Давай, как только возьмём бабское исподнее, что она сегодня купит, сразу на гомуз барыге сдадим. За него хорошо отвалят. В этой лавке «Мюр и Мерилиз» дерьма не держат. Опять же исподнее неодёванное. Только я себе возьму кое-что, в мою честную долю. Одной девахе, Машке, презентую, по душе мне она, — заявил Раззява, не желая прислушиваться к словам старшего и вновь пренебрегая осторожностью.

— Машка, Машка! Что, девка из новых шмар? Тощая шкица с Тверской? Та, которая недавно на панель вышла, целка тайная. Так? Но она же малая совсем? Да и косоватая малость, всё в левую сторону смотрит, — удивлённо уточнил Бес.

Он проследил за движением городового и, как только тот изменил маршрут и отвернулся от босяков, наградил смачным плевком уже лицо клоуна, ярко намалёванного на плакате той же театральной будки.

— Сам ты дурак малолетний, а она законная бланкетка, просто выглядит пацанкой. Порода такая! Малая собачка до смерти щенявой кажется. Подожди, станет ещё дамкой-мамкой в борделе на Тверской. Машуля всем сильна: и передком, и задком, и умом Господь не обделил. Гамуры бы стакан да пташку-Машку за белую ляжку! Ты про неё не вякай впредь, морду на холодец покрошу и мочой залью, — злобно ответил Раззява.

Он явно чувствовал к проститутке сердечное влечение и душевное томление, если так рьяно защищал от неприятных слов, которые панельной девахе было не суждено услышать.

Любовь — сложная и неизведанная суть жизни, тайна, над которой веками бьются поэты и философы. Порой она похожа на болезнь: не признаёт нравственных правил общества, игнорирует условности и законы, восстаёт против шаблонов и ожиданий. Любовь вспыхивает вопреки разуму, сметая барьеры приличий и расчётов. Но именно в этой необузданности — её великая ценность.

Состояние любви дорогого стоит: она опьяняет, словно редкий аромат, возвышает душу над буднями, меняет человека до неузнаваемости и, словно скульптор, создаёт из него новую личность. Тот, кто никогда не испытывал этого чувства — взаимного или безответного, светлого или мучительного, — прожил жизнь лишь наполовину!

Для любви вовсе неважно: дама — проститутка или честнейших правил. У любви таких критериев просто нет, их придумали люди!

Глава 6 Хулиганка на Плющихе

Сыскная часть города Москвы. Ориентировка для нужд службы и поимки подозрительной особы. Год 1885-й

«…Доводим до сведения всех чинов полиции, а равно и благонамеренных граждан, что на Плющихе замечена женщина, по виду нищенка или бездомная, ведущая себя весьма странно и подозрительно.

Приметы означенной особы:

Возраст: на вид не менее шестидесяти лет.

Внешность: невзрачная, сгорбленная, с явной сутулостью; движения нервные, словно судорожные, будто от недуга или душевного волнения.

Одежда: на голове чёрный платок, накинут небрежно, так что края его закрывают часть лица; на плечах — бесформенная куча поношенной одежды, похожая на старый плащ, вся в заплатах и пятнах, как у людей низкого состояния.

Ноги обтянуты поношенными чулками; обувь разбитая. Ступает тяжело, шаркающе, словно с трудом передвигается.

При себе имеет плетёную корзину, наполненную разным тряпьём и мелкими предметами неизвестного назначения; корзина почти всегда при ней и, по всему видно, служит ей опорой или необходимым спутником в странствиях.

Особые приметы и поведение:

Постоянно кивает головой, будто в забытьи или в состоянии помрачения рассудка, и шевелит губами; невозможно определить с расстояния, говорит ли что-либо, бормочет молитвы или напевает песню.

Взгляд, насколько можно разглядеть под платком, неподвижен и устремлён в одну точку; при приближении посторонних не проявляет ни страха, ни любопытства, словно вовсе их не замечает.

Предписывается: при обнаружении означенной особы немедленно задержать и препроводить в участковый дом для выяснения личности и причин столь подозрительного поведения. Обратить особое внимание на содержимое корзины и на то, не скрывает ли женщина под одеждой каких-либо предметов запрещённого или сомнительного свойства.

Допросить ближайших обывателей, лавочников, трактирщиков и хозяев ночлежек: не видали ли они прежде сей старухи в окрестностях, не заходила ли она в местные заведения, не вступала ли в разговоры с малолетними или иными слабонервными особами. О всяком замеченном случае немедленно донести в сыскную часть с подробным описанием обстоятельств.

