Бесплатный фрагмент - Попаданец. Я стал агентом Тайной канцелярии

Глава 1. Провал в прошлое

Первое, что я почувствовал — запах.

Не метафору, не литературный образ. Самый настоящий, физический запах, который ударил в нос, как кулак пьяного извозчика. Смесь гниющей капусты, лошадиного навоза, мокрой шерсти и чего-то кислого, отдалённо напоминающего прокисшее пиво. Я задохнулся, закашлялся и открыл глаза.

Надо мной было небо. Серое, низкое, затянутое облаками, какие бывают в Петербурге в конце октября. Только это был не тот Петербург, который я знал. Не тот, где я жил в съёмной студии на Лиговском, пил кофе в «Стarbucks» и каждое утро бежал на работу в офис на Невском.

Это было другое небо. И другой город.

Я лежал на спине в узком проходе между двумя деревянными строениями. Слева — почерневшая от времени стена, справа — забор из кривых досок. Подо мной — земля, смешанная с грязью и какой-то органической массой, которую я предпочёл не идентифицировать. Голова гудела так, будто по ней прошёлся товарный поезд.

— Чёрт, — простонал я, пытаясь сесть.

Тело не слушалось. Руки дрожали, ноги были ватными, во рту стоял металлический привкус. Я посмотрел на свои ладони — они были в грязи, но это были мои руки. Те же пальцы, та же родинка на запястье. Я был собой. По крайней мере, физически.

Последнее, что я помнил… Лаборатория. Университетская лаборатория на кафедре физики. Эксперимент с временными полями, который должен был стать моей диссертацией. Установка, собранная из списанного оборудования и деталей, заказанных на «Алиэкспрессе». Я включил питание, и… Вспышка. Ослепительно-белая, как сварка. И тишина.

А потом — этот запах.

Я поднялся на ноги, опираясь на стену. Меня качнуло. Пришлось схватиться за доску, чтобы не упасть. Доска оказалась влажной и холодной. Я посмотрел на неё и только теперь заметил детали, которые не укладывались в привычную картину.

Гвозди. Кованые, ручной работы, с квадратными шляпками. Такие не делают на заводах. Такие делает кузнец. Я видел похожие в музеях — в экспозиции, посвящённой быту XVIII века.

— Так, — сказал я вслух, и собственный голос показался мне чужим. — Так, спокойно. Это сон. Это бред. Это… что угодно.

Я выглянул из прохода.

Улица — если это можно было назвать улицей — представляла собой узкую полосу грязи, вдоль которой стояли деревянные дома с низкими крышами и крошечными окнами. Никакого асфальта. Никаких тротуаров. Никаких проводов, никаких машин, никаких вывесок на русском и английском. Только дерево, грязь и серое небо.

По улице шли люди. Женщина в длинном тёмном платье и платке, накинутом на плечи, несла ведро. Мужчина в кафтане неопределённого цвета, с бородой и в шапке, тащил мешок. Мальчишка лет десяти в рваной рубахе бежал куда-то, шлёпая босыми ногами по лужам.

Я замер. Это не были костюмы. Это не была реконструкция. Это была жизнь. Настоящая, грубая, пахнущая навозом и дымом.

— Бред, — прошептал я. — Это бред.

Я сделал шаг вперёд и чуть не упал, споткнувшись о камень. Посмотрел под ноги — обычный булыжник, вросший в землю. Рядом — ещё один. И ещё. Дорога была вымощена камнем, но так криво и неровно, что идти по ней было мучением.

Я вышел на улицу. Прохожие не обращали на меня внимания. По крайней мере, сначала. Потом женщина с ведром остановилась и уставилась на меня, как на привидение.

— Чего вылупилась? — буркнул я по привычке.

Она вздрогнула и быстро засеменила прочь, прижимая ведро к груди. Мужчина с мешком тоже ускорил шаг, бросив на меня настороженный взгляд.

Я опустил глаза и понял причину их реакции.

На мне была моя одежда. Джинсы. Кроссовки «Nike». Чёрная куртка-пуховик с логотипом бренда, который ещё не существовал. И самое главное — никакого кафтана, никакой шапки, никакого платка. Я выглядел как пришелец из другого мира.

Потому что я и был пришельцем из другого мира.

— Отлично, — пробормотал я. — Просто отлично. Диссертация удалась. Я первый в мире физик, который доказал существование временных переходов. Только вот… какого чёрта я оказался в прошлом?

