18+
Популярное НЕбогословие Евсевия Феофоба

Бесплатный фрагмент - Популярное НЕбогословие Евсевия Феофоба

Расширенное издание

Объем: 140 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

1. Немного о главном герое

Евсевий Феофо́б — если попытаться перевести имя главного героя книги с греческого буквально, то получится «благочестивый и боящийся Бога». Впечатляющая характеристика. Не правда ли? Претенциозная. Но так ли это на самом деле? Таков ли он, Евсевий Феофоб? И если таков, то насколько таков? Сколько в нём неподдельных благочестия с богобоязненностью, а сколько позёрства? Мдя. Непростой вопрос. Но! Поскольку написано: «кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?», то и я предлагаю не подвергать сомнению соответствие внутреннего содержания человека и его имени, а принять в простоте. Тем более, что это и не имя вовсе. Псевдоним.

Почему псевдоним? Откуда взялся? Всё очень просто. Наш Евсевий очень читать любил. Ну как любил? До сих пор любит. Читает. Много читает. Разное читает. И разных. И Сурожского Антония и Сухомлинского Василия, и Мак-Грата с Мак-Артуром заграничных и Макаренко отечественного, и Августина Аврелия и Иустина Философа, и Лойолу Игнатия и другого Игнатия, Брянчанинова. И даже Библию Евсевий читает! Представляете? До сих пор читает. Уже лет двадцать как. Или больше. Соседи всё никак в толк взять не могут. «Чего, — говорят, — ты её затёртую снова треплешь? Поставь уж на полку, пусть отдохнёт. Или глупый ты совсем? Никак не можешь до конца дочитать? Что там тебе в ней, в Библии, не понятно? Блаженненький ты какой-то. Не блаженный, а именно так: блаженненький». А Евсевий знай, читает да читает. Вот и вычитал в один день, про Корнилия-сотника, из книги Деяний Апостолов, что был тот «муж… благочестивый и боящийся Бога», а по-гречески — «эусебос» и «фобуменос тон Феон». Вычитал и подумал про себя: «А что? Я тоже из военных. Тоже из язычников-неевреев. Тоже молюсь и Бога боюсь. Вот и буду Евсевий. Фобуменос. Только без немецких этих тон-фон, попроще. Фобуменофеон? Неее… не выговорить. Феонофобус? Как-то тоже не так. Как-то Феона Шрековская вспоминается. О! Точно! Буду Феофоб. Ведь есть же Феофан, Феофил. Почему не может быть Феофоба?» Так и появился наш герой на свет. Вернее имя его появилось.

Да. Так вот, читает наш Евсевий много. Но не просто читает. Он ещё и вопросы задаёт. Много вопросов. Острых и неудобных вопросов. «А почему так? А кто это придумал? А где это написано? А почему нельзя в этой церкви галстук носить? А почему нужно в другой церкви галстук носить? А про пуговку верхнюю в каком послании написано? А если послание к римлянам или коринфянам, то зачем его воронежцу читать? А почему нельзя Кока-Колой и чипсами причащаться? Особенно, если виноградного вина нет?» И ещё много разных вопросов, на которые никто ответить не может. Неудобный он, Евсевий. От того не вписывается в иерархические круги. Вернее, не принимается этими кругами. От того не хочет, чтобы его богословом называли. От того ограничен в возможностях служения. Хотя и двадцать лет уже вроде бы как ограничен.

Нередко Евсевию говаривали друзья-доброхоты, что не помешало бы попроще стать, не донимать других вопросами да рассуждениями несогласными, не отвлекать служителей от служения человечеству. А то если каждый начнёт от служения отвлекать, то когда тогда служителям служить? Тогда и некогда! Но вот как начитается Евсевий новых книжек каких, про то, что нельзя быть кем-то кроме себя, так и отказывается меняться. «Если бы, — говорит, — Бог хотел меня безмолвным видеть и безмозглым, зачем бы Он мне давал тогда язык и разум?» — и снова вопросом, заметили? Вот ведь какой противный неудобный!

И в силу неудобности своей вынужден был Евсевий много времени в размышлениях проводить, а не в приятном дружеском общении. А размышления они ведь требуют, чтобы ими делились, ведь так? Иначе в них захлебнёшься? Или нет? (Тьфу ты, не иначе как от Евсевия заразился! Уже и сам вопросами разговаривать начал!) Вот и начал Евсевий делиться с кем найдёт. А искать Евсевий выходил в поле окрестное. И находил. Много кого находил. И делился. А я иногда подслушивал и записывал. Так и появилась эта книга: «Популярное НЕбогословие Евсевия Феофоба».

2. Зна́мение кузнечика

Вышел однажды Евсевий Феофо́б в поле прогуляться. И встретился там с кузнечиками. И вспомнил вдруг про саранчу библейскую.

Не знаю, доводилось ли вам видеть тучи саранчи, застилающие всё небо вверху и всю землю внизу? Не знаю, какие чувства вы испытывали, если доводилось? Не могу ответить вместо вас. Но могу ответить за себя. Нет, туч саранчи я не видел. Но да, чувства испытывал. Неприятные чувства. Вид даже одной особи, с угрожающим «кинжалом», торчащим из брюшка вместо хвоста, «кинжала», про который мои сверстники-дошкольники рассказывали, что это грозное и изощрённое холодное оружие, вид даже единичного экземпляра отпечатался в моей памяти с далёкого-далёкого детства в виде не поддающихся контролю страха и ощущения гадливости. Этакая смесь брезгливого «ффуу» и встревоженного «ууфф».

Саранча страшна и мерзка. То ли дело кузнечики. Особенно те, которые при прыжке раскрывают огненно-оранжевые или небесно-голубые крылья, превращая свой прыжок в полёт. Полёт разноцветных сигнальных ракет. Или праздничных флажков. Этакие знаменосцы насекомого мира. Этакие летающие фонарики. Или парапланы. Это уже как вам ваша фантазия подскажет.

Кузнечики — не страшны и по-своему милы. Конечно же, они не бабочки, которых я очень люблю, но тоже ничего. Тоже радуют глаз и несут некое послание. Скорее всего, богословски не выверенное послание, но, поверьте, от того не потерявшее практической полезности.

Ну хватит ходить вокруг да около. Перейду к сути.

