Бесплатный фрагмент - Последний подкаст

***

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА

Когда чужая беда становится твоим голосом.

Глава 1. ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА

В то утро я умерла.

Если вы слушаете эту запись, значит, мой убийца допустил ошибку. И сейчас я расскажу все.

Странно, правда? Обычно мёртвые не рассказывают историй. За них это делают другие. Следователи, журналисты, родственники. Иногда соседи, которые за всю жизнь перекинулись с ними парой слов, зато после их смерти готовы часами рассказывать, какими замечательными людьми они были.

Моя соседка, например, сказала журналистам, что я всегда здоровалась. Это неправда. Я вообще старалась ни с кем не здороваться. Особенно в последние месяцы. Но я забегаю вперёд.

Меня зовут Тоня. Мне двадцать семь лет. Я журналистка и вела подкаст о серийных убийствах.

Точнее, об одном серийном убийце. И ещё точнее — о девушках, которых он убил.

О себе я в подкасте почти никогда не говорила. Мне казалось, что так и должен работать хороший журналист. Теперь я понимаю: это было гораздо удобнее, чем называть вещи своими именами.

Всё началось с парка.

Обычного городского парка, каких сотни. С детскими площадками, старыми тополями, дорожками для велосипедистов и маленьким прудом, который зимой замерзал, а летом пах тиной.

Там выгуливали собак. Бегали по утрам. Целовались на скамейках. А потом начали находить девушек. Первую звали София. Ей было двадцать два года.

Она пропала в ноябре, возвращаясь с работы. Через четыре дня её нашли в зарослях недалеко от старой оранжереи.

Вторую, Катю, обнаружили в феврале. Третью — в апреле.

Я не стану рассказывать, в каком состоянии находились их тела. Мне кажется, эти девушки заслуживают хотя бы одного места, где подробности их смерти не превращаются в развлечение.

Но одну вещь вы должны знать. Всех находили рано утром. И всех — в одном парке. Полиция долго не связывала убийства между собой. Во всяком случае, публично. А я решила выяснить правду самостоятельно.

Так появился мой подкаст «Последняя прогулка». Первый выпуск прослушали сто сорок три человека. Среди них была моя мама. Она позвонила и спросила, зачем я занимаюсь такими ужасными вещами. Я ответила, что хочу добиться справедливости.

Тогда я действительно в это верила. Через год мой подкаст слушали почти два миллиона человек.

Я получала предложения от рекламодателей, приглашения на телевидение и сотни сообщений каждый день.

Некоторые благодарили меня за работу. Некоторые присылали фотографии своих погибших дочерей. А некоторые спрашивали, когда появится новая жертва. Последние сообщения я удаляла. Но иногда ловила себя на мысли, что задаю тот же вопрос.

Глава 2. ЧЕЛОВЕК ЗА МОЕЙ СПИНОЙ

Впервые я заметила его в сентябре. По крайней мере, теперь мне кажется, что это был он.

В тот день я записывала материал возле парка. Уже смеркалось, и у входа зажглись фонари.

На противоположной стороне улицы стоял мужчина. Серое пальто. Чёрная шапка. Руки в карманах. Я не запомнила его лица. Тогда я вообще не обратила на него особого внимания. Просто, когда закончила запись и пошла к метро, он пошёл следом.

Я свернула к кофейне. Он тоже. Я остановилась у витрины. Он остановился. Вы наверняка знаете это чувство.

Когда вроде бы ничего не происходит, но где-то глубоко внутри уже звенит маленький тревожный колокольчик.

Я зашла в кофейню, заказала капучино и просидела там почти час. Когда вышла, мужчины не было. Я убедила себя, что всё придумала.

В конце концов, если каждый день изучать материалы об убийствах, рано или поздно начнёшь видеть маньяков даже в очереди за хлебом.

Через три дня я снова заметила серое пальто. На этот раз возле своего дома. А ещё через неделю — на остановке автобуса. Тогда я впервые рассказала об этом в подкасте. Это был тридцать девятый выпуск.

Я назвала его «Человек за моей спиной».

— Последнее время мне кажется, что кто-то следит за мной, — сказала я в микрофон. — Возможно, это паранойя. Но если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы вы знали: я замечала этого человека несколько раз.

Выпуск набрал четыреста тысяч прослушиваний за сутки. Комментарии были восторженными.

«ВОТ ЭТО ПОВОРОТ!»

«Тоня, ты гений маркетинга».

«Маньяк теперь охотится за ведущей? Ахахаха».

«Ставлю сотку, что в следующем выпуске он пришлёт ей письмо».

Я читала их и улыбалась. Наверное, потому, что сама ещё не до конца верила в происходящее. В тот вечер мне действительно пришло письмо. Без обратного адреса. Внутри лежала фотография.

На ней была я. Снимок сделали через окно моей квартиры. Я сидела за столом в наушниках и что-то печатала на ноутбуке. Фотография была снята с улицы. Я долго рассматривала её.

Моя квартира находилась на четвёртом этаже. А прямо напротив окна не было ни одного жилого дома. Только старый двор. И дерево.

Глава 3. ТЁПЛАЯ КРУЖКА

Сейчас я понимаю, что должна была остановиться.

Уехать. Переехать к родителям. Хотя бы перестать рассказывать незнакомым людям в интернете, где нахожусь, что делаю и чего боюсь.

Но популярность — странная вещь. Она незаметно делает тебя зависимым человеком.

Просыпаясь, я первым делом смотрела статистику прослушиваний. Проверяла комментарии. Читала отзывы.

Мне казалось, что все эти люди — мои друзья. Что они знают меня. Что в случае опасности обязательно помогут. Какая же я была дура. В середине октября в моей квартире кто-то побывал.

Я поняла это сразу, как только открыла дверь. Не потому, что были разбросаны вещи. Наоборот. Всё находилось на своих местах. Обувь стояла у стены. Пальто висело на крючке. Ноутбук лежал на столе.

Только на кухне горел свет. Я всегда выключала свет, уходя из дома. Всегда. Я прошла в комнату, положила сумку и прислушалась. Тишина.

Открыла шкаф. Заглянула в ванную. Проверила пространство под кроватью. Никого. А потом заметила кружку.

Она стояла на кухонном столе. Белая кружка с маленькой трещиной возле ручки. В ней был чай. Я коснулась её пальцами. Тёплая.

Кружка была тёплой. Я помню, как медленно убрала руку. Как посмотрела на дверь. Как вдруг перестала слышать шум машин за окном. Я была дома одна.

Но несколько минут назад здесь кто-то пил чай. Я вызвала полицию. Приехали двое сотрудников. Они осмотрели квартиру, проверили замок, задали несколько вопросов. Следов взлома не было.

Ничего не пропало.

— Может, вы сами оставили? — спросил один из них, кивнув на кружку.

— Я не пью чай.

— Вообще?

— Вообще.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то подозрительное. Когда они уехали, я достала микрофон. И записала сорок второй выпуск. Без сценария. Без музыки.

Без монтажа. Я просто говорила. О мужчине в сером пальто. О фотографии. О тёплой кружке. В какой-то момент начала плакать.

— Я не знаю, что мне делать, — сказала я. — Я правда боюсь. Если кто-нибудь знает, как мне помочь, пожалуйста, напишите.

Этот выпуск стал самым популярным за всю историю подкаста. Полтора миллиона прослушиваний. И больше двадцати тысяч комментариев.

«АХАХАХА, ТЁПЛАЯ КРУЖКА».

«Оскар этой женщине».

«Когда расследование перестало приносить просмотры, началось шоу».

«На чужих смертях уже недостаточно заработала?»

«Позорище».

«Сначала придумала маньяка, теперь сама себя преследует».

В тот вечер я впервые удалила приложение. Но ненадолго. Через сорок минут установила снова. Мне нужно было знать, что обо мне говорят.

Глава 4. ПОСЛУШАЙ

Настоящая истерика началась через неделю. Я перестала нормально спать. Каждую ночь мне казалось, что кто-то ходит по квартире. Иногда я просыпалась от едва слышного скрипа. Иногда — от ощущения, что рядом с кроватью кто-то стоит.

Один раз я проснулась в три семнадцать ночи. И увидела, что дверь в спальню открыта. Перед сном я точно её закрывала. Я лежала не двигаясь. Смотрела в чёрный прямоугольник дверного проёма.

И вдруг услышала дыхание. Тихое. Ровное. Совсем рядом. Я резко включила ночник.

Никого. На следующий день записала выпуск прямо с кровати. Голос у меня дрожал. Я путалась в словах, сбивалась, несколько раз начинала одну и ту же фразу.

— Он был здесь. Я слышала его. Я не знаю, как он попадает в квартиру. Я поменяла замки, понимаете? Я поменяла все замки!

Потом я закричала. Просто закричала в микрофон. Сама не понимаю почему. Наверное, мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь услышал. На следующее утро в интернете появился ролик.

Кто-то вырезал мой крик, наложил на него весёлую музыку и добавил подпись:

«КОГДА ЗАБЫЛА, ЧТО САМА ПРИДУМАЛА МАНЬЯКА».

За два дня ролик набрал три миллиона просмотров. Меня начали узнавать на улице. Однажды подростки возле магазина попросили сфотографироваться с ними.

А потом один из них подкрался ко мне сзади и громко закричал:

— ТОНЯ, Я У ТЕБЯ ДОМА!

Все засмеялись. Я тоже. Не знаю зачем. Наверное, это было проще, чем объяснять, почему у меня дрожат руки. Вечером того же дня мне позвонила мама.

Она сказала, что я выгляжу больной. Что мне нужно отдохнуть. Что интернет доведёт меня до сумасшествия.

— Мам, за мной действительно кто-то следит.

— Тонечка, солнышко, ну кто?

Я не знала, что ответить. Я ведь и правда не знала.

— Может быть, тот самый убийца.

Мама долго молчала.

А потом сказала:

— Ты слишком долго занимаешься этими убийствами. Пожалуйста, прекрати.

За четыре дня до нападения я получила аудиофайл. Он пришёл на электронную почту моего подкаста.

Тема письма состояла из одного слова:

«ПОСЛУШАЙ».