Отмечается: означенная женщина подозревается в причастности к делу особой важности, а именно — в совершении тяжкого преступления, подробности коего в интересах следствия пока не разглашаются. Посему всякие меры к её задержанию и доставлению в участок должны быть приняты с усердием и расторопностью…»

Раззява был себе на уме, по собственному мнению, этакий ловкач: не дурак, не простак, а такой, что каждую фразу примеряет, будто сюртук перед зеркалом. Любил он казаться разбитным, весёлым, лёгким на подъём — чтоб рука сама тянулась хлопнуть его по плечу, чтоб в компании его встречали смехом, а не прищуром. В этом и была его хитрость: проще жить, когда все думают, что ты просто балагур.

С тем чином, что он когда-то выхватил из лап конвоя в лихой заварухе, у Раззявы сошёлся особый расчёт. Раз в неделю, а то и пореже он приносил Константину Кузьмичу вести с живодёрни, рассказывал, чем дышит Грибанов, какие делишки крутит Фёдор Губов, где собираются тёмные компании и куда тянутся ниточки чужих замыслов. За эти сведения ему хорошо платили, и это радовало сердце и грело живот.

О том, что Раззява подбрасывает сведения чину, никто из братвы и не догадывался. Да и как догадаться, если босяк завсегда ходил один. Прежде чем свернуть за угол, оглядывался, проверял, не тянется ли за ним хвост, не мелькнёт ли знакомая тень в переулке.

После речей о малолетней проститутке Бес посмотрел на приятеля долгим, угрожающим взглядом, но ничего не ответил. Может, и быть бы скандалу, но тут прямо перед ними появился мальчишка газетчик, вихрастый, в кепке набекрень. Паренёк остановился у театральной будки и, размахивая несколькими экземплярами «Московских губернских ведомостей», задорно прокричал:

— Сонька Золотая Ручка — год как на свободе! Год тому назад совершилось дерзкое бегство из Иркутской каторги известной воровки и мошенницы Шейндли-Суры Блювштейн, коя в воровских притонах слывёт под кличкою Сонька Золотая Ручка. И что же видим мы? Преступница доныне не поймана, шляется где-то по городам и весям, морочит честных людей, обирает их до нитки. А полиция будто и не замечает сего позора. Ни сыщиков рьяных, ни облав, ни распоряжений строгих. Всё тихо, всё смирно, будто и нет никакой Соньки. Доколе будем мириться с таким бездействием властей? Доколь отъявленные мошенники будут глумиться над законом…

Городовой, расслышав крики торговца прессы, тут же направился к месту размещения театральной будки, видимо, желая прогнать бойкого паренька, позорящего полицию в столь людном месте.

— Вот баба! Атаман в юбке. Надо жить, как она, а не как блудливые овцы. Говорят, опять на Москве объявилась. Позавчера по Хитровке слух ходил, что какое-то крупное дело замышляет. Я вот что кумекаю: надо завязывать с этой хернёй. Эти живодёрни и прочие сопливые дела уже не по масти. Давай-ка в Тулу рванём. Там сейчас фартовая воровская биржа кипишует, дела реальные мутит. Старший у них Лёша Лисицын, карманник, а погоняло матёрое — Аристократ. Может, под его крыло к правильным бродягам прибьёмся? Ну её, эту Москву, — миролюбиво проговорил с лёгким присвистом неунывающий Раззява.

— Сука! Эх, сука! — зашипел Бес.

Было совершенно непонятно, к кому с подобным ругательством обращался уличный босяк. Возможно, к воровке Софье Блювштейн, о которой шла речь в газете «Московские губернские ведомости», а может, и к Раззяве, оберегающему честь панельной проститутки Машки. Городовой, извечный враг хулиганов и всяких уличных проходимцев, тоже мог получить столь неприятное слово в свой адрес, так как создавал угрозу исполнению планов Беса и Раззявы. Но скорее всего ругательство относилось к красивой, необычайно хорошо сложенной молодой женщине, вышедшей из универмага в модном платье и выгнутой вверх шляпке по парижской моде. Девицу сопровождал магазинный мальчик с двумя большими пакетами в руках и одной коробкой обуви.