Моих познаний в энтомологии не достаточно, чтобы произвести более-менее точную классификацию «пресмыкающихся, крылатых, ходящих на четырёх ногах», упомянутых в Библии. Не достаточно их и для того, чтобы описать разницу между кузнечиком и саранчой. Кроме, конечно же, той, что въелась в моё воображение с детства: саранча — животное опасное, всё пожирающее, несущее голод и смерть. Кузнечик же — «совсем как огуречик», «зелёненький» и беззащитный (особенно перед лицом лягушки).

Вот и словари библейские с энциклопедиями про саранчу не очень лестно отзываются. «Орудие Божьего гнева» (Вт 28:38—42, 3Цар 8:37, 2Пар 6:28), — говорят. «Одна из казней египетских, символ сил зла» (Иоиль 1:4; Откр. 9:7), — говорят. «Несёт тотальное опустошение», — говорят. И ведь правду говорят. Не поспоришь. «Ффуу» плюс «ууфф». Так? А про кузнечиков ничего не говорят. Не нашёл я про кузнечиков. В словарях не нашёл. В Библии — нашёл. В книге Екклесиаста. Но, как оказалось, и здесь упоминается разновидность саранчи по имени «хагаб». Обидно… Вот все норовят маленьких обидеть. Кроме Владимира Шаинского и Николая Носова, которые песню про кузнечика написали. Но это я так, отвлёкся. Пора вернуться к нашим баранам. Вернее, к кузнечикам. Которые, хотя и саранча, хотя и «символ сил зла», хотя и «орудие Божьего гнева», но пользу свою всё же приносят. Вот читайте сами:

«…из всех пресмыкающихся, крылатых, ходящих на четырех [ногах], тех только ешьте, у которых есть голени выше ног, чтобы скакать ими по земле; сих ешьте из них: саранчу с ее породою, солам с ее породою, харгол с ее породою и хагаб с ее породою. Всякое [другое] пресмыкающееся, крылатое, у которого четыре ноги, скверно для вас…» (Лев.11:21—23).

Ешьте сих! Саранча, солам, хагаб, харгол — разновидности саранчи. Туда же ещё диковинные акриды из Нового Завета входят. Которыми Иоанн Креститель питался (Мф 3:4, Мк 1:6). Суровый, видать, пророк был. Мощный! Не боялся «особенного орудия Божьего гнева»! Ел он их! Как семечки, наверное. Или как поп-корн. Впрочем, речь не о нём. (О нём я в другой книге писал, не в этой).

К чему я? Да вот к чему: выходит, орудие Божьего гнева может оказаться инструментом Божьего спасения. Тот, кто пожирает всё подряд, может оказаться пищей. Несущий голод — насыщает. Тяжкое бедствие в странах Востока может принести благословение. То, что может на корню всё убить — животворит.

Вы спросите: а при чём тут зна́мение? Потерпите минутку. Постараюсь объяснить.

Вспомните тюрьму Иосифа. В ней он должен был сгинуть. Но именно из тюрьмы он начал своё служение по спасению семейства Израиля. Вспомните столб, приготовленный для повешения Мардохея. На нём повесили того, кто умышлял уничтожить весь народ Божий. Вспомните историю хождения по воде Петра. Шторм должен был утопить, погубить, убить. И Петра, и его сотоварищей. Но не убил, а напротив, принёс Петру незабываемый духовный опыт. Вспомните истории о прокажённых. Проказа должна была выесть до костей все человеческие ткани, как и саранча выедает всю растительность. Проказа должна была убить её носителей. Но не убила, а напротив, вдохнула новую жизнь в обречённых на смерть. (Не сама, конечно, проказа, но без неё бы никуда). Вспомните историю распятия Господа. Крест должен был убить Мессию. Но не убил, а напротив, принёс жизнь человекам. То, что обычно несёт смерть, в Господе несёт жизнь. Так и саранча. Вместо голода — насыщает. Вместо смерти — оживляет. И теперь, когда я вижу кузнечика, я вспоминаю об этом. Вот вам и зна́мение.

А как насчёт богословской правильности этого зна́мения? Не знаю. Мне важнее, что пользу приносит. А о «правильности» пусть богословы спорят. Тем более, что за мысли и выводы Евсевия разве же я отвечаю?

3. Быть, хотеть и выглядеть

В один день сидел наш Евсевий. Но не так, как могли бы люди подумать. Сидел он на краю скрипучей скамьи в полутёмной комнате соседской квартиры, где пахло старой бумагой и чуть-чуть — корицей: хозяйка дома по обыкновению своему ставила блюдце с пряностью у порога, будто это могло отпугнуть, не бесов с домовыми, нет — соседка Евсевия нашего не была столь суеверной, а ставила так, будто бы корица могла отпугнуть уныние.

Перед ними лежала стопка брошюр: «Как стать духовным за 21 день», «10 шагов к внутреннему свету», «Крест как стиль жизни: гид по осознанному ношению». Евсевий хмыкнул, поддел ногтем обложку одной, потом отодвинул всю стопку так, словно боялся, что от них пойдёт жар.

— Ты чего такой мрачный? — спросила из кухни хозяйка, не глядя, потому что знала: Евсевий мрачнеет не от плохого настроения, а от избытка правильных слов.

— Думаю, как объяснить людям простую вещь, — отозвался он, не поднимая глаз. — Что быть кем-то, хотеть быть кем-то и хотеть выглядеть кем-то — совсем не одно и то же.

Хозяйка появилась в проёме, вытирая руки полотенцем, и пожала плечами:

— А разве это не очевидно?

— Очевидно — не значит понятно, — буркнул Евсевий. — Вот смотри: быть — это дорого. Не в смысле денег, хотя и в них тоже. Быть — значит отвечать за каждое «да» и каждое «нет». Быть — значит нести свой крест. А нести крест — это не про красивую позу на фоне заката. Это про то, что он тяжёлый, он врезается в плечи, он царапает кожу, и ты не можешь его поставить на паузу, чтобы выпить кофе.

Хозяйка села напротив, подтянула к себе чашку, будто собиралась записывать.