Я открыла вложение. Первые несколько секунд в записи царила тишина. Потом послышались шаги. Звук открывающейся двери. Шуршание одежды.

И чей-то голос. Мужской. Спокойный.

— Тоня.

Я замерла.

— Тоня, ты ведь всё время хотела узнать, кто я.

Я приблизилась к экрану.

— Ну вот. Теперь мы с тобой знакомы.

Щелчок. Конец записи. Я прослушала её раз десять. Пыталась определить фоновые шумы. Но слышно было только дыхание.

И ещё один звук. Тихий металлический звон. Словно кто-то перебирал ключи. Я передала запись полиции. Мне пообещали изучить её происхождение.

На следующий день я получила новое письмо. Только текст.

«ТЫ РАССКАЗЫВАЕШЬ О МЁРТВЫХ ДЕВУШКАХ ТАК, СЛОВНО ЗНАЕШЬ ИХ».

И ещё одна строка:

«СКОРО ТЫ УЗНАЕШЬ».

Я не стала записывать новый выпуск. Впервые за год мне совершенно не хотелось разговаривать в микрофон.

Глава 5. ХОЛОДНЫЙ ПАРК

Последняя ночь моей прежней жизни была удивительно спокойной. Я легла рано. Не проверяла сообщения. Не читала комментарии. Даже выключила телефон.

Мне приснился парк. Я шла по дорожке, усыпанной мокрыми листьями. Было холодно. Где-то впереди плакала девушка. Я пыталась её догнать, но она всё время оказывалась дальше.

А потом остановилась. Повернулась ко мне. И я увидела своё лицо. Я проснулась в пять сорок две. Телефон лежал на тумбочке.

Экран светился. Странно. Я точно помнила, что выключала его. На экране было сообщение с неизвестного номера.

«ДЕВУШКА ЕЩЁ ЖИВА».

Ниже — фотография. Я сразу узнала место. Старая оранжерея в парке. Разбитые стёкла. Ржавая решётка.

Возле стены сидела девушка в светлой куртке. Голова опущена. Руки связаны. Под фотографией было ещё одно сообщение.

«У ТЕБЯ ЕСТЬ 20 МИНУТ».

Я позвонила в полицию. Сообщила о фотографии, назвала место, продиктовала номер телефона отправителя. Мне сказали оставаться дома. Я обещала. А потом на экране появилось видео.

Всего семь секунд. Та же оранжерея. Та же девушка. Она подняла голову. И я узнала её.

Это была Лиза. Девятнадцать лет. Она пропала месяц назад. Её фотографии висели по всему городу. Её мать дважды приходила ко мне на подкаст.

На записи девушка едва слышно произнесла:

— Пожалуйста.

Я уже натягивала куртку. Теперь вы, конечно, скажете, что я была идиоткой. Что нужно было дождаться полиции. Что нельзя идти навстречу человеку, который, возможно, убил нескольких девушек. И будете правы.

Я сама говорила это сотни раз. В десятках выпусков. Но в тот момент я думала совсем о другом.

Если бы кто-то отправил такую фотографию матери Софии год назад, разве она осталась бы дома?

Я не могла оставить Лизу там. Не после всех слов, которые произнесла в микрофон о справедливости. Я выбежала на улицу.

Парк встретил меня туманом. Было шесть часов утра. Моросил мелкий дождь. Фонари ещё горели, но небо уже начинало светлеть. Я шла быстро, почти бежала.

Мокрые листья липли к подошвам. Дыхание вырывалось белыми облачками. Старая оранжерея находилась в дальней части парка. Там редко гуляли даже днём. Я достала телефон.

Никаких новых сообщений. Попыталась набрать номер Лизиной матери. Не ответила. Я свернула с дорожки и увидела оранжерею. Издалека она напоминала огромный чёрный скелет.

Я остановилась. У стены никого не было. Ни девушки. Ни верёвок. Только светлая куртка, аккуратно сложенная на мокрых ступенях.

Я подошла ближе.

— Лиза?

Тишина.

— Лиза, ты здесь?

Изнутри послышался звук. Металлический. Тихий. Дзынь. Будто кто-то перебирал связку ключей.

Я почувствовала, как похолодели пальцы. Тот же звук был в записи. Я попятилась.

— Кто здесь?

За спиной хрустнула ветка. Я обернулась. Мужчина стоял в нескольких метрах от меня. Серое пальто. Чёрная шапка.

Руки в карманах. На этот раз я видела его лицо. Самое обыкновенное. Такие лица забываешь через пять минут после знакомства. Он смотрел на меня и улыбался.

— Привет, Тоня.

Я не ответила. Он сделал шаг вперёд. Я отступила.

— Не бойся.

Он говорил тихо. Почти ласково. И я узнала его голос.

— Это ты.

Мужчина улыбнулся шире.

— Конечно.

Я снова отступила.

— Где Лиза?

Он посмотрел на куртку. Потом на меня.

— Тебя всегда больше интересовали другие девушки.

Я хотела бежать. Но не могла отвести от него взгляд.

— Почему ты это делаешь?

Он задумался. Будто вопрос был сложным.

— Ты ведь журналистка, — сказал он наконец. — Должна знать, что сначала нужно задавать правильные вопросы.

Он вытащил из кармана телефон. На экране я увидела свой подкаст. Последний выпуск. Тот, в котором я кричала и плакала. Он нажал воспроизведение.

Из маленького динамика донёсся мой собственный голос:

«Я не знаю, как он попадает в квартиру! Я поменяла все замки!»

Мужчина рассмеялся.

— Видишь, Тоня? Они же тебя слышали.

Он сделал ещё шаг.

— Все слышали.

И добавил:

— Просто никто не поверил.

Я побежала. Не помню, как развернулась. Не помню, куда делся телефон. Помню только мокрую землю под ногами. И своё дыхание.

И звук шагов позади. Я не кричала. Наверное, потому что знала: здесь никто не услышит. Он догнал меня у старого моста. Я поскользнулась.

Ударилась коленом. Попыталась подняться. Что-то тяжёлое обрушилось мне на затылок. Мир качнулся. Я упала на бок.

Перед глазами оказались мокрые листья. Один из них прилип к моей щеке. Жёлтый. С тёмными прожилками. Я почему-то очень хорошо его запомнила.

Мужчина присел рядом. Я слышала, как он дышит. Чувствовала, как его пальцы убирают волосы с моего лица.

— Вот и всё, Тонечка.

Он произнёс это почти нежно. Я хотела спросить, что с Лизой. Но не смогла. Губы не слушались. Он наклонился к самому моему уху.

— Знаешь, что самое смешное?

Я смотрела на лист.

— Они и в это не поверят.

Последнее, что я услышала, — металлический звон. Ключи. А потом наступила темнота.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ — ПО ТУ СТОРОНУ ДВЕРИ

Каждую дверь кто-то запирает изнутри или снаружи.

Глава 6. ПОДВАЛ

Именно тогда я умерла. Для всех. Кроме себя.

Первым вернулся звук. Кап. Кап. Кап. Я слышала воду.

Наверное, где-то протекала труба. Хотела открыть глаза, но веки словно приклеились друг к другу.

Голова болела так, будто кто-то расколол её пополам и теперь медленно пытался соединить обратно.

Я не помнила, где нахожусь. Я вообще не помнила, кто я. Кап. Кап. Кап.

Потом появилось ощущение холода. Он поднимался от пола, проникал под одежду, забирался в рукава. Я лежала на чём-то твёрдом. Попыталась повернуться. И тут же вскрикнула.

Боль ударила в затылок. Меня затошнило. Я открыла глаза. Передо мной была стена. Серая.

Бетонная. Совсем близко. Я несколько секунд смотрела на неё, не понимая, что вижу. Потом вспомнила парк. Мокрые листья.

Мужчину. Ключи. Я резко попыталась сесть. И тут же упала обратно. Комната закружилась.

Меня вырвало. Я не успела даже повернуть голову. Некоторое время просто лежала, уткнувшись щекой в холодный матрас. Мне хотелось умереть. Смешно, правда?

Тогда я ещё не знала, насколько неосторожным может быть такое желание. Когда головокружение немного прошло, я заставила себя осмотреться. Комната была маленькой. Примерно три на четыре метра. Голые бетонные стены.

Низкий потолок. Одна лампочка за металлической решёткой. Ни одного окна. У противоположной стены стоял металлический стол. Рядом — пластиковое ведро.

В углу находилась дверь, выкрашенная тёмно-зелёной краской. На ней была узкая прямоугольная щель. Как в тюремных камерах. Я не видела ручки. На полу лежал тонкий матрас.

На нём лежала я. Я осторожно ощупала затылок. Волосы слиплись. Кожа была липкой. Когда я поднесла руку к лицу, увидела кровь.

Не очень много. Но достаточно, чтобы снова стало страшно. Я посмотрела на свои ноги. На правой лодыжке было металлическое кольцо. От него тянулась цепь.

Цепь крепилась к массивной скобе в полу. Несколько секунд я просто смотрела на неё. Потом дёрнула ногой. Металл звякнул. Я дёрнула сильнее.

Ещё сильнее. До боли. До того момента, когда железо начало врезаться в кожу. Ничего.

— Нет.

Я даже не узнала свой голос. Он был хриплым. Слабым.

— Нет, нет, нет…

Я поползла к двери. Цепь позволяла добраться почти до середины комнаты. Не дальше. Я вытянула руку. До двери оставалось чуть больше метра.

Я закричала.

— ПОМОГИТЕ!

Крик отразился от стен.

— КТО-НИБУДЬ!

Я снова закричала. И снова. Пока не заболело горло. Потом замолчала. Прислушалась.

Ничего. Только капающая вода. Кап. Кап. Кап.

Я начала плакать. Сначала тихо. Потом громче. Я никогда не слышала, чтобы человек плакал так. Это было похоже на вой животного.

Наверное, именно поэтому я испугалась ещё сильнее. Потому что поняла: этот звук издаю я. Я закрыла лицо руками. И вдруг подумала о маме. Она наверняка уже звонила мне.

Наверняка оставила несколько сообщений. Может быть, приехала ко мне домой. Нашла пустую квартиру. Неубранную постель. Чашку кофе в раковине.