Я попытался вспомнить настройки установки. Мощность, частоту, фазу. Всё смешалось в голове. Кажется, я что-то перепутал. Или что-то пошло не так. Или… Кто вообще сказал, что это было случайно?

Мимо прошла ещё одна группа людей — трое мужчин в кафтанах и с тростями. Они говорили по-русски, но с каким-то странным акцентом, и я с трудом разбирал слова. Что-то про «государыню», про «указ», про «Сенат». Я прислушался.

— …говорят, будет новый манифест, — сказал один из них. — О вольности дворянства.

— Опять? — отозвался второй. — Сколько можно?

— Так ведь времена такие. Государыня…

Они прошли мимо, не обратив на меня внимания. Я стоял, как идиот, и пытался осознать услышанное.

Государыня. Манифест о вольности дворянства. Сенат.

Я знал историю. Знал её достаточно хорошо, чтобы понять, о чём речь. Манифест о вольности дворянства был издан в 1762 году Петром III, а потом подтверждён Екатериной II. Значит… Я находился во второй половине XVIII века. В эпоху Екатерины Великой.

— Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет.

Я бросился обратно в переулок, где очнулся. Может быть, там осталось что-то? Какой-то след, какая-то зацепка? Но там была только грязь и стены. Никакой установки. Никакой вспышки. Никакого портала.

Я сел на землю, прислонившись спиной к стене. Голова кружилась. Мысли путались. Я пытался найти логическое объяснение, но его не было. Я не был сумасшедшим. Я не принимал наркотики. Я не пил. Я просто… Я просто оказался здесь.

И тут меня накрыло.

Паника. Настоящая, животная паника, от которой трясутся руки и перехватывает дыхание. Я в прошлом. В чужом времени. Без документов. Без денег. Без связей. Без возможности вернуться. Один.

Я вцепился в свои волосы и сжал зубы, чтобы не закричать. Нельзя. Нельзя привлекать внимание. Если меня заметят… Что со мной сделают? В XVIII веке с подозрительными людьми не церемонились. Никаких прав, никаких адвокатов, никаких «вы имеете право хранить молчание». Только кнут, каторга или что похуже.

Я вспомнил учебники истории. Тайная канцелярия. Тайная экспедиция. Пытки. Ссылки в Сибирь. «Слово и дело». Я знал, что в эпоху Екатерины II политический сыск никуда не исчез — он просто сменил вывеску. И если я привлеку внимание…

— Спокойно, — сказал я себе. — Спокойно. Думай.

Первое: мне нужно убраться с улицы. Второе: мне нужно избавиться от этой одежды. Третье: мне нужны документы. Или хотя бы легенда, которая объяснит, кто я такой и откуда взялся.

Я встал и выглянул из переулка. Улица была относительно пуста. Я быстро перебежал на другую сторону и нырнул в ещё один проход между домами. Так, двигаясь переулками, я добрался до какого-то подобия рынка.

Это было зрелище.

Деревянные прилавки, навесы из мешковины, толпы людей в старинной одежде. Пахло рыбой, мясом, специями и потом. Крики торговцев, ржание лошадей, лай собак. Я остановился на краю площади и попытался оценить обстановку.

Мне нужна была одежда. И еда. И информация.

Я похлопал себя по карманам. Телефон — разряжен, бесполезен. Кошелёк — там были рубли, банковские карты, водительские права. Всё это в XVIII веке не стоило ничего. Но… Я нашёл в кармане куртки монету. Пятирублёвую монету, обычную, с двуглавым орлом.

Я уставился на неё. Двуглавый орёл. Российская империя. Монета была современной, но… Может быть, в этом времени она выглядела как что-то знакомое? Может быть, я смогу её кому-то продать?

Я сунул монету обратно в карман и пошёл вдоль рядов. Нужно было найти кого-то, кто не станет задавать вопросов. Какого-нибудь торговца, который согласится обменять одежду на… что-то.

— Эй, господин!

Я вздрогнул и обернулся. Ко мне подошёл мужчина в грязном фартуке, с красным лицом и хитрыми глазами.

— Ты кто такой? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы. — Не здешний?

— Не здешний, — согласился я, стараясь говорить как можно более нейтрально. — Путешественник. Из… дальних мест.

— Из дальних? — Мужчина прищурился. — А одёжа у тебя чудная. Не русская.