Даме было чуть более двадцати трёх. Изумительно стройная, немного выше среднего роста, она радовала взгляд ладной фигурой, тонкой талией и крепкими бёдрами, угадывающимися под платьем из плотной ткани. Чёрные волосы, ниспадающие из-под шляпки сзади на плечи копной длинных завитков, притягивали мужские взгляды и создавали некую наивную загадочность. Миловидное, идеально овальное лицо украшал высокий лоб, подчёркивающий наличие ума. Изящно изогнутые брови, несколько раскосые, наглые глаза изумрудного цвета вызывали раздумья о европейско-кавказском происхождении красавицы. Небольшой «лисий» носик ни о чём не свидетельствовал, но вызывал ассоциацию с возможным коварством или хотя бы излишним лукавством, присущим красивой даме.

Если присмотреться к поклаже в руках сопровождающего даму магазинного мальчика, то по торговой марке DERBY, отпечатанной крупными буквами на коробке с обувью, можно было определить, что вещь предназначена мужчине. Такую модную обувь дамы обычно приобретают в подарок любимому человеку, и, возможно, эта коробка уже принадлежала супругу очаровательной покупательницы.

— Вот и явление ведьмы народу. Она собственной персоной, не идёт, а пишет картину. Как рисованная! Эх, хороша бабёнка, прям как конфетка, да жаль, не попробовать, — с тоской в голосе процедил Раззява.

Аккуратно придерживая длинное платье, красавица спустилась по ступенькам и, махнув рукой в элегантной белой перчатке, пригласила дорогой экипаж, что стоял в очереди, ожидая заказа от богатых клиентов магазина. Разместившись с помощью любезного кучера в вызванном двухместном фаэтоне с приподнятым кожаным верхом, тронулась прочь от респектабельного «Мюр и Мерилиз».

Бес и Раззява при появлении ожидаемой фигуры из универмага, предугадывая её планы и не дожидаясь заказа извоза дамой, быстро переместились к стоянке дешёвых экипажей. Там их ожидала помятая жизнью и дорогами бричка с Хитровского рынка. Знакомый кучер часто оказывал услуги босякам, не вникая в суть. Вот и в этот раз подрядился доставить до места и обратно с оплатой возможного простоя.

Дорогу они знали хорошо, так как уже почти три месяца следили за дамой и её спутником жизни. Господин, с которым проживала красивая подопечная, выглядел солидно и дородно, он был явно значительно старше своей жены.

Семья поселилась на Плющихе, тихой окраине, в отдельном доме под номером одиннадцать, снимая две трети всего доходного особняка, и, скорее всего, стеснения в средствах не испытывала. Жил с ними и ещё какой-то господин, возможно, дальний родственник, да в последние месяцы съехал.

Прислугу держали временную, через день приходящую — горничную и кухарку. Своего извоза не имели, пользуясь случайно наёмным и заранее договорным. Выезжали в центр не часто, иногда вместе, а иногда по отдельности, как в этот раз. Обоих уличных босяков постоянно удивляло, почему такая козырная краля с достойным мужем снимает жильё на окраине, а не в центре, как подобает положению.

Бес и Раззява, заплатив дополнительный пятак кучеру, попросив гнать что есть мочи, устремились на Плющиху. Прибыв в нужное место, остановились несколько в сторонке, добавили ещё один пятак угрюмому извозчику за вынужденное ожидание и припустились к старому развесистому дубу, раскинувшему огромную крону рядом с домом номер одиннадцать. Там забежали за широкую арку кирпичной кладки и, затаившись, решили ожидать, время от времени высовываясь из-за дерева, осматривая окружающую местность и редких прохожих.

— Слышь, Бес, видишь старуху? — тихо спросил Раззява, указывая пальцем на сгорбленную нищенку, сидящую недалеко от их пристанища на обрубке дерева.

Человеческое существо в чёрном платке и накинутой поверх тела бесформенной куче тряпья действительно напоминало женщину. Об этом свидетельствовали вытянутые ноги в чулках и корзинка с каким-то тряпьём, стоящая рядом. Нищенка беспрестанно кивала головой и шевелила губами. Определить, говорила ли она или, может, пела песню, на расстоянии было невозможно.

Напарник молча кивнул, подтверждая, что заметил старуху.

— Бес, вот скажи, ей чего здесь надобно? В таких местах никто не подаёт. Может, сходить, пнуть её да выгнать? А то сейчас заприметит нас, ещё антихристам сдаст, — уточнил Раззява.

— Чего тебе неймётся? Устала старая, сидит, молитву шепчет, может, побираться идёт в центр. Мы же не на мокрое дело идём, бабёнку убивать не собираемся, насильничать тоже не с руки, угомонись. Нищеблудка небось, вся вонючая, как куча навозная, вон сколь тряпья на себя напялила. К ней подойдёшь и пропахнешь больше, чем от собак на живодёрне, — съязвил Бес, не видя никакой угрозы от обездоленного человека.