Мама всегда ругала меня за то, что я не мою посуду сразу.

А я всегда говорила:

«Мам, ты приехала ко мне в гости или проверять чистоту?»

Как же сильно мне захотелось, чтобы она приехала и снова начала ругаться. Я бы вымыла всю посуду в мире. Честное слово.

Не знаю, сколько времени прошло до того, как за дверью раздались шаги. Я услышала их задолго до того, как щёлкнул замок. Медленные. Размеренные. Кто-то спускался по лестнице.

С каждым шагом становилось всё отчётливее ещё одно звучание. Дзынь. Дзынь. Металл. Ключи.

Я отползла к стене. Поджала ноги. Вцепилась пальцами в край матраса. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина из парка. Без пальто. Без шапки. В тёмно-синем свитере и обычных домашних брюках. В руках он держал поднос.

С едой. Это было настолько нелепо, что я несколько секунд не могла отвести от подноса взгляд. Тарелка с бутербродами. Стакан воды. И белая кружка.

С маленькой трещиной возле ручки. Та самая. Из моей квартиры. Он посмотрел на меня.

— Проснулась?

Я не ответила. Он вошёл в комнату и поставил поднос на стол.

— Голова болит?

Я молчала.

— Я спрашиваю, голова сильно болит?

— Где я?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Дома.

— Где?

— Ну не в парке же.

Он улыбнулся. Мне захотелось ударить его. Не просто ударить. Я вдруг представила, как бросаюсь на него и бью кулаками по лицу. Но ноги не слушались.

А в голове всё плыло. Он пододвинул к себе старый деревянный стул. Сел.

— Ты голодная?

— Отпусти меня.

Он вздохнул. Так вздыхают взрослые, когда ребёнок в сотый раз просит купить игрушку.

— Тоня, давай без этого.

— Пожалуйста.

Он некоторое время смотрел на меня. Потом взял кружку. Отпил чай.

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

Я молчала.

— Ты умеешь рассказывать истории.

Он поставил кружку на стол.

— Правда. Очень хорошо умеешь.

Я с трудом сглотнула.

— Чего ты хочешь?

Он чуть наклонил голову.

— А ты как думаешь?

— Денег?

Он рассмеялся. Тихо. Почти беззвучно.

— Сколько у тебя денег, Тоня?

— Я могу достать.

— Сколько?

Я замолчала. Потому что не знала, что сказать. Он покачал головой.

— Вот видишь. Даже соврать нормально не можешь.

Вдруг он встал. Я вжалась в стену. Но он лишь подошёл к двери.

— Поешь. Тебе нужны силы.

— Стой!

Он остановился.

— Как тебя зовут?

Мужчина посмотрел на меня. Несколько секунд мы молчали. Потом он улыбнулся.

— А зачем тебе?

— Я хочу знать, с кем разговариваю.

— Ты целый год рассказывала обо мне, не зная моего имени.

Он пожал плечами.

— Что изменилось?

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я осталась одна.

Я не притронулась к еде. Сначала. Потом выпила воду. Потом съела один бутерброд. Потом второй.

Мне было стыдно. Почему-то казалось, что если я начну есть, значит, смирюсь. Что приму его правила. Признаю, что теперь живу здесь. Но организм не интересовался моей гордостью.

Я боялась умереть. И одновременно боялась остаться в живых.

Глава 7. ДЕВУШКА, КОТОРАЯ УМЕРЛА

На следующий раз он пришёл без еды. Принёс телефон. Мой. Я сразу узнала чехол. Прозрачный, с маленькой наклейкой в виде вишни.

— Хочешь узнать, что происходит наверху?

Я протянула руку. Он отодвинул телефон.

— Сначала договоримся.

— О чём?

— Без истерик.

Я посмотрела на него.

Не знаю, как должно выглядеть лицо человека, который слышит подобные слова от своего похитителя.

Наверное, очень глупо. Он сел на стул. Разблокировал экран. Открыл новостной сайт. И повернул телефон ко мне.

Я прочитала заголовок. Потом ещё раз. И ещё.

В ГОРОДСКОМ ПАРКЕ ОБНАРУЖЕНО ТЕЛО ДЕВУШКИ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ПОГИБШАЯ — ЖУРНАЛИСТКА ТОНЯ, АВТОР ПОДКАСТА «ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА»».

Я перестала дышать. На экране была фотография парка. Жёлтая полицейская лента. Люди в форме. Накрытые чем-то тёмным носилки.

Ниже шёл текст.

«По предварительным данным, погибшей может быть автор популярного криминального подкаста „Последняя прогулка“. Вблизи тела обнаружены личные вещи журналистки. Окончательное установление личности проводится следственными органами».

Я подняла глаза.

— Кто это?

Он не ответил.

— Кто там?

Мужчина смотрел на меня. Спокойно. С интересом. Словно ожидал, что я сейчас сделаю что-нибудь забавное.

— Это Лиза?

Он забрал телефон.

— У тебя всегда было слишком много вопросов.

— Ты её убил?

Он встал.

— Тоня.

— ОТВЕЧАЙ!

Он резко ударил ладонью по столу. Звук был такой громкий, что я вздрогнула.

— Не кричи.

И сразу снова заговорил спокойно.

— Мы ведь договорились.

Я зажала рот ладонью. Он посмотрел на меня ещё несколько секунд. Потом снова включил телефон. На экране появилась моя страница. Мой подкаст.

«Последняя прогулка».

Почти три миллиона подписчиков. Я даже не знала, что их стало столько. Но меня испугало другое. На странице был новый выпуск. Сорок шестой.

Я его не записывала.

Он назывался:

«ПОСЛЕ МОЕЙ СМЕРТИ».

Я потянулась к телефону.

— Что это?

Мужчина нажал воспроизведение. Зазвучала моя заставка. Затем мой голос.

«В то утро я умерла».

Я почувствовала, как холодеет всё внутри. Это действительно был мой голос. Но я никогда не произносила эту фразу. По крайней мере, не в микрофон. Дальше звучали знакомые обрывки старых выпусков.

«Я боялась».

«Мне никто не верил».

«Он был здесь».

«Я предупреждала».

Кто-то смонтировал мои слова. Сложил их в новое признание. От моего имени. Из моей жизни. После моей смерти.

Мужчина остановил запись.

— Красиво получилось?

Я смотрела на него.

— Ты больной.

Он улыбнулся.

— Неожиданное мнение от женщины, которая год изучала психические отклонения незнакомого человека.

— Ты не человек.

— А вот это уже интересно.

Он снова сел. Скрестил руки.

— Продолжай.

Я ничего не сказала. Он полистал комментарии.

— Смотри, сколько людей тебя любит.

Он повернул экран.

«Тонечка, покойся с миром».

«Ты была лучшей».

«Прости, что мы тебе не верили».

«Я плачу уже второй день».

«ОНА ЖЕ ПРЕДУПРЕЖДАЛА!»

Мужчина медленно пролистывал сообщения. Я видела знакомые аватарки. Людей, которые ещё несколько дней назад называли меня истеричкой. Которые смеялись над моим страхом. Теперь они публиковали мои фотографии с чёрными лентами.

Писали длинные посты. Рассказывали, как много я для них значила. Он остановился на одном комментарии.

«Я всегда знала, что Тоня говорит правду».

— Вот эта особенно хороша, — сказал он.

Я молчала.

— Хочешь посмотреть, что она писала раньше?

Он открыл другой экран. Там был скриншот комментария той же девушки.

«Когда эта клоунесса наконец перестанет хайповать на трупах?»

Мужчина засмеялся.

— Люди удивительные существа, правда?

Я смотрела на его телефон. На фотографии. На соболезнования. На собственное имя. И вдруг поняла нечто страшное.

Я исчезла. Не просто пропала. Для миллионов людей меня больше не существовало. Они уже попрощались со мной. Мама, наверное, плакала.

Друзья собирались на похороны. Люди выбирали фотографии, которые опубликуют в память обо мне. И никто не искал живую Тоню. Потому что все искали человека, который меня убил.

— Ты ведь понимаешь, что это ненадолго? — сказала я.

Он поднял глаза.

— Что именно?

— Полиция установит, что тело не моё.

— Возможно.

— Они поймут, что меня похитили.

— Возможно.

Он убрал телефон в карман.

— Но пока этого не произошло, ты мертва.

Он подошёл к двери. Остановился. И обернулся.

— Кстати, поздравляю.

— С чем?

— У тебя теперь больше слушателей, чем было при жизни.

Дверь закрылась. Я осталась смотреть на пустой стул. И впервые подумала, что, возможно, он действительно убьёт меня. Но не сейчас. Сначала он собирался посмотреть, что будет дальше.

Глава 8. ПРАВИЛА

Время в подвале устроено иначе. Оно не идёт вперёд. Оно собирается вокруг тебя. Сначала по минуте. Потом по часу.

Потом превращается в огромную тяжёлую массу, под которой ты лежишь и пытаешься дышать.

У меня не было часов. Не было окон. Не было возможности понять, день сейчас или ночь. Свет горел постоянно. Иногда я засыпала.

Иногда просыпалась.

Иногда мне казалось, что прошли сутки, а потом выяснялось, что он отсутствовал всего несколько часов.

Я начала считать его приходы. Не дни. Именно приходы. Первый. Второй.

Третий. Каждый раз он приносил еду. Менял воду. Иногда давал таблетки от головной боли. Однажды принёс чистую футболку.

Мою. Ту, что лежала дома в верхнем ящике комода. Я узнала маленькую дырочку возле ворота.

— Ты снова был в моей квартире?

Он не ответил.

— Зачем?

— Тебе нужна была чистая одежда.

— Там ведь полиция.

— Уже нет.

Он сказал это настолько спокойно, что меня передёрнуло. В другой раз принёс расчёску. Потом книгу. Мой любимый роман. Его я тоже оставила дома.

Мне хотелось закричать, когда я увидела обложку. Но я сдержалась. Я начала понимать: ему нравится мой страх. Нравится наблюдать за ним. Изучать его.

Как учёный рассматривает насекомое под стеклом. И тогда я решила перестать давать ему то, чего он хочет.

На шестой его приход я впервые не попросила отпустить меня.