— Немецкая, — соврал я. — Я… из Германии.

— Из Германии? — Мужчина почесал затылок. — И что ты тут делаешь?

— Ищу работу, — сказал я. — И… мне нужна одежда. Я готов заплатить.

Я показал монету. Мужчина посмотрел на неё и расхохотался.

— Что это? — спросил он, тыкая пальцем в монету. — Кружок какой-то. Это не деньги.

— Это… — Я замялся. — Это иностранная монета. Очень ценная. Я могу обменять её…

— Не нужна мне твоя иностранная монета, — отрезал мужчина. — Иди отсюда, пока я стражу не позвал.

Он отвернулся и пошёл прочь. Я остался стоять, сжимая бесполезную монету в кулаке.

— Чёрт, — прошептал я.

Я отошёл в сторону, пытаясь не привлекать внимания. Нужно было придумать другой план. Может быть, украсть одежду? Нет, слишком рискованно. Может быть, найти кого-то, кто поверит в мою историю?

— Господин

Голос был тихим, но я услышал его. Я обернулся. Передо мной стояла девочка лет двенадцати, в рваном платье и с грязным лицом. Она смотрела на меня с любопытством.

— Ты не здешний, — сказала она. — Я видела, как ты разговаривал с дядей Фёдором. Он жулик.

— Да? — Я насторожился. — А ты кто?

— Я Машка, — ответила она. — Я тут живу. На рынке.

— И что тебе нужно?

Девочка пожала плечами.

— Ты голодный, — сказала она. — У тебя лицо голодное. Хочешь хлеба?

Я посмотрел на неё. В её глазах было что-то такое… Не жалость. Скорее, любопытство. Как будто я был диковинным зверем, которого она увидела впервые.

— Хочу, — признался я. — Но у меня нет денег.

— А что у тебя есть?

Я подумал. У меня был телефон. Разряженный, но всё ещё ценный как… как что-то непонятное. У меня были ключи от квартиры. У меня был кошелёк с картами. И у меня были знания.

— Я умею лечить, — сказал я. — Немного. И… я умею считать. И писать.

Девочка посмотрела на меня с сомнением.

— Лечить? — переспросила она. — Как?

— Ну… — Я вспомнил всё, что знал о медицине. — Я знаю, как остановить кровотечение. Как обработать рану. Как…

— У меня мамка болеет, — перебила меня Машка. — У неё жар. Ты можешь помочь?

Я замер. Это был шанс. Может быть, единственный шанс.

— Могу, — сказал я. — Но мне нужна твоя помощь. Мне нужна одежда. И… мне нужно, чтобы ты никому не рассказывала, кто я такой.

Девочка прищурилась.

— Ты разбойник? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Я… Я просто человек, который попал в беду.

Машка долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Пойдём. Только если ты обманешь…

— Не обману, — пообещал я.

Мы пошли через рынок, лавируя между прилавками и людьми. Машка шла быстро, уверенно, как будто знала каждую щель в этом хаосе. Я едва поспевал за ней.

— А откуда ты пришёл? — спросила она на ходу.

— Издалека, — ответил я.

— Из-за моря?

— Почти.

— А почему у тебя одежда такая странная?

— Это… мода такая. В моей стране.

Машка фыркнула.

— Странная мода, — сказала она. — Как будто ты с луны свалился.

Я не ответил. Потому что она была права.

Мы вышли с рынка и пошли по узким улицам. Я старался запоминать дорогу, но всё выглядело одинаково: деревянные дома, грязь, серое небо. Через десять минут мы остановились у маленького домика на краю какого-то двора.

— Здесь, — сказала Машка. — Только тихо. Мамка спит.

Она открыла дверь и вошла внутрь. Я последовал за ней.

Внутри было темно и тесно. Пахло травами и болезнью. На кровати в углу лежала женщина — худая, бледная, с закрытыми глазами. Её лицо блестело от пота.

Я подошёл ближе. Женщина дышала тяжело, с хрипом. Я приложил ладонь к её лбу — горячий. Очень горячий.

— Как давно она болеет? — спросил я.

— Три дня, — ответила Машка. — Сначала кашляла, потом жар начался. Я давала ей травы, но не помогает.

Я осмотрел женщину. Горло красное, дыхание затруднённое. Похоже на пневмонию. В XVIII веке это был смертный приговор. Но у меня были знания.