— Хотеть быть — это уже другая история, — продолжил Евсевий, теперь глядя куда-то в угол, где висела маленькая, почти незаметная икона. — Это утомительно. Это как читать пособия по столярному делу, когда тебе нужен не учебник, а плотник. Ты читаешь про углы и гвозди, ты подчёркиваешь важные места, ты выписываешь цитаты, ты даже начинаешь думать, что уже что-то умеешь… Но доски так и лежат в углу, и ни одной полки не появилось. Хотеть быть — это бесконечная подготовка к жизни, которая всё никак не начнётся.

Он помолчал, постучал пальцами по столу — тихо, ритмично, будто проверял, насколько твёрдая поверхность.

— А хотеть выглядеть… — тут он чуть усмехнулся, и усмешка вышла горьковатой, как недозрелая слива. — Это идеальный тариф «Эконом» с кэшбэком в виде чужого внимания. Ты покупаешь в масс-маркете пластиковый крест со стразами, цепляешь его на цепочку, надеваешь поверх футболки с надписью «Ищу свет» — и вот ты уже «духовный». И самое неприятное: этот крест лёгкий, он почти ничего не весит. Но ты всё равно жалуешься на его вес, потому что жаловаться — тоже часть имиджа.

Хозяйка наклонила голову, будто прислушивалась не к словам, а к тому, что прячется между ними.

— И что же делать? — спросила она просто.

Евсевий вздохнул, откинулся назад, и скамья протестующе скрипнула.

— Делать? — переспросил он. — Делать — это самое сложное. Делать — значит выбрать, что ты готов нести. Не для фото. Не для рассказа. Не для того, чтобы кто-то кивнул и сказал: «Какой ты молодец». А просто потому, что это твоё. Твой крест. Твои доски. Твоя полка, которую ты наконец-то соберёшь.

Он взял одну из брошюр, повертел в руках, потом аккуратно положил её поверх остальных.

— Пусть лежат, — сказал он. — Может, кому-то они правда помогут. Но я больше не буду учиться быть. Я буду просто быть. Даже если это дорого. Даже если утомительно. Даже если никто не заметит.

Хозяйка улыбнулась — тихо, без лишнего шума, как улыбаются, когда слышат что-то настоящее.

— Тогда я поставлю чайник, — сказала она. — Настоящему человеку полагается горячий чай.

И Евсевий кивнул, впервые за вечер чувствуя, что тяжесть, которую он нёс, стала чуть легче — не потому, что исчезла, а потому, что теперь она была не в одиночку.

А ещё вспомнил Евсевий слова Учителя нашего и Спасителя: «Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди… И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми… Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися…» (Матф.6:2, 5, 16). Вспомнил и подумал: ведь это как раз про то, что не надо казаться, а надо быть?

4. Как Евсевий с эхом поссорился

Однажды Евсевий Феофоб забрёл в узкий переулок между старыми домами — такой тесный, что казалось, стены вот-вот решат поболтать друг с другом. И стоило ему кашлянуть, как из глубины переулка вернулось: «Кхе-кхе…» — вежливо, но настойчиво, будто кто-то невидимый решил подыграть. Евсевий замер. Потом хмыкнул: «Ну вот. Теперь ещё и эхо со мной разговаривает. И, судя по тону, оно явно со мной не согласно».

Он попробовал пошептать: «Тихо, тихо, не надо драматизировать». А эхо, будто обидевшись на недоверие к нему, взяло и рявкнуло: «ТИХО!» — так, что у ближайшей кошки шерсть встала дыбом и она только и успела метнуться на крышу.

Тогда Евсевий сел на край бордюра, посмотрел в тёмный зев переулка и вздохнул: «Ладно. Раз уж ты тут, давай по-честному. Я не спорю. Просто иногда говорю громко, потому что боюсь, что меня никто не услышит. А ты… ты просто возвращаешь то, что я сказал. Ты — не судья, не критик, не тайный оппонент. Ты — моё же слово, только с задержкой, как письмо, которое я сам себе отправил и забыл».

Тут Евсевию стало смешно. Он поднял голову и крикнул не сердито, а по-доброму: «Прости, что накричал!»

Эхо откликнулось мягко, почти шёпотом: «…прости…» — будто и правда приняло извинение.

Евсевий встал, отряхнул колени и пошёл дальше, уже не оглядываясь. И понял простую вещь: с эхом ссориться бесполезно. Оно не спорит с тобой — оно просто показывает, что ты сам произнёс. И если в голосе злость — оно вернёт злость; если усталость — вернёт усталость; а если скажешь «прости» — оно тоже скажет «прости». Не потому что оно мудрое, а потому что оно честное.

«Не ссорься с эхом, — подумал Евсевий. — Оно не враг. Оно зеркало для голоса. Ну и потом, написано же «что посеет человек, то и пожнет».

Комментарий от автора:

Мы часто воспринимаем отклик мира как спор: нам кажется, что нас не понимают, оспаривают, давят. А чаще всего мир просто возвращает нам то, что мы сами в него послали — наши интонации, наши страхи, наши резкие слова. Эхо не имеет своей воли — оно лишь усиливает сказанное. Значит, самый простой способ «не поссориться» — следить за тем, что говоришь, и помнить: если ты кричишь, тебе ответят криком; если говоришь с уважением, даже пустота ответит уважительно. Иногда лучший духовный навык — это умение сначала помолчать, а потом сказать что-то, что не стыдно услышать дважды.

Шутка в тему:

— Я тут с эхом поссорился.

— И кто победил?

— Оно сказало то же самое, что и я, только громче. Пришлось признать, что я сам себя перекричал.

5. Почти по Марку (точно по Кальви́ну)

В другой день вышел Евсевий Феофо́б в поле на почвы посмотреть, какие бывают. И шед полем видел камни придорожные и пни. И как не имел Евсевий учеников, а желание учить имел премногое, то собрал камни и пни, и выстроил их рядами и учил их притчами много, и в учении своем говорил им:

«Слушайте: вот, вышел сеятель сеять; и, когда сеял, случилось, что иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то, но не смогли переварить и испражнили в отдалении на три дня полёта семя неповреждённое. А иное упало при дороге, и проезжала телега, и прилипло семя к колесу, и перенеслось на день пути, и попало на добрую почву, и принесло плод сто крат. Иное упало на каменистое место, где немного было земли, и пробурило камни на глубину до трёх локтей, и укоренилось накрепко, потому как в семени сила была великая. Иное упало в терние, и терние выросло, и подсеклось, и засохло, и защитило семя в него упавшее от зноя и птиц диких, и впитало росу утреннюю, и удобрило почву скудную и каменистую. И иное упало на добрую землю и дало плод, который взошел и вырос, и принесло иное тридцать, иное шестьдесят, и иное сто.