Вместо этого спросила:

— Что ты делаешь наверху?

Он остановился.

— В каком смысле?

— Когда уходишь отсюда.

Он некоторое время смотрел на меня.

— Живу.

— У тебя есть работа?

— У всех есть работа, Тоня.

— Семья?

Он поставил тарелку.

— А ты зачем спрашиваешь?

Я пожала плечами.

— Мне скучно.

Он засмеялся. Но не так, как раньше. На этот раз смех был коротким. Неприятным.

— Скучно?

— Ну да. Сижу тут целыми днями. Телефона нет. Интернета нет. Даже почитать нормально нечего.

Он посмотрел на книгу у стены.

— Я принёс тебе книгу.

— Я её уже читала.

Он молчал. Я поняла, что зашла слишком далеко.

Но продолжила:

— Ты ведь сам сказал, что любишь мои истории.

Он сел.

— Сказал.

— Тогда дай мне хотя бы услышать твою.

Его лицо изменилось. Совсем немного. Но я заметила. Он больше не улыбался.

— Мою?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы понять тебя.

Он наклонился вперёд.

— И что, по-твоему, ты поймёшь?

— Пока не знаю.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг встал.

— Ты всё ещё думаешь, что это интервью.

Я почувствовала, как пересохло во рту. Он подошёл ближе. Присел передо мной. Теперь наши лица были почти на одном уровне.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела.

— Ты больше не журналистка, Тоня.

Я молчала.

— У тебя нет микрофона. Нет слушателей. Нет редакции. Нет полиции, которая будет проверять твои записи.

Он наклонился ещё ближе.

— Ты просто девушка в подвале.

Я почувствовала запах его одежды. Стиральный порошок. И что-то ещё. Сладковатое. Знакомое.

Я попыталась вспомнить. Он заметил, что я принюхиваюсь.

— Что?

— Ничего.

Он прищурился. Затем неожиданно улыбнулся.

— Вот и хорошо.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела неподвижно. Потому что поняла одну вещь. Я всё-таки смогла его разозлить. А значит, у него были слабости. Проблема заключалась в том, что я пока не знала, как ими воспользоваться.

Глава 9. ЗА СТЕНОЙ

Однажды я проснулась от стука. Не от капающей воды. Не от шагов. Это был другой звук. Три коротких удара.

Тук. Тук. Тук. Я открыла глаза. Прислушалась.

Тишина. Я решила, что мне приснилось. Но через некоторое время звук повторился. Тук. Тук.

Тук. Я села. Он доносился из стены. Той самой, возле которой лежал мой матрас. Я приложила к бетону ухо.

Холод обжёг кожу. Некоторое время ничего не происходило. Потом снова. Тук. Тук.

Тук. Я замерла.

— Эй, — прошептала я.

Ответа не было.

— Здесь кто-нибудь есть?

Тишина. Я подождала. Затем осторожно постучала костяшками пальцев. Три раза. Тук.

Тук. Тук. Сердце начало биться так сильно, что я слышала его в ушах. Несколько секунд ничего не происходило. А потом из-за стены донёсся ответ.

Два удара. Тук. Тук. Я закрыла рот рукой. Не знаю, почему мне захотелось заплакать.

Наверное, потому что впервые за всё это время я почувствовала, что не одна.

— Ты меня слышишь? — прошептала я.

Ответа не было. Я постучала снова. На этот раз два раза. Тук. Тук.

Через несколько секунд стук повторился. Тук. Тук. Я оглянулась на дверь. Потом снова прижалась ухом к стене.

— Как тебя зовут?

Тишина.

— Ты девушка?

Ничего.

— Ты здесь давно?

Я замолчала. Из-за стены послышалось слабое шуршание. Потом ещё один звук. Очень тихий. Похожий на всхлип.

У меня по спине пробежал холод.

— Лиза?

Я почти не дышала.

— Лиза, это ты?

Никакого ответа. Я стукнула ещё раз. И вдруг услышала шаги. За дверью. Я резко отползла от стены.

Замок щёлкнул. Мужчина вошёл с подносом. Посмотрел на меня. Потом на стену.

— С кем разговариваешь?

— Ни с кем.

Он поставил поднос.

— Я слышал голос.

— Я разговаривала сама с собой.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Это плохо.

— Что?

— Разговаривать самой с собой.

Он улыбнулся.

— Так и с ума сойти недолго.

Я молчала. Он постоял ещё несколько секунд. Потом подошёл к стене. И дважды постучал по ней. Тук.

Тук. Я почувствовала, как остановилось сердце. Мужчина повернулся.

— Здесь старые трубы.

Я не ответила.

— Иногда они стучат.

Он взял пустую кружку. Направился к двери.

— Не выдумывай себе лишнего.

Когда он ушёл, я долго не двигалась. Потом снова подползла к стене. Приложила ухо. И услышала тихий шёпот. Настолько тихий, что сначала решила, будто это шум воды.

Но потом разобрала слово. Всего одно.

— Тихо.

Я зажала рот обеими руками. Потому что за стеной действительно кто-то был. И этот кто-то тоже боялся.

На следующий раз мужчина принёс мне телефон. Я уже знала, что он никогда не делает ничего просто так.

— Как настроение?

— Нормально.

— Нормально?

— А что?

Он улыбнулся.

— Ты стала спокойнее.

Я пожала плечами.

— Привыкаю.

Он внимательно посмотрел на меня. Потом открыл на телефоне видеозапись. Я увидела свою маму. Она стояла возле моего дома. В чёрном пальто.

Рядом с ней было несколько журналистов. Кто-то задавал вопросы. Мама плакала. Я никогда не видела, чтобы она так плакала. Даже когда умер папа.

Она пыталась что-то сказать, но слова путались.

Потом произнесла:

— Я просила её остановиться.

И закрыла лицо руками. Я потянулась к экрану. Мужчина убрал телефон.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет, Тоня.

— Дай мне позвонить ей.

Он покачал головой.

— Она не ответит.

— Ответит!

— Конечно, ответит.

Он говорил мягко. Почти с сочувствием.

— Но что ты ей скажешь?

Я не понимала.

— Что я жива!

Он улыбнулся.

— А она поверит?

Я замолчала.

— Представь, — продолжил он. — Ей звонят с неизвестного номера. Голос её погибшей дочери. Говорит, что находится в подвале у маньяка.

Он слегка наклонил голову.

— Что она подумает?

Я заплакала. Мужчина смотрел на меня.

— Скорее всего, решит, что кто-то издевается.

Он забрал телефон.

— Люди вообще не очень любят неприятную правду.

Я вытерла слёзы.

— Зачем ты мне всё это показываешь?

Он не ответил. Я посмотрела ему в глаза.

— Ты хочешь, чтобы я страдала?

Он задумался.

Потом сказал:

— Нет.

Я не поверила.

— Тогда зачем?

Он поднялся.

— Я хочу, чтобы ты поняла.

— Что?

Мужчина остановился возле двери. Посмотрел на меня.

— Как это работает.

И вышел.

Глава 10. ИНТЕРВЬЮ

После этого я начала ждать его прихода. Не потому, что перестала бояться. Наоборот. Страх никуда не делся. Просто я поняла, что другого источника информации у меня нет.

Каждый его приход был возможностью что-нибудь узнать. Сколько времени прошло. Что происходит с расследованием. Кого ещё ищет полиция. Что стало с моей семьёй.

И главное — где я нахожусь. Я пыталась запоминать всё. Звуки. Запахи. Слова.

Одежду.

В какой-то момент я поняла, что он почти никогда не приходит в одной и той же рубашке два раза подряд.

Значит, у него есть возможность переодеваться. Скорее всего, он живёт рядом. Или здесь. Иногда на его ботинках была грязь. Однажды — сухие жёлтые листья.

В другой раз я почувствовала резкий запах бензина. Но самое странное случилось, когда он принёс мне еду в пластиковом контейнере. Я открыла крышку. Внутри были макароны с сыром. Самые обычные.

Такие продают в отделах готовой еды. На крышке сохранилась маленькая белая наклейка. Я едва заметно повернула контейнер. На ней было название магазина. И время покупки.

18:42. Мужчина заметил мой взгляд.

— Что?

— Ничего.

Он посмотрел на контейнер. Потом на меня. Медленно снял наклейку. Скомкал. Убрал в карман.

— Ты действительно не умеешь останавливаться.

Я пожала плечами.

— Профессиональная привычка.

Он усмехнулся.

— Вот именно.

Через несколько его приходов я решила попробовать снова.

— Можно задать вопрос?

Он поставил тарелку.

— Ты всё равно задашь.

— Почему ты выбрал меня?

Он сел.

— А почему ты выбрала меня?

Я нахмурилась.

— В каком смысле?

— Почему ты начала делать свой подкаст?

— Потому что девушек убивали.

— Девушек убивают каждый день.

Я не ответила.

— Почему именно эти?

— Потому что никто не мог найти убийцу.

Он улыбнулся.

— И ты решила, что сможешь.

— Я хотела помочь.

— Конечно.

Он произнёс это слово с такой интонацией, что мне захотелось замолчать.

Но я продолжила:

— Я действительно хотела помочь их семьям.

Мужчина некоторое время смотрел на меня.

Потом неожиданно спросил:

— Сколько денег ты заработала на Софии?

Я почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Что?

— На первом выпуске.

— Это не…

— Сколько?

Я отвернулась. Он ждал. Я молчала.

— А на Кате?

— Замолчи.

— А на Лизе?

— ЗАМОЛЧИ!

Он резко поднялся. Я отпрянула. Но он не подошёл ближе. Просто смотрел на меня. С выражением почти детского любопытства.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты всё ещё думаешь, что эта история про тебя.

Я смотрела на него. И вдруг поняла. Ему было важно, чтобы я оправдывалась. Чтобы стыдилась. Чтобы чувствовала себя виноватой.

Он не просто хотел причинить мне боль. Ему было необходимо доказать, что он прав. В чём именно — я пока не понимала. Но это уже было что-то. Я впервые почувствовала не только страх.

Я почувствовала интерес. Профессиональный. Опасный. Но настоящий. Передо мной сидел человек, которого я пыталась найти целый год.