— Мне нужна вода, — сказал я. — Кипячёная. И чистые тряпки. И… есть ли у вас уксус?

— Есть, — сказала Машка.

— Хорошо. И ещё… — Я задумался. — Мне нужна водка. Или спирт. Что-то крепкое.

Машка кивнула и убежала. Я остался один с больной женщиной. Я посмотрел на неё и понял, что это мой первый шаг в этом мире. Первое испытание.

— Я справлюсь, — прошептал я. — Я должен справиться.

Через несколько минут Машка вернулась с водой, тряпками и бутылкой мутной жидкости. Я понюхал — самогон. Не идеально, но сойдёт.

Я начал действовать. Промыл руки, обработал их самогоном. Смочил тряпку в уксусе и протёр лицо и шею женщины. Потом заставил её выпить немного воды.

— Мамка, — тихо сказала Машка. — Мамка, проснись.

Женщина открыла глаза. Мутные, больные. Она посмотрела на меня и испугалась.

— Кто… — прохрипела она.

— Тише, — сказал я. — Я друг. Я помогу.

Я не знал, сработает ли это. Я не был врачом. Но я знал основы. Знал, что нужно сбить температуру, что нужно дать организму бороться. И я знал, что в этом времени даже простые знания могут спасти жизнь.

Я провёл у постели больной всю ночь. Менял компрессы, давал воду, следил за дыханием. Машка сидела рядом, смотрела на меня и молчала.

К утру жар начал спадать. Женщина задышала ровнее. Я откинулся на стену и закрыл глаза. Усталость навалилась так, что я едва мог думать.

— Ты сделал это, — тихо сказала Машка.

— Кажется, — ответил я.

Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то новое. Уважение? Благодарность?

— Ты странный, — сказала она. — Но ты хороший.

Я усмехнулся.

— Спасибо.

— Как тебя зовут?

Я замер. Это был важный вопрос. Имя — это первое, что нужно было придумать. Я не мог назвать своё настоящее имя. Слишком необычное. Слишком… чужое.

— Алексей, — сказал я. — Алексей… Петров.

Машка кивнула.

— Алексей, — повторила она. — Ладно.

Она встала и пошла к печке.

— Ты голодный, — сказала она. — Я сварю кашу.

Я остался сидеть на полу, прислонившись к стене. За окном светало. Серое небо становилось чуть светлее. Где-то закричал петух.

Я в прошлом. Я в XVIII веке. У меня нет ничего, кроме знаний и желания выжить.

И где-то там, в этом городе, уже работают люди, которые ищут таких, как я. Люди из Тайной канцелярии.

Я не знал, что ждёт меня впереди. Но я знал одно: я не сдамся.

Я выживу

Даже если для этого придётся стать кем-то другим.

Глава 2. Без имени

Три дня я прожил в доме Машки и её матери.

Три дня — это немного, если считать в масштабах истории. Но для человека, выброшенного из своего времени в чужой мир, каждый час растягивается в вечность. Я спал на полу, укрывшись старым тулупом, ел пустую кашу и пытался понять, как жить дальше.

Мать Машки — её звали Аграфена — пошла на поправку. Жар спал, кашель стал мягче, и на четвёртый день она впервые села на кровати. Худая, бледная, с запавшими глазами, но живая.

— Спасибо тебе, — сказала она, глядя на меня. — Не знаю, кто ты, но… спасибо.

Я кивнул. Слова были лишними.

Аграфена работала прачкой — стирала бельё для какого-то купца. Машка помогала ей, бегала по рынку, таскала воду. Они жили бедно, но честно. И я понимал, что не могу оставаться у них навсегда. Я был обузой. И, что хуже, я был опасен. Если меня начнут искать…

— Мне нужно уйти, — сказал я на четвёртый день.

Машка посмотрела на меня с тревогой.

— Куда?

— Не знаю, — признался я. — Но я не могу остаться. Если кто-то узнает, что вы меня прятали…

Аграфена вздохнула.

— Ты прав, — сказала она. — Времена такие, что за лишнего человека по головке не погладят.

Она встала, порылась в сундуке и достала старый кафтан, рубаху и штаны. Всё было латаным-перелатаным, но чистым.

— Возьми, — сказала она. — Не бог весть что, но хоть не будешь пугать людей своим видом.