И говорит им: не понимаете этой притчи? Почему вопросов не задаёте? Разве вы камни? Или пни?

Сеятель слово сеет. Поклёванное птицами означает тех, которые услышали слово, но к которым тотчас пришёл сатана, чтобы похитить слово, но не смог навредить, потому как власть ему дана жалить в пяту, а не в голову. И хоть пытался он слово Божье опорочить и испражнениями мерзостными измазать, но лишь удобрил его для доброго урожая и приношения плода сто крат на местах новых, куда никто не мог и не хотел по доброй воле добраться.

А попавшее на колесо телеги означает тех, в которых сеется слово, но которые, увлекшись страстью к благам и удобствам этого мира, оставили дома свои, или братьев, или сестёр, или земли, но не ради Евангелия, а ради лучшей жизни, за которой и переехали они в другие страны, в которых Бог Всемогущий произвёл-таки плод слова Своего, поскольку верен Себе и Своему обещанию, гласящему: «так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, — оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для чего Я послал его».

Подобным образом и посеянное на каменистом месте означает тех, которые, когда услышат слово, не принимают его тотчас из-за окаменённости душ своих и сердец омертвелых, но посеянное слово проникает в них на глубины невидимые и врастает крепче, нежели в тех, кто слово сразу принимает, и корни эти бури лютые переносят, и плод приносят во сто крат, потому как верен Обещавший дать новые сердца вместо каменных.

А посеянное в тернии означает слышащих слово, но в которых заботы века сего, обольщение богатством и другие пожелания, по замыслу диавольскому должны были заглушить семя, но по силе Божией превратились в питомник для него, в удобрение, и напитали, и напоили, и послужили приношению доброго плода во сто крат, потому как верно Слово, что семя Божие поразит диавола в голову.

А посеянное на доброй земле означает тех, которые слушают слово и принимают, и приносят плод, один в тридцать, другой в шестьдесят, иной во сто крат».

И таковыми многими притчами проповедывал им слово, сколько они могли слышать. И камни с пнями возликовали и возрадовались о предопределённости спасения. А Евсевий никак не мог в толк взять, отчего же люди злобничают и зубами скрежещут на проповеди его, когда даже пни радуются?

6. Шизофазия

Евсевий очень читать любил. Особенно, что-нибудь новое, оригинальное, чтоб с подтекстом да со смыслом между строк. Чтоб извилинами ржавыми подвигать да воображением прочитанное подсветить. Подкрасить, так сказать.

В один день наткнулся наш Евсевий на просторах всемирной паутины на любопытный текст. Ну очень любопытный. Прелюбопытный даже. Приведу с сокращениями:

«Родился на улице Герцена, в гастрономе номер двадцать два. Известный экономист, по призванию своему — библиотекарь. В народе — колхозник. В магазине — продавец. В экономике, так сказать, необходим. Это, так сказать, система… э-э-э… в составе ста двадцати единиц…

…Можно стать воздушным асом. Можно стать воздушной планетой. И будешь уверен, что эту планету примут по учебнику. Значит, на пользу физике пойдёт одна планета…

…Величина, оторванная в область дипломатии, даёт свои колебания на всю дипломатию. А Илья Муромец даёт колебания только на семью на свою…

Спичка в библиотеке работает. В кинохронику ходят и зажигают в кинохронике большой лист. В библиотеке маленький лист разжигают. Огонь… э-э-э… будет вырабатываться гораздо легче, чем учебник крепкий. А крепкий учебник будет весомее, чем гастроном на улице Герцена. А на улице Герцена будет расщеплённый учебник. Тогда учебник будет проходить через улицу Герцена, через гастроном номер двадцать два, и замещаться там по формуле экономического единства…»

И так далее. И в том же духе. (Вот ведь, как точно определил: «в духе»! ) Прочёл Евсевий — и испугался. Слова вроде бы как человеческие. И язык вроде бы как русский. Но чего-то не понятно ничего! Что за напасть? С ума сошёл что ли? А потом увидел, что этот текст — стенограмма фонозаписи из приложения к «Большой медицинской энциклопедии» (1962) к статье «Шизофазия». Это будто бы болезнь такая, психическая. Когда при видимой стройности речи теряется всяческий её смысл. Хотя Евсевий больше склонен считать это проявлениями духов нечистых, мо́роков разных.

Врезался этот страх от непонятного в душу Евсевия. А поскольку Евсевий человеком верующим был, то знал он на зубок, что любой страх, любой мо́рок только молитвой да чтением духовным побеждается. И начал Евсевий в интернете искать, чем бы таким духовным последствия мути прежней повытравить? И нашёл, вроде бы как. Вот что нашёл, послушайте:

«Это сезон, чтобы идти близко и быть во власти руководства и инструкции. Есть конкретные задания, которые высвобождаются для отдельных лиц, служений, предприятий, которые должны быть приняты. Бог нуждается в том, чтобы его народ взял то, что до́лжно взять, и выполнил это там, где до́лжно выполнить.

Что бы ни говорилось, это станет очевидно для тех, кто готов быть послушным и смело выходить, и властно двигаться. Возьмите на себя ответственность в этом месяце за то, где даётся вам ясность, очевидность. Это не время для колебаний! Это сезон, чтобы действовать и уверенно двигаться вперед по вере дальше в очевидное в октябре месяце (по улице Герцена — добавлено мной).

Сфокусируйтесь! Он вбивает колья для новых территорий! Провозглашение этих кольев удержит врага на расстоянии…

Проклятие обета нищеты подняло свою голову, чтобы заявить о правах на свои жертвы…

Последний дождь касается Истины…

На этой недели есть значительное ускорение и сдвиг динамики. Сядьте и снова попросите стратегии ясности и очевидности. Некоторые стратегии повторятся, но на этой неделе будет «выпалывание» стратегий, которые вы считали руководящими инструкциями власти, но они не были таковыми…»

И так далее. И в том же духе.