И сейчас он сам разговаривал со мной. Я решила рискнуть.

— Можно я возьму у тебя интервью?

Он застыл. Потом медленно повернул голову.

— Что?

— Интервью.

Он рассмеялся.

— Тоня…

— Без имени. Без лица. Просто голос.

Он перестал смеяться.

— Ты издеваешься?

— Нет.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты ведь всё это время слушал мой подкаст?

Он молчал.

— Ты знаешь каждый выпуск. Каждую историю. Ты даже использовал мои записи, чтобы сделать новый эпизод.

Он слегка улыбнулся.

Я продолжила:

— Значит, тебе важно, как об этом расскажут.

Молчание.

— Ты хочешь, чтобы тебя услышали.

Он не двигался.

— Тогда расскажи сам.

Прошло несколько секунд. Потом он медленно наклонился ко мне.

— А ты уверена, что хочешь услышать?

Я почувствовала, как по спине пополз холод. Но кивнула. Он улыбнулся.

— Хорошо.

И вышел.

Глава 11. МИКРОФОН

Когда он вернулся, в руках у него была небольшая чёрная сумка. Он поставил её на стол. Расстегнул молнию. Внутри лежал микрофон. Мой микрофон.

Тот самый, на который я записала сорок пять выпусков. Я узнала царапину на корпусе. Она появилась, когда я уронила его на лестнице возле редакции. Он достал микрофон. Поставил на стол.

Подключил к небольшому рекордеру. Проверил звук. Все движения были спокойными. Уверенными. Словно он занимался этим сотни раз.

— Ну что, журналистка?

Он сел напротив меня.

— Начнём?

Я посмотрела на микрофон. И вдруг почувствовала что-то похожее на надежду. Настоящую. Впервые с момента пробуждения в подвале. Потому что микрофон означал запись.

А запись означала возможность оставить след. Я постаралась не выдать себя.

— Ты ведь понимаешь, что записанное интервью можно смонтировать как угодно?

Он улыбнулся.

— Конечно.

— Тогда зачем оно тебе?

— Мне интересно, какие вопросы ты задашь.

Я помолчала.

— И что потом?

— Потом посмотрим.

Он нажал кнопку записи. На рекордере загорелся красный огонёк. Я смотрела на него. Потом глубоко вдохнула.

— Сегодня у нас необычный выпуск.

Мужчина слегка приподнял брови.

Я продолжила:

— Последний год я рассказывала вам о девушках, найденных в городском парке. Я изучала документы, разговаривала с родственниками, искала свидетелей.

Я перевела взгляд на мужчину.

— Сегодня человек, которого я искала, сидит напротив меня.

Он улыбнулся. Я почувствовала, как начинают дрожать руки.

— Начнём с простого вопроса. Как вас зовут?

Мужчина покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Он наклонился к микрофону.

— Потому что имя ничего не объясняет.

Его голос прозвучал в наушниках рекордера. Я едва не заплакала. Теперь у меня была запись. Настоящая. Без монтажа.

Его голос. Я заставила себя продолжать.

— Сколько девушек вы убили?

Он смотрел на меня.

— Следующий вопрос.

— Вы знали Софию?

Молчание.

— Катю?

Он слегка улыбнулся.

— Лизу?

Улыбка исчезла. Я заметила это.

— Что с Лизой?

Он посмотрел на рекордер. Потом на меня.

— Ты хотела взять интервью или поговорить о своих подругах?

— Они не мои подруги.

— Но ты ведь так о них рассказываешь.

Он откинулся на стуле.

— Словно они твои.

Я почувствовала, что теряю контроль.

— Где Лиза?

Он не ответил.

— Она жива?

Мужчина медленно протянул руку. Выключил запись. Красный огонёк погас.

— На сегодня хватит.

— Нет!

Я подалась вперёд. Цепь дёрнула ногу.

— Ты обещал!

Он спокойно убрал рекордер.

— Я ничего тебе не обещал.

Я смотрела, как он складывает аппаратуру в сумку. И вдруг поняла. Он сделал это намеренно. Дал мне надежду. Позволил почувствовать, что я снова журналистка.

Что снова контролирую происходящее. А потом просто выключил микрофон. Словно выключил меня.

После его ухода я долго сидела у стены. Потом услышала знакомый стук. Тук. Тук. Тук.

Я медленно повернулась. Приложила ухо к бетону.

— Ты здесь?

Некоторое время было тихо. Затем послышался слабый голос. Женский. Очень молодой.

— Да.

Я закрыла глаза.

— Как тебя зовут?

Молчание. Я подождала.

— Пожалуйста. Скажи.

За стеной кто-то тяжело задышал.

Потом прошептал:

— Не называй имён.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Он слушает.

Я посмотрела на дверь.

— Кто ты?

Ответа не было. Я снова прижалась к стене.

— Ты знаешь, где мы?

Долгая пауза.

Потом тихий шёпот:

— Я думала, что да.

— Что это значит?

Молчание. Я услышала слабый всхлип.

— Пожалуйста, — сказала я. — Помоги мне.

За стеной что-то зашуршало.

Потом девушка прошептала:

— Не верь ему.

Я сжала кулаки.

— Я и не верю.

— Нет.

Её голос стал чуть громче.

— Ты не понимаешь.

Пауза.

— Он хочет, чтобы ты записывала.

У меня похолодело внутри.

— Откуда ты знаешь?

Тишина.

— Откуда ты знаешь про микрофон?

Ничего. Я постучала по стене.

— Ответь!

И вдруг услышала голос мужчины. Не за дверью. Не на лестнице. Где-то совсем рядом. Приглушённый.

Но отчётливый.

— Тише.

Я замерла. За стеной послышалось движение. Затем короткий вскрик. И глухой удар. Я отпрянула.

— ЭЙ!

Никто не ответил.

— ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ?!

Я начала бить ладонями по бетону.

— ОСТАВЬ ЕЁ!

Ничего. Через несколько секунд раздался знакомый металлический звон. Дзынь. Дзынь. Потом шаги.

Удаляющиеся. И тишина. Я сидела возле стены и плакала. Не знаю сколько. Наверное, долго.

А потом поняла, что впервые за всё это время боюсь не за себя.

Глава 12. СКОЛЬКО НАС ЗДЕСЬ

Он пришёл снова. Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, несколько часов. Может быть, целый день. Он принёс еду.

И маленький чёрный рекордер.

— Продолжим?

Я смотрела на него. В голове всё ещё звучал голос девушки. Не верь ему. Он хочет, чтобы ты записывала.

— Где она? — спросила я.

Мужчина остановился.

— Кто?

— Девушка.

Он медленно поставил поднос.

— Какая девушка?

— За стеной.

Он посмотрел на стену. Потом на меня. И улыбнулся.

— Тоня.

Я молчала.

— Ты же журналистка.

Он развёл руками.

— Ты должна проверять информацию.

Я почувствовала, как в животе образуется холодный комок.

— Я слышала её.

— Кого?

— Девушку!

Он кивнул. С таким выражением, будто я наконец произнесла то, чего он ждал.

— Понятно.

Затем достал из кармана телефон. Открыл камеру. Направил на меня.

— Расскажи.

Я отшатнулась.

— Убери.

— Нет, правда. Расскажи, что ты слышала.

Я отвернулась. Он продолжал снимать.

— Ты говоришь, что у тебя в стене живёт девушка. Она разговаривает с тобой. Правильно?

Я молчала.

— А ещё ты говорила, что кто-то следит за твоей квартирой.

Я сжала зубы.

— И что за тобой ходит человек в сером пальто.

Он подошёл ближе.

— И что полиция тебе не верит.

Я подняла голову. Он улыбался.

— Тоня, ты понимаешь, как это будет выглядеть?

И тут я поняла. Он собирался показать это видео людям. Моим слушателям. Весь этот кошмар станет новым выпуском. Новой причиной для насмешек.

Новой волной комментариев. Я посмотрела в камеру. И вдруг неожиданно для самой себя улыбнулась. Мужчина замер.

— Что?

— Ничего.

— Почему улыбаешься?

Я покачала головой.

— Просто подумала.

Он опустил телефон.

— О чём?

Я посмотрела на него.

— Ты очень стараешься.

Он нахмурился.

— В каком смысле?

— Все эти видео. Записи. Комментарии.

Я пожала плечами.

— Ты так хочешь, чтобы тебя заметили.

Он не ответил.

— Но знаешь, что самое смешное?

Я медленно выпрямилась.

— Они всё равно не знают, кто ты.

Его лицо изменилось. Не сразу. Сначала исчезла улыбка. Потом он слегка прищурился.

— Осторожнее, Тоня.

Я почувствовала страх. Настоящий. Почти физический. Но остановиться уже не могла.

— Ты убил столько девушек. Следил за мной. Придумал целый спектакль с моей смертью.

Я кивнула на телефон.

— И всё равно никто не знает твоего имени.

Он смотрел на меня.

Я продолжила:

— Все говорят обо мне.

Молчание.

— Обо мне пишут статьи. Мои фотографии показывают по телевизору. Мой подкаст слушают миллионы.

Я сделала паузу.

— А ты кто?

Он медленно положил телефон на стол. Я увидела, как напряглись его пальцы.

— Повтори.

Я молчала. Он подошёл ближе.

— Повтори, что сказала.

Я вжалась спиной в стену. Мужчина присел передо мной. Посмотрел прямо в глаза.

И очень тихо произнёс:

— Ты ведь не думаешь, что всё это произошло случайно?

Я замерла.

— Что?

Он улыбнулся. Но теперь в его улыбке не было ничего человеческого.

— Твой подкаст.

Я перестала дышать.

— Твоя популярность.

Он наклонился ближе.

— Все эти замечательные истории.

Я не могла отвести от него взгляд.

— Ты правда думаешь, что нашла меня сама?

Мне показалось, что бетонная стена за моей спиной куда-то исчезла.

— О чём ты?

Он смотрел на меня. Спокойно. С удовольствием.

— Тоня, — сказал он. — А ты помнишь, с чего всё началось?

Я молчала.

— Твой самый первый выпуск.

Я вспомнила. София. Первое убийство. Сорок три минуты записи. Неловкие паузы.