Я переоделся. Кафтан был велик, рубаха кололась, штаны болтались. Но я хотя бы перестал выглядеть как пришелец из другого мира.

— Спасибо, — сказал я. — Я верну.

— Не надо, — ответила Аграфена. — Ты спас мне жизнь. Этого достаточно.

Машка проводила меня до угла улицы.

— Ты вернёшься? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я честно.

Она кивнула, как будто ожидала такого ответа. Потом сунула мне в руку кусок хлеба.

— Держи, — сказала она. — И… будь осторожен. В городе много злых людей.

Я взял хлеб и пошёл прочь.

Теперь у меня была одежда. Но не было ни денег, ни документов, ни места, где жить. Я был никем. Бродягой без имени.

Первым делом я решил избавиться от остатков своего прошлого. Телефон, кошелёк, ключи — всё это нужно было либо продать, либо спрятать. Но что можно продать в XVIII веке? Кому нужен кусок пластика с разряженной батареей?

Я нашёл укромное место — под мостом через какой-то канал. Там было сыро и темно, но зато меня никто не видел. Я сел на камень и разложил перед собой свои сокровища.

Телефон. Чёрный прямоугольник, потухший экран. Я нажал кнопку — ничего. Батарея села ещё до того, как я оказался здесь. Бесполезный кусок стекла и металла.

Кошелёк. Внутри — банковские карты с именами, которые ничего не значили в этом мире. Водительские права с фотографией человека, которого здесь не существовало. Несколько купюр — рублей, которые выглядели как иностранные ассигнации.

Ключи от квартиры. Маленькие, блестящие, абсолютно бесполезные.

И монета. Пятирублёвка с двуглавым орлом. Единственное, что хоть как-то могло сойти за деньги.

Я сжал монету в кулаке и задумался.

Если я хочу выжить, мне нужно найти способ зарабатывать. Знания — это хорошо, но знания не накормят. Мне нужно что-то, что можно продать. Что-то, что люди в этом мире оценят.

Я вспомнил, как лечил Аграфену. Простые знания — кипячёная вода, чистые тряпки, уксус. В XVIII веке это была почти магия. Может быть, я смогу на этом заработать? Стать лекарем? Нет, слишком рискованно. Врачевание — это ремесло, которому учатся годами. Меня быстро раскусят.

Может быть, физика? Математика? Я знал вещи, которые в этом мире ещё не открыли. Но кому они нужны? Купцу, который считает прибыль? Офицеру, который рассчитывает траекторию пушечного ядра?

Я вспомнил, что в XVIII веке была мода на всякие диковины. Механические игрушки, оптические приборы, фокусы. Может быть, я смогу сделать что-то, что удивит людей?

Но для этого нужны материалы, инструменты, мастерская. А у меня не было ничего.

Я сидел под мостом и чувствовал, как отчаяние подступает к горлу. Я был один. Совсем один. В чужом мире, в чужом времени, без денег и без будущего.

— Эй!

Я вздрогнул и поднял голову. На мосту стояли двое — мужчина в форме и мальчишка. Форма была странной: тёмный кафтан с красными обшлагами, шляпа с кокардой. Стражник.

— Ты чего тут делаешь? — крикнул он.

— Ничего, — ответил я, быстро пряча телефон и кошелёк за пазуху. — Отдыхаю.

— Отдыхает он, — проворчал стражник. — А ну, иди сюда!

Я понял, что бежать бесполезно. Поднялся на мост и подошёл к стражнику. Тот оглядел меня с ног до головы.

— Кто такой? — спросил он.

— Алексей Петров, — сказал я. — Путешественник.

— Путешественник? — Стражник прищурился. — А документы у тебя есть?

— Нет, — признался я. — Потерял.

— Потерял, — повторил стражник. — Все вы, бродяги, говорите, что потеряли. А откуда идёшь?

— Из… из Новгорода.

— Из Новгорода? — Стражник посмотрел на мальчишку, который стоял рядом. — Слышал, Митька? Из Новгорода он.

Мальчишка хихикнул.

— А одёжа на тебе с чужого плеча, — сказал стражник. — И вид у тебя подозрительный. Ну-ка, показывай, что у тебя за пазухой.

Я замер. Если он найдёт телефон…

— Ничего у меня нет, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Только хлеб.

— Врёшь, — отрезал стражник. — Я видел, как ты что-то прятал. А ну, выкладывай!