Брр… Снова испугался Евсевий. Снова слова вроде бы как человеческие, и язык вроде бы как русский. Но чего-то опять не понятно ничего! Искал-искал Евсевий указание, что это ещё один пример шизофазии, но нашёл лишь претензию на то, что это пророчество. Публикация так называлась: «Сильное пророчество». И комментарии под ней были навроде «огонь!», «мощно!», «до костей пробирает!»

«Не исповедимы пути Твои, Господи!» — изумился Евсевий. И на всякий случай отписался от доброй сотни аккаунтов «друзей»… А то вдруг это заразно?

P.S.

Вроде бы как не очень поучительно закончил? Ну тогда вот вам, держите:

«… лучше пять слов сказать умом моим, чтобы и других наставить, нежели тьму слов на [незнакомом] языке…» (1Кор.14:19).

7. Слышать Бога каждый день?

«Слышать Бога каждый день — это миф, который ломает веру». Эту фразу Евсевий Феофоб любил повторять, когда в очередной раз видел, как человек мучает себя вопросом: «Почему Он мне ничего не говорит?» Словно вера — это чат, где Бог обязан отвечать с галочкой «прочитано».

— Да бросьте, — ворчал Евсевий, поправляя очки. — Если бы Бог выдавал ежедневные инструкции голосом в голове, у нас бы половина мира ходила с диагнозом, а вторая половина писала бы бестселлеры «Как я слышу Бога, а вы — нет».

В этот момент в комнату вошёл сосед именем Афилий — всегда опрятный, с таким видом, будто он только что вывел формулу идеального благочестия. Он аккуратно присел на край стула и мягко, но настойчиво возразил:

— Ты слишком резко, Евсевий. Люди ведь не от гордости ищут голос Божий. Они просто хотят быть уверены, что идут верным путём. Разве плохо стремиться к близости с Богом?

Евсевий хмыкнул и отложил книгу:

— Близость — не в громкости сигнала, друже Афилий. Близость — в верности. А когда мы превращаем веру в охоту за ощущениями, мы подменяем послушание тревогой: «А вдруг я не слышу? А вдруг я ошибаюсь?» И вот уже не Писание — а собственные переживания становятся мерилом истины.

Афилий чуть наклонил голову, будто взвешивал слова:

— Но разве откровение — это не часть Божьего замысла? Разве Дух не ведёт людей?

— Ведёт, — не стал спорить Евсевий. — Но не как навигатор, который каждые пять минут пищит: «Поверните налево». Дух ведёт через Слово, через совесть, через обстоятельства, которые мы учимся видеть трезво. А не через внутренний шёпот, который подозрительно совпадает с тем, чего нам сейчас больше всего хочется.

— Ты циничен, — тихо заметил Афилий.

— Я прагматичен, — парировал Евсевий. — Давай посмотрим на факты. Вот Давид — друг Божий, эталон доверия. И что он пишет? «Для чего, Господи, стоишь вдали?» (Пс. 9:22). Если даже у него бывали периоды глухоты, почему мы решили, что у нас обязательно должно быть иначе?

Афилий задумался, потом тихо проговорил:

— Значит, ты говоришь, что тишина — это нормально.

— Более чем нормально, — кивнул Евсевий. — Это даже необходимо. Иначе мы не научимся доверять, когда не слышим. Возьми Христа. На кресте Он кричит: «Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?» Это не крик отступника. Это крик верного, который идёт до конца даже в молчании. Тишина — не поломка связи. Это часть пути.

Афилий помолчал, будто примеряя эту мысль, и наконец спросил:

— Тогда как отличить настоящую тишину от собственной лени? Как понять, что ты не просто оправдываешь бездействие?

Евсевий улыбнулся — не насмешливо, а как человек, которому задали хороший, честный вопрос:

— Очень просто. Лень говорит: «Я не слышу — значит, можно ничего не делать». А вера говорит: «Я не слышу — значит, делаю то, что уже знаю». Исполняю заповедь. Живу по совести. Читаю Писание. Не жду новых инструкций, чтобы начать жить по старым.

— То есть «слышать Бога» — это на самом деле «слушаться», — медленно произнёс Афилий, словно пробуя фразу на вкус.

— Именно, — подтвердил Евсевий. — В библейском языке «слышать» и значит «слушаться». Это не про восприятие звука. Это про готовность действовать.

Афилий кивнул, будто что-то внутри него встало на место:

— Получается, настоящая духовная дисциплина — это не умение ловить шёпот, а умение жить по тому, что уже сказано. Даже когда кажется, что небо молчит.

— Вот именно, — Евсевий снова взял в руки Псалтырь и постучал пальцем по обложке. — И если тебе скажут, что вера без голоса в голове — это «недоверие», знай: это не вера, это зависимость от ощущений. А ощущения приходят и уходят, а Слово остаётся.

Прошло несколько недель. Афилий стоял у окна своей комнаты, глядя на серый дождь, и чувствовал, как внутри разрастается тяжёлое, колючее чувство: тишина. Не спокойная, а тревожная. Он молился, просил ясности, ждал хоть какого-то знака — и не слышал ничего. Ни намёка. Ни шёпота. Только ровный шум дождя и собственный внутренний голос, который всё громче шептал: «Ты делаешь не то. Ты сбился с пути. Ты недостоин ответа».

Он перебирал в памяти разные наставления, пытался найти в них опору, но все они казались чужими, будто написаны не для него. И вдруг среди этого хаоса всплыли слова Евсевия: «Лень говорит: „Я не слышу — значит, можно ничего не делать“. А вера говорит: „Я не слышу — значит, делаю то, что уже знаю“».

Афилий закрыл глаза и выдохнул.

«Что я уже знаю?» — спросил он себя.

И тут же сам себе ответил: знаю, что нужно навестить вдову из соседней улицы — она болела, а он всё откладывал, надеясь сперва получить «особое указание». Знаю, что обещал помочь соседу разобрать дрова. Знаю, что в Писании сказано: «Люби ближнего твоего, как самого себя». Этого не нужно заново открывать. Это уже дано.

Он накинул плащ, взял корзинку с хлебом, которую приготовил ещё вчера, и шагнул под дождь. Шаги становились твёрже с каждым метром. Тревога не исчезла полностью, но она больше не управляла им.