Мой дрожащий голос. Интервью. Соседи. Сотрудник поискового отряда. Женщина, нашедшая сумку Софии.

И ещё кто-то. Кто-то, кто говорил со мной совсем недолго. Я пыталась вспомнить. Мужчина наблюдал за моим лицом.

— Ну?

Я закрыла глаза. И вдруг услышала голос. Из прошлого. Записанный на дешёвый микрофон. Обычный мужской голос.

«Вы только не бросайте это дело. Девочку ведь кто-то должен найти».

Я открыла глаза. Мужчина улыбался.

— Вот теперь вспомнила.

Я смотрела на него. И понимала, что всё гораздо страшнее, чем я думала. Он не просто следил за моим расследованием. Он был его частью. С самого начала.

Когда он ушёл, я долго сидела неподвижно. Потом медленно подползла к стене. Прислонилась к ней.

— Ты здесь?

Тишина.

— Пожалуйста.

Никто не отвечал. Я закрыла глаза. Передо мной снова возникла фотография Софии. Первая девушка. Та, с которой началось расследование.

Я вспомнила её мать. Её маленькую кухню. Занавески с цветами. Чашку чая, которую она поставила передо мной.

И фразу, которую произнесла тогда:

«Пожалуйста, только не дайте им забыть мою дочь».

Я обещала. Я действительно обещала. А потом были рекламные контракты. Интервью. Фотосессии.

Миллионы прослушиваний. И всё, что теперь осталось от моего расследования, — маленькая бетонная комната. Я опустила голову. И вдруг услышала стук. Один раз.

Тук. Я замерла. Ещё один. Тук. Тишина.

Потом слабый женский голос:

— Тоня?

Я прижалась к стене.

— Я здесь!

— Тихо.

Я закрыла рот. Несколько секунд мы молчали.

Потом девушка прошептала:

— Он ушёл?

— Да.

Пауза.

— Ты уверена?

Я прислушалась.

— Кажется.

За стеной послышалось дыхание.

Затем девушка произнесла:

— Тогда слушай внимательно.

Я прижала ухо к бетону.

— Он скоро вернётся.

— Откуда ты знаешь?

Девушка не ответила.

— Ты знаешь, когда он приходит? — спросила я.

Пауза.

— Я знаю, что он делает перед этим.

Я замерла.

— Что?

Снова молчание.

Потом девушка прошептала:

— Он включает запись.

У меня похолодели пальцы.

— Какую запись?

Я услышала тихий всхлип.

И следом слова, которые запомнила навсегда:

— Ту, где ты просишь о помощи.

Я отпрянула от стены. Не поняла. Или не захотела понимать.

— Что?

Девушка молчала.

— Откуда у него такая запись?

Долгая пауза.

А потом:

— Он заставил меня слушать её.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Когда?

Ответ прозвучал почти неслышно.

— До того, как тебя привёз.

Я сидела у стены, не в силах пошевелиться. Потому что вдруг поняла одну вещь. Он планировал моё похищение заранее. Гораздо раньше, чем я оказалась в парке. И, возможно, гораздо раньше, чем впервые увидела человека в сером пальто.

Я посмотрела на дверь. На металлическую щель. На решётку над лампочкой. На собственный микрофон, который он оставил на столе. А потом снова прижалась к стене.

— Скажи мне одну вещь.

Девушка молчала.

— Сколько нас здесь?

За стеной послышалось движение. Затем долгий, тяжёлый вздох. И ответ.

— Я не знаю.

Пауза.

— Я уже перестала считать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ — ЧУЖОЙ ГОЛОС

Самые опасные вопросы иногда звучат как забота.

Глава 13. ОБРАТНАЯ СТОРОНА МИКРОФОНА

После слов девушки за стеной я долго не могла заснуть. «Я уже перестала считать». Эта фраза не нуждалась в пояснениях. Мне хотелось думать, что речь шла о днях, а не о людях.

Я провела пальцем по ободу металлического кольца на лодыжке. Кожа под ним воспалилась. В первую ночь я так сильно тянула цепь, что теперь даже носок причинял боль. Меня раздражало, как быстро тело учится не сопротивляться: сначала я поднималась на каждый звук, а теперь различала шаги, которые стоило бояться, и те, что означали только движение где-то над потолком.

В этот раз он пришёл без подноса. Поставил на стол два пластиковых стакана и рекордер, протянул провод к микрофону. На один из стаканов был надет бумажный держатель из кофейни. Я узнала логотип: там продавали отвратительный кофе, и я однажды разнесла его в коротком ролике. Он поставил стакан ближе ко мне, как будто мы договорились встретиться после работы.

— Ты слушала меня в первый день, — сказала я.

— Конечно.

— И сама говорила со мной.

— Вопрос?

Я выпрямилась на матрасе. Если он хочет игры в интервью, пусть получит интервью.

— Почему ты оказался на поисках Софии?

Он поправил провод. Небольшой жест: пропустить начало вопроса и выиграть секунду.

— А почему ты там оказалась?

— Я тебя спрашиваю.

— И я тебя.

— Потому что это было убийство, о котором никто не хотел говорить.

— Не совсем так. Про Софию говорили все местные новости. Ты решила рассказывать иначе. Почему?

Я сжала зубы. Он задавал вопросы с интонацией человека, который готовился к разговору заранее. Не перебивал. Не спорил. Умел выдерживать паузу. Именно так я сама вытягивала из собеседников самые важные признания.

— Ты пытаешься сменить тему.

— Ты можешь не отвечать.

Это прозвучало особенно мерзко: в комнате, где я не могла дотянуться до двери, он великодушно оставлял мне право на молчание.

— Я хотела понять, как человек решается на убийство, — сказала я.

— Именно «как»?

— Что с ним происходит до этого. Что он чувствует после.

— А что чувствует тот, кто умер?

Я подняла глаза. Он сидел спокойно, положив руки на колени.

— У мёртвых не спросишь.

— И тебя это расстраивало?

Я хотела ответить: «Меня расстраивали убийства». Но слова почему-то не складывались в привычную формулу. Потому что когда-то, задолго до Софии, я уже задавала себе почти такой же вопрос.

Он нажал кнопку записи.

Красный огонёк загорелся.

— Итак, — сказал он почти торжественно. — Подкаст «Последняя прогулка». Выпуск, который никто не должен услышать.

— Ты не сможешь заставить меня говорить.

— Это мы уже выяснили. Ты говоришь сама.

На столе лежал его блокнот. Обычная клетчатая тетрадь, раскрытая посередине. Я успела заметить только несколько слов: «первый раз», «десять лет» и знак вопроса. Он поймал мой взгляд и закрыл тетрадь.

— У тебя был кто-нибудь? — спросил он.

— Ты что, решил записывать шоу знакомств?

— Был человек, которого ты любила?

Я засмеялась. От неожиданности и оттого, что не могла придумать ничего лучше.

— Вот теперь точно шоу знакомств.

— Это не ответ.

— А у тебя?

— Как ты думаешь?

— Думаю, ты врёшь даже тогда, когда молчишь.

Он не обиделся. Только посмотрел на мою руку. Я машинально теребила шов футболки — всегда делала так, когда хотела не расплакаться, а рассмеяться. Однажды Марк сказал, что я развяжу любую вещь, если достаточно долго буду нервничать. Я тут же разжала пальцы.

— Где ты сейчас была? — спросил мужчина.

— Здесь. В твоём чудесном подвале.

— Нет. Когда улыбнулась.

Я не помнила, что улыбалась.

Он остановил запись. Светящийся огонёк исчез. Почему-то мне стало жаль. Пока он горел, происходящее имело форму: вопрос, ответ, пауза. Без него снова осталась только комната и человек с ключами.

Он подвинул стакан ко мне. Кофе был ещё тёплым.

— Не подкупишь, — сказала я.

— Не пытаюсь.

Я понюхала напиток. Чёрный, без сахара. Именно такой я обычно покупала себе перед записью. Мне стало не по себе от того, что он знает даже это. Но я всё равно сделала глоток.

— Когда-нибудь, Тоня, — произнёс он, — ты перестанешь отвечать на вопросы так, словно читаешь комментарии под своим выпуском.

— А ты перестанешь изображать психотерапевта?

— Как только пойму, почему ты всегда говоришь о смерти и никогда — о любви.

Я хотела швырнуть в него стакан. Вместо этого продолжала держать его двумя руками, потому что наконец согрелись пальцы.

Он встал, забрал аппаратуру и ушёл. Только после щелчка замка я поняла, что за всё время не задала ни одного нового вопроса о Софии.

И что он не произнёс ни слова о своих преступлениях.

Позднее я вспомнила ещё одну деталь. Когда он спрашивал, был ли человек, которого я любила, я ответила не «нет». Я засмеялась.

Для журналистки, привыкшей расшифровывать чужие интонации, это была очень плохая улика.

Глава 14. ЗАПАХ СОЛИ

Запах появился на следующий приход.

Сначала я приняла его за случайность: свежевыстиранная рубашка, влажная ткань, что-то цитрусовое. Потом мужчина наклонился, чтобы поставить на пол бутылку воды, и я вдруг почувствовала солёный, едва уловимый воздух. Невозможно, конечно. Здесь, под землёй, пахло железом, пылью и моим страхом. Но на короткую секунду я оказалась не в подвале.

Я была на пляже. Мне было семнадцать.

— Тебе нехорошо? — спросил он.

Я отодвинулась так резко, что задела цепью край матраса.

— Нет.

— Побледнела.

— Здесь такой свет.

Он посмотрел на лампочку. Что-то отметил про себя и сел. В его руках снова был блокнот; теперь он держал его закрытым.

— Ты когда-нибудь была на море?

— С чего такой вопрос?

— У всех есть место, куда хочется вернуться.

— Ты там работаешь экскурсоводом?

— А у тебя есть?

Я увидела перед собой воду, слишком синюю для настоящей. Небо, в котором не было ни облака. Разогретые камни под ногами. На Кипре в июле всё казалось нарисованным до неприличия яркими красками, и я стеснялась этого счастья. Как будто оно могло выдать меня.