Он схватил меня за грудки и потянул. Я попытался оттолкнуть его, но он был сильнее. Через секунду телефон и кошелёк оказались у него в руках.

— Что это? — спросил он, вертя телефон в пальцах.

— Это… — Я лихорадочно искал объяснение. — Это… шкатулка. Для… для табака.

— Шкатулка? — Стражник нажал на кнопку, и телефон, конечно, не включился. — Не открывается.

— Она сломана, — сказал я. — Поэтому я её и не продаю.

— Сломана, — повторил стражник. — А это что?

Он открыл кошелёк и вытащил карты.

— Бумажки какие-то, — сказал он. — С надписями. Не по-нашему.

— Это… письма, — соврал я. — От родственников.

— Письма? — Стражник хмыкнул. — А почему они такие твёрдые?

Он согнул карту, и она треснула. Он уставился на неё с удивлением.

— Диковина, — сказал он. — А ну, пошли.

— Куда? — спросил я.

— В участок, — ответил стражник. — Разберутся.

Он схватил меня за руку и потащил за собой. Мальчишка побежал следом, глазея на меня, как на дикого зверя.

— Я ничего не сделал, — сказал я. — Я просто…

— Молчи, — оборвал стражник. — Там разберутся.

Меня привели в низкое деревянное здание с решётками на окнах. Внутри было темно и холодно, пахло сыростью и потом. Стражник втолкнул меня в комнату и усадил на скамью.

За столом сидел писарь — худой мужчина в очках, с чернильницей и пером. Он поднял на меня глаза.

— Что за человек? — спросил он.

— Бродяга, — ответил стражник. — Без документов. С диковинами.

Он положил на стол телефон и кошелёк. Писарь посмотрел на них с любопытством.

— Странные вещи, — сказал он. — Откуда?

— Из Новгорода, — ответил я.

— Из Новгорода, — повторил писарь. — А почему одёжа с чужого плеча?

— Потерял свою.

— Потерял, — писарь усмехнулся. — Все вы, бродяги, всё теряете. А имя у тебя есть?

— Алексей Петров.

— А документы?

— Нет.

Писарь вздохнул и что-то записал в книгу.

— Ну, Алексей Петров без документов, — сказал он. — Значит, так. Либо ты сидишь здесь, пока не выяснится, кто ты такой, либо…

Он замолчал, глядя на дверь. Я обернулся.

В дверях стоял человек. Высокий, в тёмном кафтане без знаков различия, с непроницаемым лицом. Он посмотрел на меня, потом на стол, потом на писаря.

— Что тут? — спросил он тихо.

— Бродяга, — ответил писарь. — Без документов. С диковинами.

Человек подошёл к столу и взял телефон. Повертел в руках, нажал кнопку. Ничего не произошло. Потом он посмотрел на кошелёк, вытащил карты. Долго изучал их, держа на свет.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно.

Он посмотрел на меня. Его глаза были серыми, как петербургское небо. Холодными и внимательными.

— Кто ты? — спросил он.

— Алексей Петров, — ответил я, стараясь не отводить взгляд. — Путешественник.

— Путешественник, — повторил он. — Из Новгорода?

— Да.

— А как ты оказался в Петербурге?

— Пришёл пешком.

— Пешком, — он улыбнулся, но улыбка была холодной. — Из Новгорода пешком. Без документов. В одежде с чужого плеча. С диковинами, которых я никогда не видел.

Он положил телефон на стол и придвинулся ближе.

— Ты врёшь, — сказал он. — И я хочу знать, почему.

Я молчал. Что я мог сказать? Правду? Что я из будущего? Что я случайно попал сюда через экспериментальную установку? Меня либо сочтут сумасшедшим, либо… либо поверят. И тогда будет ещё хуже.

— Молчишь, — сказал человек. — Это хорошо. Значит, есть что скрывать.

Он повернулся к писарю.

— Оформи его как бродягу, — сказал он. — Подозрительная личность. Пусть посидит, пока я не разберусь.

— Слушаюсь, — ответил писарь.

Человек вышел. Стражник схватил меня за руку и потащил в коридор. Через минуту я оказался в маленькой камере — тёмной, сырой, с соломой на полу.

Дверь захлопнулась.

Я остался один.

Я сидел на соломе и смотрел в стену. В голове было пусто. Я не знал, что будет дальше. Меня могли пытать, могли сослать в Сибирь, могли просто забыть. В XVIII веке человеческая жизнь ничего не стоила.