Когда он вернулся поздно вечером, уставший, промокший, но с чувством какой-то тихой правильности внутри, он снова вспомнил Евсевия. И улыбнулся.

«Тишина — не поломка. Это часть пути», — повторил он про себя, снимая мокрый плащ. И впервые эта мысль не звучала как утешение для кого-то другого. Она стала его собственной.

На следующий день Афилий зашёл к Евсевию. Тот сидел за столом, окружённый стопками книг, и что-то помечал на полях.

— Знаешь, — сказал Афилий, присаживаясь, — я думал, что тишина — это провал. А оказалось, это экзамен на верность.

Евсевий поднял на него взгляд, чуть прищурился, будто оценивая, насколько глубоко дошло сказанное, и просто кивнул:

— Рад, что ты его сдал.

8. #Небосё

…И прогуливался по обыкновению своему Евсевий по полю соседнему. И нашёл в один день Евсевий книжицу необычную, с картинками будто бы японскими, да текстами не то смешными, не то грустными, не то прозой, не то стихами. Хокку называются. Тексты так называются, не картинки. Картинки так и называются — картинки. А стихи называются хокку. А на обложке — надпись крупными буквами, такими, что Евсевий даже без очков смог прочитать: Небосё. «Ну, — думает Евсевий, — про небо тут что-то, не иначе. Про небо, да ещё про сё, то есть, про то, которое есть. А, значит, самое то, что мне читать можно. И нужно». И взялся Евсевий читать эти самые хокку.

«Как много тех, кто братьев угрызает!

Как мало тех, кто может заступить…

Что это: осень или полнолунье»?

Прочёл Евсевий и задумался. «А при чём тут осень? А при чём тут полнолунье? Что за чудны́е стишки непонятные? И где тут про Небо?» Думал-думал Евсевий, темечко почёсывал, и вдруг, будто бы озарило его: «Осень — это же про обострения психические! И полнолунье тоже. Время гогота бесовского и ведьминского. Это если по Гоголю. По Николаю Васильевичу. И в эту пору как раз и грызут друг друга люди, аки волки. Хотя нет. Хуже волков».

И снова думал наш Евсевий над прочитанным. Крепко думал. До чесотки в зубах.«Зачем же, — думал Евсевий, — зачем про бесовщину писать, когда людям так доброго тепла и тёплого добра не хватает?» И снова Евсевия откровением от макушки лысеющей до пяток растрескавшихся прошибло: «Это же вон оно что! Выходит, автор-то, Небосё, писал про то, что люди злы не по природе своей, а под влиянием сил тёмных! Тех, которые осенью да в полнолунье лютуют особо. Выходит, человеколюбец он, Небосё-то! Как есть филантроп! Вот это по мне». И давай дальше читать.

«Релятивист, эпикуреец, бартианец…

Храню в копилке оскорбленья, как награды.

А раненных вокруг не меньше, чем больных…»

Снова пришлось Евсевию темечко почёсывать. Непривычны для слуха русского стихи нерусские. Думать надо. Словари перелистывать разные. И даже богословские. Хотя и не любил их Евсевий. Бога любил. А словари — нет. Но пришлось. Полистать пришлось, не полюбить. Полюбить ведь силком да по принуждению не заставишь. А вот полистать — нужда заставит. «Ага, — думает, — автора обзывали всяко, но противопоставляет он, Небосё, слова обидные страданиям людским. Свои страдания объясняет страданиями других от их страданий. Выходит, люди злы не по природе своей, а из-за ран собственных! Выходит, собака бывает кусачей только от жизни собачей! О как! Ох и умный же я!» И понравилось Евсевию ребусы от Небосё разгадывать.

««Апостолы», епископы, орденоносцы веры,

Герои мудрости и светочи познанья…

Иная встреча ранит больше, чем разлука…»

«Ну тут совсем легко, — думает Евсевий, — тут про то, что от начальства надо подальше, а к кухне — поближе, как и в армии меня учили. Или же нет? Или ещё какое значение с поучением имеется?»

«Взошед на возвышенье поучать глядящих в рот —

Такое подражание Христу сегодня в тренде.

Но кто-то должен слёзы вытирать и попы…»

«А здесь, — думает Евсевий, — про то, что надо нянькаться с людьми, а не менторствовать. Совсем просто. Даже для меня неучёного».

«Творение поёт о славе Божьей,

Луна и Солнце светом одаряют,

А человек следит за курсом Евро…»

«Это про опасности сребролюбия и стяжательства».

И так наловчился наш Евсевий заморские диковинки как семечки щёлкать, что стал большим экспертом по хокку и Небосё. Настолько большим, что, не поверите, сам (!) решил таким же поэтом стать и мысли свои в подобную форму облекать. Решил, и сделал. И написал.

Порхает бабочка и прыгает кузнечик.

Творенье за окном многообразно.

Не нужно богословом быть, чтоб Бога славить!

©Евсевий Феофоб

9. Первый стих Евсевия. «Крылья»

Так понравилось Евсевию стихи сочинять, так понравилось, что вошёл он в раж. Да так вошёл, что не смог трехстишиями японскими ограничиться, не удовольствовался, значит, «короткометражкой», а выдал в полном метре, говоря киношным языком. Вот, послушайте:

Да, Господи, возможно, я не ангел.

И даже не «возможно», а скорей — «наверняка».

Не шестикрылый серафим, не херувим с мечом и не архангел

Сияньем белым, чистым не блещу. (Пока).

Возможно, у меня нет крыльев,

Возможно, не умею я летать,

Возможно, ноги грязью перепачканы земной обильно…

(Да что там ноги! Руки с головою надо отмывать!)

Летать я не умею? Или же умею?

Могу иль не могу? — Шекспировский вопрос.

А что если отбросить все сомненья,

Что если выжечь страх, горбом который вместо крыльев врос?

Летать в потоках Твоего дыханья жизни и приятно, и удобно.

Летать на крыльях творчества, так, как летаешь Ты!

Ведь Ты — Творец, а я — Твоё подобье!

Не потому ли душу бередят фантазии, мечты?

Я — отраженье Твоего воображенья,

Словами разукрасившего мир.

Ты производишь ви́денье, виде́нье и внутри меня хоте́нье.