Может быть, разговор имел бы продолжение, но тут появился ожидаемый фаэтон, и босякам стало не до нищенки.

Коляска остановилась. Дама аккуратно спустилась из салона с помощью всё того же кучера, оплатила поездку и, подняв вуаль, проводила задумчивым взглядом удаляющуюся коляску. Направилась к особняку и, как только вошла в арку, ведущую во внутренний двор, неожиданно оказалась в окружении поджидавших её босяков.

Бес перегородил путь к отступлению, а Раззява, помахивая перед носом дамы остро заточенным ножом, пропел вполголоса на уличный манер:

— Ты скажи-скажи, дивчина, правду-истину: как казну украла, с кем разбой держала! Ну что, утка безродная, на пёрышко сесть не желаешь ли? Вразик жик — и кровь бежит!

Судя по упавшим на землю покупкам, дама испугалась столь неожиданной встречи, но напряжённые глаза свидетельствовали о присутствии мужества и наличии крепкого самообладания.

Раззява, подзадоренный смятением жертвы, помахивая ножом, продолжал:

— Подрежем крылышки, коль маляве не веришь! А ну-ка, корова дворянская, бесстыжие шары сподними и смотри на меня! Прямо гляди. Тебе письмецо присылали? А ты не поверила. Считай, наша сегодняшняя томная встреча вторым предупреждением станет, а в третий раз придётся пальчик отрезать или чего хуже. Отдай то, что просят, и гуляй со своим хряком. Если снова не послушаешь, пеняй на себя, дырочку прям рядом с сердечком пробьём.

Тут вмешался Бес. Может, ему показалось, что Раззява совсем неубедителен, или самому захотелось немного поиздеваться над жертвой, но он, резко дёрнув даму за руку и причиняя ей боль, силой развернул к себе. А после, разбрасывая слюну по сторонам, скороговоркой произнёс:

— Поняла, сука? Чтобы обязательно пришла на встречу с человеком. Он сегодня тебе малявочку пришлёт, свиданьице назначит. Мы пока тебя трекать не будем, но если наведёшь борзых, хана тебе. Да не вздумай щупать ноги, найдём, снасильничаем, а потом прирежем. Или в печи у Матрёны вместе с мужем сожжём. Лучше в клюку сходи, покайся за прошлые грехи.

Видимо, босяку всё же показалось, что дама не испугалась должным образом, и Бес, взяв даму широкой пятернёй за горло, нервно потребовал:

— Слышь, дура дворянская, если поняла, то кивни головёнкой.

Молодая женщина затрясла головой и вынужденно захрипела, пытаясь произнести какие-то слова, может, обещания, и тут случилось неожиданное для всех участников хулиганки. Бес, держащий женщину за горло, вдруг упал к её ногам, потеряв сознание от удара мощной кованой тростью. Необычный набалдашник в виде ящера, сидящего на камне, попал чётко по затылку преступника.

Эта же трость, описав полукруг, выбила нож из руки Раззявы, сильно повредив, а может, и покалечив правую руку босяка. Тот взвыл, быстро огляделся и, поняв, что помочь Бесу вряд ли сможет, припустился бегом от особняка в направлении ожидающего экипажа.

— Я не задел случаем, пока вас освобождал? Знаете, всякое бывает. Иногда хотят спасти человека, да делают только хуже. Чего мерзавцы хотели? — тихо уточнил мужчина, остановившись напротив пострадавшей молодой женщины.

Дама, потрогав горло, внимательно взглянула на незнакомца. В глазах женщины мелькнуло некое удивление и любопытство. Спаситель выглядел необычно, даже несколько устрашающе. Вся правая щека, покрытая шрамами и многочисленными рубцами от ожогов, вызывала сострадание, но также и отталкивала. Волосы, местами крепко тронутые сединой, были зачёсаны назад по последней московской моде, оголяя высокий лоб, покрытый глубокими морщинами. Жёсткий взгляд, плотно сжатые губы и небольшие седеющие усы добавляли строгости облику. Об этом господине сразу можно было сделать вывод как о человеке бывалом, опалённом жизненными тяготами и лишениями.

Мужчина откинул тростью от стонущего Беса нож, лежащий на земле, и продолжил:

— Не бойтесь, прошу вас, я из полиции. Чиновник по особым поручениям при обер-полицмейстере Москвы, коллежский советник Тулин Евграф Михайлович. Проживаю рядом, снимаю часть особняка, через дом от вас. Заехал две недели назад, к сожалению, ещё не было времени познакомиться с соседями.