Мама тогда впервые вывезла меня к морю только вдвоём. Она много работала, уставала и считала отпуск редким событием, которое нужно провести безукоризненно. Каждое утро надевала широкополую шляпу и спрашивала, не обгорела ли я. Каждые полчаса напоминала пить воду. Я закатывала глаза и притворялась взрослой, хотя не отходила от её лежака дальше, чем на пять метров.

До появления Марка.

Он возник рядом с нашим зонтом в совершенно неподходящий момент — я пыталась открыть пакет с чипсами зубами, потому что обе руки были заняты книгой и полотенцем.

— У тебя явно серьёзные отношения с этим пакетом, — сказал он по-русски.

Я посмотрела на него поверх тёмных очков.

— Не вмешивайся. У нас кризис.

Он засмеялся. Высокий, загорелый неравномерно, с обгоревшим носом, он был похож на человека, который никогда не думает, как выглядит со стороны. На запястье у него болталась тканевая лента с названием местного фестиваля. Позже я узнала, что он приехал с родителями; они остановились в соседнем отеле.

— Давай помогу.

— Я не просила.

— Я заметил.

Он взял пакет, легко вскрыл его и вернул мне. При этом часть чипсов рассыпалась на полотенце.

— Отлично справился, — сказала я. — Ты, наверное, хирург.

— Пока нет. Но уже чувствую призвание.

Мама, которая слышала весь разговор, улыбнулась ему гораздо дружелюбнее, чем я. Я ненавидела её за это примерно три секунды. Потом он ушёл, обернулся и спросил:

— Завтра здесь же? Или вы с пакетом помирились?

— У нас сложный период, — сказала я.

Он снова засмеялся.

Я сделала вид, что вернулась к книге. На самом деле следующие полчаса читала одну и ту же страницу, потому что смотрела, появится ли он снова.

— О чём ты подумала? — спросил мужчина в подвале.

Я вздрогнула.

— Ни о чём.

— У тебя на лице это написано.

— Что именно?

Он не ответил. Просто подвинул ко мне бутылку, отвернулся и стал возиться с рекордером. Мне неожиданно захотелось, чтобы он опять повернулся. Я ненавидела себя за это желание: его взгляд означал внимание, а внимание здесь было единственной вещью, которую я не могла получить иначе.

— На Кипре, — сказала я и сама удивилась своему голосу.

Он поднял голову.

— Что на Кипре?

— Есть пляж. Очень красивый. Я была там в семнадцать лет.

Я ждала уточняющих вопросов. Он молчал.

— Мама таскала меня по экскурсиям. А я делала вид, что ненавижу всё, что она любит.

— Почему?

— Мне было семнадцать. В этом возрасте ненавидеть занятия матери — почти профессия.

Он чуть улыбнулся.

— И всё-таки ты помнишь море.

— Кто же его забудет.

Я помню не только его лицо. Даже удивительно, сколько места в памяти остаётся для незначительных вещей, когда человек, с которым они связаны, исчезает. Марк съедал мороженое раньше, чем успевал выбрать вкус для следующего. Он носил часы, хотя никогда не знал точного времени: стрелки отставали на семь минут, а заводить их правильно ему было лень. У него была привычка разговаривать с бродячими кошками на том же торжественном языке, на каком взрослые обращаются к незнакомым людям в лифте.

В первое утро нашего знакомства я ещё могла не смотреть в сторону соседнего зонта. Во второе поймала себя на том, что переворачиваю страницы книги слишком часто — лишь бы не выдать, что жду его. В третье рассердилась, когда он не пришёл к одиннадцати. К полудню придумала семь причин его отсутствия и во всех семи обвинила его. К часу он появился, держа в одной руке аптечный пакет, а в другой — два пакета сока.

— Ты куда пропал? — спросила я таким тоном, будто он нарушил заранее оговорённый контракт.

— Отец попросил сходить в аптеку. Он обгорел, — сказал Марк. — Не я. Отец. Он считает, что кожа у него к отпуску должна привыкнуть сама.

— Передай, что эволюция не предусматривает такой опции.

Марк расхохотался и едва не уронил сок. Я испугалась этой лёгкости — счастья, которому не требовалось ничего, кроме нескольких минут разговора. Я привыкла быть отличницей, предусмотрительной дочерью, человеком, у которого на каждый вопрос есть объяснение. А с ним могла не объяснять ничего.

Мама делала вид, что поглощена детективом, но я чувствовала её взгляд поверх страниц. Когда Марк ушёл к своему лежаку, она сказала:

— Он хороший мальчик.

— Ты знаешь его целых четыре минуты.

— Иногда четырёх минут достаточно, чтобы увидеть, что человеку не всё равно, как ты себя чувствуешь.

— Он принёс сок. Это не предложение руки и сердца.

Мама не стала спорить. Она вообще умела замолчать именно тогда, когда я уже приготовила длинную защитительную речь.

Позже, в подвале, я спросила мужчину, всегда ли он так делает — слушает, пока собеседник не заговорит сам. Он передвинул рекордер ближе и сказал:

— Ты не обязана продолжать.

И я, разумеется, продолжила. Именно так работает самая неприятная форма принуждения: когда единственный человек, способный прекратить происходящее, предлагает тебе иллюзию выбора, а ты цепляешься за неё, как за доказательство собственной свободы.

— На пляже был ещё кто-то? — спросил он.

— Там была половина гостиницы.

— Его родители?

— Конечно. Его мать носила белую льняную рубашку. В жару она казалась ослепительно чистой. Отец всё время сидел под зонтом, хотя Марк звал его в воду. Я видела его мельком. Мне были интересны совсем другие люди.

— Какие?

— Один человек, если точнее.

Он чуть повернул голову. Мне показалось, это признание ему понравилось. Теперь я понимала: он не просто проверял, способна ли я говорить о прошлом. Он незаметно заставлял выбирать: какое воспоминание я отдам ему сегодня, чтобы ещё немного побыть не одной.

Порой я закрывала глаза и отчётливо слышала мамин голос: «Только не уходи далеко». Раньше этот окрик раздражал. Теперь я бы отдала что угодно за возможность снова услышать его из тени пляжного зонта. Но в моём распоряжении был лишь бетон, дрожащая лампа и мужчина с чужим внимательным лицом.

Он включил запись. Красный огонёк загорелся, когда я уже начала говорить. Я заметила это, но не остановилась. Мне казалось, что если я сейчас замолчу, исчезнут и пляж, и солнце, и юноша с обгоревшим носом. А я не хотела, чтобы он исчезал снова.

Глава 15. МАРК

В тот год я очень старалась не выглядеть влюблённой.

Если бы мне предложили на выбор громко прочитать стихи перед всей школой или признаться маме, что нравится мальчик, я бы выбрала стихи. Даже плохие. Даже без подготовки.

Марк появлялся на пляже каждое утро. Иногда приносил нам холодную воду из киоска, иногда занимал соседний лежак и притворялся, что читает путеводитель. Моя мама сразу узнала, как зовут его родителей, в каком городе они живут и где он собирается учиться. Я же за три дня выяснила только то, что он любит глупые шутки, плохо плавает кролем и ненавидит, когда его называют «Маркушей».

Разумеется, с тех пор я называла его именно так.

— Пойдём купаться, — предлагал он.

— Сначала получи разрешение у комиссии по безопасности на воде.

— Комиссия — это ты?

— Комиссия — это я и здравый смысл. У тебя проблемы с обоими.

Он хватал полотенце и убегал к берегу. Потом возвращался мокрый, тряс головой над моими страницами, я изображала возмущение, а сама ждала, когда он сядет рядом. Иногда наши локти соприкасались. Каждый раз я делала вид, будто ничего не заметила.

Однажды вечером мы гуляли вдоль набережной, пока наши родители ужинали в ресторане. Было многолюдно, пахло жареными кальмарами и сладкой выпечкой. На сувенирных стойках висели одинаковые синие глаза от сглаза. Марк остановился и купил мне самый маленький — керамический, на тонкой нитке.

— Чтобы тебя не сглазили, — сказал он.

— Лучше купи карту. Ты нас уже два раза завёл не туда.

— Возьмёшь или нет?

Я взяла. И сразу спрятала в карман, чтобы он не увидел, как мне понравилось.

Возле низкой каменной стены Марк вдруг перестал шутить.

— Ты всё время смеёшься надо мной, — сказал он.

— Справедливо заметил.

— А когда я тебе нравлюсь, ты тоже смеёшься?

Мне стало жарко. Хотелось придумать очень меткий ответ, после которого можно было бы сохранить достоинство и навсегда уйти в сторону от этого вопроса. Но он стоял близко и не улыбался.

— Откуда такая самоуверенность?

— Я надеюсь.

Тогда он поцеловал меня. Неловко, быстро. Дотронулся до моей щеки, будто проверял, не оттолкну ли я его. Я не оттолкнула. Я чувствовала, как одновременно хочу провалиться сквозь землю и остаться здесь навсегда.

Когда мы отстранились друг от друга, Марк улыбнулся.

— Ну?

— Троечка, — сказала я.

— Из пяти?

— Из десяти.

Он сделал оскорблённое лицо, и я, не выдержав, поцеловала его сама.

В ту ночь я не спала почти до утра. Повторяла в памяти несколько секунд и злилась на себя за то, что это делает меня счастливой. Я никогда никому не говорила, как боялась тогда своего счастья. Мне казалось, стоит назвать его вслух — и оно закончится.

— Ты говоришь о нём в настоящем времени, — заметил мужчина.

Я вернулась в бетонную комнату так резко, что у меня заболели виски.

— Не говорю.

— «Он улыбается», «он возвращается». Ты всё время возвращаешься туда.

— Я не рассказывала тебе о нём.

Он кивнул на микрофон.

— Только что рассказала.

Я посмотрела на красный огонёк. Мои пальцы стиснули край матраса.

— Выключи.

Он выключил без спора. Это оказалось не облегчением, а ловушкой другого рода: человек, который подчинился единственной моей просьбе, вдруг на секунду показался менее опасным. Я заметила эту мысль и испугалась её гораздо сильнее, чем звона ключей.

— Как его звали? — спросил он.

— Не твоё дело.

— Хорошо.

Он встал, чтобы уйти, и именно тогда я почему-то сказала:

— Марк.

Он остановился, но не обернулся. Ждал.