Так шёпот Твой в глубины сердца говорит.

Потоки восходящие и нисходящие с Небес на землю

Если поймаю, если в них упасть решусь,

Если доверюсь Духу Твоему (другого не приемлю),

То даже если расшибусь упав — не разобьюсь.

Умею ли летать я, крылья не расправив? —

Не важно. Главное — умеешь Ты!

Разбитый лоб, колени, шрам на лбу, я верю, Ты исправишь,

Как возрождаешь раз за разом мной убитые мечты.

А разобью колени в кровь — Ты — исцелитель.

Семь ссадин, семь царапин, шрамов семь…

Семь раз споткнусь, но Ты меня поднимешь, мой Спаситель!

Об этом стих мой адресованный Тебе и всем.

Дуй ветер, вдохновляй, Господь поэзию к полётам!

Я прыгаю, я падаю в Тебя, лови!

Я верую — Ты веру вознесёшь к высотам,

К горам надежды посреди морей любви!

Не ангел я, но мне это не надо,

Чтобы взлететь на крыльях — ангелом не надо быть:

Я исповедую — Господь — моя надежда и отрада,

И верой буду, как орёл в невидимой реальности парить…

10. Из книги «Библейская кулинария»

Евсевий очень читать любил. Что? Я уже это говорил? Ну ничего, повторение — мать учения. Так вот. Попалась как-то нашему Евсевию книжица с очень завлекательным названием: «Библейская кулинария».

«Эвона как, — подумал вслух Евсевий, — вот этого мне как раз и не хватало! Если библейская — то точно полезная! Буду по этим рецептам готовить», — и читать начал, с карандашом в руках, чтоб пометки делать. А там в книге — вот что:

«…Рассматривая разно- и многообразие китайской кулинарии можно прийти к выводу, что слова «не почитай нечистым то, что Бог очистил» китайцы услышали намного раньше Петра.

Рыба — чрезвычайно полезный продукт: кроме белков и Омеги-3 вы найдёте в ней либо золотой статир, либо пророка Иону.

Если вы думаете, что ферментированное мясо экзотических животных в медовом соусе было придумано в китайской кухне — перечитайте историю Самсона.

Скептики сомневаются в чуде с пятью хлебами и двумя рыбами, но любой, кто видел, как одна скромная упаковка роллов растягивается на компанию из двенадцати человек, понимает — это просто стандартная порция на Востоке.

Запрет на употребление свинины в иудаизме и исламе — это не догма, а древний манифест против пальмового масла и трансжиров, до которых человечество додумалось только в XXI веке.

Манна небесная была не безвкусной, просто Моисей сэкономил на соевом соусе и остром перце, без которых любой ближневосточный казан превращается в диетическую столовую.

Иаков купил первородство у Исава не за похлебку, а за право эксклюзивного использования рецепта идеального красного, красного этого» из чечевицы, который до сих пор ищут все шеф-повара Леванта.

Фарисеи упрекали учеников за то, что те срывали колосья в субботу, но умалчивали, что сами в этот день тайно заказывали доставку прямо к синагоге под видом храмового фимиама.

Иоанн Креститель питался акридами и диким медом не от суровости, а потому что в пустыне Иудейской это был единственный доступный сет бизнес-ланча.

Вкушение запретного плода имело такие гастрономические последствия, что Адаму и Еве пришлось навсегда перейти на сыроедение, так как знание кулинарии было утрачено вместе с раем.

Продать первородство за чечевичную похлёбку — это не слабость характера, а гениальная оценка гастрономической ликвидности: горячий суп с дымком всегда ценнее абстрактных прав на будущее.

Считать веганство и детокс на воде трендом XXI века — значит забыть пророка Даниила, который ещё в VI веке до н.э. отказался от царского фастфуда в пользу овощей, сохранив при этом самый свежий вид в отделе.

Вавилонское столпотворение началось не со строительных амбиций, а с того, что су-шефы не смогли договориться, как правильно называется «бульон», и на этом языковом барьере работа кухни встала.

Пост — это не наказание, а древнейший метод очистки кэша организма перед установкой новых духовных обновлений…»

И ещё много всякого Евсевий в книге вычитал, но вот приготовить ничего не смог… Может и к лучшему?

11. Белый стих Евсевия. «Куда пропала радость»

В другой день читал Евсевий публикации разные в соцсетях тоже разных. О том, о сём читал. Про то, как всё плохо и как от этого должно быть всем хорошо, потому как «всё плохо» — есть признак приближающегося Второго пришествия Христа, а это в свою очередь — хорошо. Вот только Евсевию от прочитанного ну никак не становилось хорошо, а только плохо и плохо.

«Что ж такое, — думал Евсевий, — что со мной не так? Почему меня не радуют печали и горести мира? Почему мне нехорошо, когда нехристям плохо?»

Решил Евсевий у Бога спросить, у Иисуса, у Слова воплощённого. Спросить о своём конфликте внутреннем. И спросил. И ответило Евсевию Слово. Записанное. Прочёл Евсевий слова Слова воплощённого, то есть Иисуса, в Слове напечатанном, то есть в Библии. И вот что прочёл:

«И сказал им Иисус: могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними жених? Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься» (Матф.9:15).

Прочёл Евсевий, впечатлился, успокоился, но — ненадолго. Почему ненадолго? Да видать потому, что накануне наш Евсевий попробовал вкус творчества поэтического и понравился ему, Евсевию, вкус этот. Не поняли? Вот и Евсевий поначалу не понял, что за зуд какой-то внутри него проснулся. Не понял, пока за клавиатуру не уселся. А как уселся, так и полилось из Евсевия, так и посыпалось. Нет, не подумайте плохого, не песок посыпался, нет — мысли по поводу посыпались, творчество полилось. Вот, читайте:

Хотите по́ститься? А может быть пости́ться?

Чужая радость вас как будто раздражает?

Не можете понять, того, кто «посреди чумы пирует»?

К лицу вам больше лик Пьеро и грусти дух по сердцу?

«Весь мир погряз во зле! Какая уж тут радость?»

Из слов библейских строятся высокие заборы,

А из цитат о плаче — тянутся шипы-колючки,

И в довершенье — будто бы дубиной по не согнутой спине:

«Рыдайте, грешники, ведь наступает час заката!