Дама слегка кивнула, возможно, в знак приветствия, вымученно улыбнувшись, ответила:

— Благодарю вас, но сейчас простите, я напугана и хочу домой. Ужасно, как небезопасно стало жить в Москве. Кругом хулиганы и озорство. Я читала в «Московском листке» о безобразиях на улицах, но никогда бы не смогла подумать, что подобное может произойти со мной. Ещё раз благодарю! Я пришлю вам приглашение, как получите — непременно ждём на обед. Сейчас супруг в отъезде, но как только вернётся, непременно пожелает с вами познакомиться и будет несказанно рад увидеться, дабы отблагодарить за спасение. Ещё раз огромное спасибо! Это же очень страшно! Среди белого дня какие-то распущенные босяки требовали денег. Чуть не ограбили! Куда же полиция смотрит? Городовых развелось немерено, а порядка больше не стало.

Дама была явно возмущена и напугана, подобное состояние выдавали дрожащие губы и срывающийся от волнения голос. Однако Тулину показалось, что, несмотря на необычность ситуации, незнакомка прекрасно держит себя в руках и отчего-то всячески пытается это скрыть, стараясь выдать себя за испуганную и пострадавшую жертву.

Евграф Михайлович, опираясь на трость, осторожно нагнувшись, поднял пакеты и подал даме. Та подхватила их и тут же направилась ко входу в дом, более ничего не сказав.

— Один вопрос: а не были ли мы знакомы ранее? — уточнил Тулин вслед уходящей даме.

Она не ответила и даже, как показалось Евграфу Михайловичу, ускорила шаг. Ему вдруг пришло в голову, что он когда-то уже видел эту женщину. Только где и при каких обстоятельствах, на ум не приходило. Проводив незнакомку глазами, Тулин подошёл ко всё ещё лежащему на земле Бесу и приступил к выяснению причин нападения на женщину.

Хулиган к этому времени оклемался и даже начал наглый разговор, пытаясь отделаться от Тулина. После того как Евграф Михайлович предъявил Бесу служебный документ, поясняющий, какой высокий чин он занимает в московской полиции, босяк показал внешнее уважение и даже испуг от встречи с таким господином. Однако от разговоров всё одно постарался уклониться, жалуясь на боль в голове от удара крепкой тростью. Уже после угрозы Евграфа Михайловича обязательно применить трость вновь с целью заставить задержанного быть правдивым и честным Бес представился, назвав себя Петром Самоходовым из Калужской губернии, прибывшим в Москву на заработки по сапожной части, и рассказал про напарника, назвав его именем Ванька Репин. В том числе, скрипя зубами, признался в известной ему сути нападения. По словам уличного пройдохи, они давно промышляют на Плющихе хулиганством, пугают народ и при случае забирают деньги.

Евграф Михайлович не поверил ни одному слову Беса, но улица не предоставляла возможности узнать правду. Задержанного стоило доставить в участок и для начала, до выяснения сути нападения, посадить в камеру на неделю. Вообще за такое преступление по суду полагалось не меньше трёх месяцев общей тюрьмы. В участке его можно было бы опознать, а уж потом и цель нападения выяснить. У Евграфа Михайловича не было желания и времени заниматься прохвостом из подворотни, да и не по чину ему было расследовать обычную уличную хулиганку.

Тулин огляделся в надежде поручить охрану и надсмотр за босяком кому-нибудь из приличных прохожих, пока он не вызовет городового. Однако, кроме нищенки-старухи, сидящей недалеко от особняка, никого более не увидел. Да и та, по всей видимости, была не в себе. Может, кто-то и проходил рядом, однако, увидев потасовку и испугавшись истеричных криков Беса, предпочёл от греха подальше обойти это место стороной.

Связав вора его же ремнём и привалив к стене здания, сыщик, слегка прихрамывая на правую ногу и опираясь на трость с ящером на рукоятке, направился за городовым, чтобы передать задержанного в руки полиции для выяснения дальнейшей ситуации, в полной уверенности, что тот за столь короткий срок не сбежит.

Бес проводил глазами полицейского и задумался о своей пропащей жизни. Босяк сильно сдрейфил и загрустил: независимо ни от чего впереди ждала тюрьма. Конечно же, если бы он сдал заказчика и подельника, может быть, его могли и отпустить, но тогда его ждала смерть на улице от заточки. Предателей в блатном мире улицы не прощали.