— Его звали Марк.

Я произнесла это имя впервые за много лет перед человеком, который мог использовать против меня любую правду.

У мамы был старенький фотоаппарат, который она называла «настоящим», потому что он умел снимать даже без интернета. Она фотографировала всё: тарелки с фруктами, рынок, поросший цветами забор, отпечаток моей ступни в песке. Когда попросила нас с Марком встать рядом, я отказалась с таким возмущением, будто она предложила объявить о помолвке через громкоговоритель.

— Мы просто знакомые, мам.

— Вот и останетесь знакомыми на фотографии.

Марк послушно встал возле меня, оставив между нами расстояние для ещё одного человека. А когда мама подняла камеру, наклонился и шепнул:

— А если у меня из-за тебя выйдет плохо?

— У тебя и без меня шансов немного.

На снимке, который потом много лет лежал в закрытой папке на моём компьютере, я смотрю не в объектив. Я смотрю на него. И улыбаюсь так беспомощно, что сейчас мне больно узнавать эту девушку.

После обеда мы играли в настольный теннис возле бассейна. Я выиграла первые две партии только потому, что он постоянно отвлекался на меня. Потом Марк собрался, выиграл третью и торжественно потребовал приз. Я предложила стакан воды. Он сказал, что заслужил ужин. Я заявила, что у него нездоровые аппетиты.

Так мы и дошли до набережной: каждый раз соглашались ещё на пять минут и каждый раз придумывали, зачем остаться. Солнце медленно покидало магазины с магнитами, на воде появлялись длинные полосы света. В какой-то момент он перестал идти и произнёс:

— Я не знаю, как с тобой разговаривать, когда ты не шутишь.

— А я не знаю, зачем тебе это.

— Потому что иногда мне кажется, что ты хочешь сказать что-то важное. А вместо этого говоришь, что я плохо плаваю.

— Ты и правда плохо плаваешь.

— Вот. Опять.

Я смотрела на своё отражение в витрине. За стеклом стояла растерянная девчонка с влажными от жары волосами и красными щеками. Мне было страшно произнести то, что он уже понял. Любовь казалась чем-то смешным, чужим, кинематографическим. Её можно было обсуждать с подругами, оценивать, ставить под сомнение. Оказаться внутри было невыносимо.

— Мне хорошо с тобой, — сказала я так тихо, что сама едва услышала.

— И мне, — ответил он.

Он не потребовал ничего большего. Не попросил повторить. Просто взял меня за руку, и мы пошли дальше. Это была самая простая вещь в мире, и именно поэтому я помню её мучительно точно: его ладонь была горячей, а большой палец всё время осторожно гладил мою кожу. Я боялась, что он услышит, как колотится моё сердце.

В тот вечер, уже после поцелуя, я вернулась в номер и сказала маме, что устала от солнца. Она предложила чай и проверить температуру. Я отказалась. Мама заглянула ко мне позже; я лежала лицом к стене и делала вид, что сплю. На самом деле на моей ладони всё ещё оставалось воображаемое тепло его пальцев.

— Ты тогда никому не рассказала? — спросил мужчина в подвале.

— О чём?

— О том, что счастлива.

Я хотела отмахнуться, но поняла: да, никому. Марку — шутками. Маме — раздражением. Подругам — молчанием. Мне казалось, если кто-то увидит, насколько этот человек мне нужен, я окажусь беззащитной.

— И теперь рассказываешь мне, — произнёс он.

Я смотрела на его губы. Он не улыбался, не жалел. Просто ждал. И я внезапно захотела, чтобы он сказал, что понимает. Чтобы назвал мою тогдашнюю неловкость нормальной, не постыдной. Желание получить такое разрешение от похитителя было страшнее самой неловкости. Я прикусила язык и ответила:

— Не путай мою память с доверием.

Он едва заметно кивнул, словно услышал именно ту фразу, на которую рассчитывал.

И всё равно почувствовала облегчение.

Когда дверь захлопнулась, я проползла к стене и приложила ухо к бетону.

— Ты здесь?

Тишина.

— Я сделала глупость, — шепнула я. — Рассказала ему кое-что.

Ответ пришёл не сразу:

— Он умеет ждать.

Голос девушки был таким слабым, будто ей приходилось говорить сквозь толстую ткань.

— Ты его знаешь?

— Я думала, что знаю.

— Что это значит?

Она долго молчала. Потом сказала:

— Не путай то, что он слушает, с тем, что ему не всё равно.

Я хотела спросить ещё, но услышала, как скрипнула дверь где-то по другую сторону стены. Девушка больше не отвечала.

Глава 16. ЧУЖАЯ ЯХТА

Он стал приносить мне новые вещи. Не обязательно нужные. Однажды — лимон. Однажды — старую открытку с морем, которую я не узнала. Однажды — маленькое полотенце в сине-белую полоску. Всё это выглядело случайным, пока не сложилось в декорацию отпуска, который он заставлял меня вспоминать.

— Ты ищешь совпадения, — сказала я, когда он положил на стол открытку.

— А ты ищешь смысл в каждом предмете. Это твоя работа.

— Ты знаешь, что это называется манипуляцией?

— А когда ты ставила в начале выпуска запись плачущей матери, это называлось как?

Я хотела возразить. Но вдруг увидела маленькую кухню матери Софии. Женщина попросила выключить диктофон, и я послушно нажала кнопку. Потом ещё полчаса вспоминала её слова по памяти и думала, как точнее передать интонацию. Где заканчивалась помощь и начиналась добыча материала, я перестала понимать задолго до подвала.

Мужчина придвинул микрофон.

— Я хочу задать тебе один вопрос, — сказала я. — Ты был на тех поисках потому, что знал, где София?

— Каких поисках?

— Не делай вид.

— Ты сама говорила, что на первых поисках было много людей.

— Ты там был.

— Это ты сказала.

Я подумала, что он научился моему любимому приёму: заставлять собеседника повторять собственную версию, пока тот не начнёт сомневаться. Если бы мы сидели в студии, я остановила бы запись и проверила факт. Здесь он был единственным источником всех фактов.

— Почему ты спрашивал меня про любовь? — сказала я.

— Потому что ты хорошо помнишь потери. И очень плохо — всё, что было до них.

Я бросила взгляд на открытку. На ней было море, тёмное, почти чёрное.

— Мы с Марком однажды забрались на яхту, — произнесла я прежде, чем успела решить, говорить ли вообще.

Он не перебил.

Это было важнее любого вопроса.

В тот день мама купила экскурсию по острову. Автобус забирал туристов рано утром, должен был отвезти их в горы и вернуть к вечеру. Я очень хотела остаться одна, но прямого разрешения не попросила бы ни за что на свете. Поэтому сообщила, что у меня болит живот и, наверное, начинается температура.

Мама измерила мне лоб ладонью, оставила таблетки, деньги и строгий наказ не выходить на солнце. Я подождала, пока автобус скроется за поворотом, и отправила Марку сообщение: «Пациент идёт на поправку. Требуется наблюдение».

Его родители в тот день тоже уехали из отеля — по своим делам, в Никосию. Марк пришёл с пакетом персиков и видом человека, у которого впервые в жизни есть тайна. Мы долго бродили по набережной, прятались от знакомых туристов, пытались найти место, где нас никто не увидит, и всё время смеялись.

Вечером в небольшой марине у края причала стояла белая яхта. Совсем не роскошная, без охраны, с тентом над кормой. С борта свисал канат, ступенька едва касалась воды. Марк сказал, что хозяева, кажется, ушли ужинать. Я сказала, что он ненормальный. Он ответил, что это уже установлено комиссией по безопасности.

Мы поднялись на борт, рассчитывая посидеть пять минут. Потом нашли в маленьком холодильнике бутылку шампанского. Марк долго возился с пробкой, едва не уронил её за борт и страшно гордился собой, когда получилось. Мы отпили по глотку из найденных пластиковых стаканчиков. Напиток оказался кислым и тёплым.

— Не очень похоже на кино, — сказала я.

— А что не так?

— Где музыка? Где капитан в белой форме? Где приличный мужчина?

— Последний пункт невыполним.

На яхте пахло солью, нагретым деревом и каким-то цитрусовым средством для уборки. Мы сидели плечом к плечу, пока темнело море. Свет от набережной оставлял на воде длинные дорожки. Он гладил мою ладонь большим пальцем. Я помню, что в какой-то момент перестала придумывать колкости. Мне больше не нужно было защищаться словами.

Та ночь стала для нас первой близостью. Никакой готовности, которой я так гордилась перед подругами, у меня не было. Было смущение, доверие и странное чувство, будто мир внезапно расширился, а говорить об этом никому нельзя. Позже мы долго лежали рядом, слушали, как волна касается борта, и шептались о самых незначительных вещах. Я знала: если скажу, что счастлива, он ответит тем же. Но так и не сказала.

Я рассказывала ему об этом вечере, а память всё время возвращалась назад, добавляла подробности, спорила сама с собой. Мне хотелось произнести каждое мгновение ещё раз, словно в каком-нибудь из них всё могло закончиться иначе.

До той ночи мы несколько раз пытались остаться вдвоём и всякий раз терпели неудачу. То мама звала меня мазаться кремом, то отец Марка искал его из-за забытых ключей, то на набережной появлялась экскурсионная группа из нашего отеля. Мы смеялись, будто мир заключил заговор против первого поцелуя, хотя тайно я радовалась каждой отсрочке: с каждым днём я получала возможность ещё немного побыть смелой на словах и трусливой в главном.

В день экскурсии я заранее приготовила ложь. Мама собиралась в археологический музей, потом в горы и к монастырю. Она дважды проверила бронь и сетовала, что автобус отходит слишком рано. Утром я вышла к завтраку с самым страдальческим лицом, какое смогла изобразить.

— Похоже, я вчера перегрелась, — сказала я.

Мама положила ладонь мне на лоб. От прикосновения мне стало ещё совестнее.

— Температуры нет. Может, поедешь? В автобусе кондиционер.

— Меня укачает.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. За соседним столиком Марк делал вид, что увлечён тостом, но я видела, как он едва сдерживает улыбку.

— Ты точно хочешь остаться одна?

— Я не маленькая.