Так и в пророках сказано и в Книге Откровенья!

Пока не поздно — натяните все руби́ща!

И объявите пост сухой, доколе не погибли!»

Но объясните мне, адепты культа скорби,

Кто и когда у вас отнял Христова Духа,

Который представляет Жениха сегодня

В присутствии Которого печаль не допустима?

Скажите мне: Вечеря — это свадьба?

Или поминки скорбные по вечно умершему Богу?

Скажите мне, а что такое воскресенье:

Всего лишь день недели? Или день победы?

И если жду я Жениха — то буду ждать с улыбкой!

Хоть поскорбеть от искушений разрешается немного,

И плакать с плачущим — призыв не отменялся,

Но! Радуйтесь — таким быть должен вход в Небесную обитель!

Ещё немного — и придёт Грядущий!

Ещё немного — и откроется сиянье славы!

Немного времени, но благодати в изобилье!

Утрите слёзы: в вас (!) живёт (!) не отнятый Жених!

12. Как Евсевий с мыслями подружился

Сидел однажды наш Евсевий, сидел у своего низкого столика, сидел и перебирал исписанные листы и хмурился: строки будто спорили друг с другом, мысли набегали одна на другую, как волны, и ни одна не хотела становиться на своё место. Евсевий пытался загнать их в строгие ряды рассуждений, но чем старательнее выстраивал, тем громче мысли шумели, словно обиженные на то, что им не дают просто быть.

— Опять воюешь? — раздался спокойный голос.

Евсевий поднял глаза: в дверях стоял старик соседский, которого все звали просто Отцом Игнатием. Он не был ни строгим богословом, ни блестящим оратором, зато умел говорить так, будто каждое слово было выстоянным, как доброе вино.

— Воюю, — признался Евсевий. — Пытаюсь заставить их замолчать, чтобы написать ясно. А они кричат ещё громче.

— Кого их?

— Мысли.

Игнатий прошёл, сел напротив, поставил на стол простой глиняный кувшин — такой, из которого в кино про монастырскую трапезную разливали воду.

— Знаешь, — сказал он тихо, — есть одна простая вещь, которую я понял поздно: приручить мысль — не значит заставить её замолчать. Это значит дать ей место, где она может выдохнуть.

И он рассказал ту самую притчу — про Мудреца, про шумный двор, про кувшин и про то, как мысли перестают толкаться, когда им дают пространство. Но рассказывал он её не как отвлечённую историю, а как свой собственный опыт, с паузами, с тихими вздохами, будто снова видел тот двор и слышал тот шум.

Когда он дошёл до слов: «Господи, я отдаю это Тебе», Евсевий невольно вздрогнул. Это звучало не как формула из учебника, а как самое честное, что можно сказать, когда внутри всё гудит.

— Но разве это не слабость? — возразил Евсевий, хмурясь. — Отдавать свои сомнения, свои страхи… Разве богослов не должен побеждать их разумом?

Игнатий улыбнулся, не обижаясь на вопрос:

— Разум — хороший страж, но плохой утешитель. Он может выстроить стену, но не может успокоить сердце. Христос не говорил ученикам: «Держите всё в себе и побеждайте силой воли». Он говорил: «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас». Вот и весь секрет: мы не обязаны справляться с этим шумом в одиночку. Мы можем просто поставить кувшин посреди комнаты и сказать: «Господи, посмотри, сколько тут накопилось».

Евсевий посмотрел на кувшин. Он казался до смешного простым предметом: глина, обожжённая на огне, без украшений, без золота. Но в этой простоте вдруг появилась какая-то особая правда.

— И что дальше? — спросил он. — Просто сидеть и смотреть, как они туда падают?

— Дальше — различать, — ответил Игнатий. — Не все мысли одинаково важны. Одни — как чистая вода: их стоит взять с собой в дорогу. Другие — как песок и пена: они уйдут сами, если не пытаться удержать их силой. А самое главное — среди этого шума научиться слышать Тот Голос, Который тише всех криков, но сильнее любого шторма.

На следующий день Евсевий попробовал. Он сел у окна, поставил перед собой кувшин (тот самый, что принёс Игнатий) и вслух, почти шёпотом, сказал:

— Заходите. Я слушаю. Господи, будь здесь со мной, помоги мне понять, что из этого — от Тебя, а что — просто ветер.

Мысли пришли. Они ворвались привычно громко: «Ты не успеешь», «Это будет плохо», «Все поймут, что ты ничего не знаешь». Но теперь Евсевий не пытался их сразу опровергать. Он называл их по имени:

— Ты — страх неудачи. Ты — тревога о времени. Ты — гордость, которая боится выглядеть глупо.

И стоило ему произнести это и добавить: «Я отдаю это Тебе», как шум действительно начал стихать. Не потому, что мысли исчезли, а потому, что они перестали требовать немедленного ответа. Они укладывались в кувшин, как тяжёлые камни, и вода оставалась спокойной.

А потом, среди этого тихого плеска, Евсевий услышал то самое: не крик, не упрёк, не требование быть лучше, а спокойный, тёплый голос внутри: «Доверься. Шагай шаг за шагом. Я с тобой».

Евсевий записал эти слова на отдельном листе и положил поверх остальных. И впервые за долгое время почувствовал, что может снова взяться за работу — не из страха не успеть, а из желания рассказать то, что действительно важно.

Вечером он пришёл к Игнатию.

— Я понял, — сказал Евсевий тихо. — Приручить мысль — значит не победить её, а перестать считать врагом. И главное — не держать этот шум в себе, а сразу нести его к Тому, Кто знает, как успокоить.

Игнатий кивнул:

— Да. Мы не призваны сражаться с каждым порывом ветра. Нам дано другое: стоять у кувшина, принимать всё, что приходит, и тут же отдавать это Тому, Кто сильнее любого шторма. И тогда среди множества голосов ты научишься слышать Тот Единственный, Который ведёт.

С тех пор в кабинете Евсевия на видном месте всегда стоял глиняный кувшин. Не как странный предмет, а как напоминание: когда внутри становится шумно, не нужно строить крепости. Нужно просто открыть окно, поставить кувшин и сказать: «Господи, я слышу этот шум. Помоги мне различить, что здесь Твоё, а что — просто пена».

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.