Я думал о Машке. О Аграфене. О том, что я их больше никогда не увижу. Думал о своём времени, о своей квартире, о своей диссертации. Обо всём, что осталось там, за гранью, которую я не мог переступить.

Я не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Пять? В камере не было окон, только тонкая полоска света под дверью.

Потом дверь открылась.

На пороге стоял тот же человек в тёмном кафтане. Рядом с ним — стражник с фонарём.

— Вставай, — сказал человек.

Я поднялся. Ноги затекли, я едва держался.

— Идём, — сказал человек.

Меня вывели из камеры и повели по коридору. Мы прошли мимо писаря, мимо стражников, мимо каких-то людей в форме. Я не понимал, куда меня ведут.

Наконец мы остановились у двери. Человек открыл её и жестом пригласил меня войти.

Комната была небольшой, но обставленной иначе, чем камера. Стол, стулья, шкаф с бумагами. На стене — портрет женщины в короне. Екатерина II.

Человек сел за стол и указал мне на стул.

— Садись.

Я сел.

— Меня зовут Пётр Андреевич, — сказал он. — Я служу в Тайной экспедиции.

Я похолодел. Тайная экспедиция. Политический сыск. Пытки. Сибирь.

— Не бойся, — сказал он, заметив мою реакцию. — Пока не бойся. Я хочу поговорить.

Он достал из ящика стола телефон и положил его перед собой.

— Что это? — спросил он.

Я молчал.

— Я видел много диковин, — продолжил он. — Видел часы, которые показывают фазы луны. Видел механических птиц, которые поют. Видел зеркала, которые увеличивают в сто раз. Но такого я не видел никогда.

Он нажал на кнопку. Ничего не произошло.

— Оно не работает, — сказал я. — Я же говорил.

— Знаю, — ответил он. — Но я хочу знать, что это.

Я смотрел на него и понимал, что врать бесполезно. Он был умён. Он видел, что я не такой, как все. И он не отстанет.

— Это… — Я вздохнул. — Это сложно объяснить.

— Попробуй

— Это… устройство для связи. Для передачи сообщений на расстояние.

Пётр Андреевич поднял бровь.

— На расстояние? Как?

— Это… — Я лихорадочно искал слова. — Это как… как голубь, но быстрее. Намного быстрее. Но оно сломалось. Поэтому не работает.

— Голубь, — повторил он. — Интересно. А откуда у тебя это устройство?

— Я… я его сделал.

— Ты? — Он посмотрел на меня с сомнением. — Ты выглядишь слишком молодым для такого.

— Я… я учился. В Европе. В Германии.

— В Германии, — Пётр Андреевич кивнул. — А как ты оказался в России?

— Приехал… искать работу.

— И что ты умеешь?

Я задумался. Это был шанс. Если я смогу убедить его, что я полезен, может быть, меня не убьют. Может быть, меня отпустят.

— Я умею лечить, — сказал я. — Немного. И… я знаю математику. Физику. Химию.

— Химию? — Пётр Андреевич заинтересовался. — Это что такое?

— Это… наука о веществах. О том, как они соединяются и превращаются.

— Как алхимия?

— Нет. Алхимия — это поиск философского камня. Химия — это… наука. Настоящая.

Пётр Андреевич долго смотрел на меня. Потом откинулся на спинку стула.

— Знаешь, — сказал он, — я мог бы отправить тебя в Сибирь. Или на каторгу. Или просто повесить. Никто бы не заметил.

Я молчал

— Но ты мне интересен, — продолжил он. — Ты говоришь странные вещи. Ты знаешь то, чего не знают другие. И ты не похож на обычного бродягу.

Он наклонился вперёд.

— Я предлагаю тебе выбор, — сказал он. — Либо ты сидишь в камере, пока я не решу, что с тобой делать. Либо ты работаешь на меня.

— Работаю? — переспросил я.

— Да. Ты будешь делать то, что я скажу. Помогать в делах. Использовать свои знания. И если ты окажешься полезен… может быть, я даже дам тебе документы.

Я смотрел на него и понимал, что это не выбор. Это был единственный путь.

— Я согласен, — сказал я.

Пётр Андреевич кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём.

Он встал и подошёл к двери.

— Завтра ты получишь первое задание, — сказал он. — А пока… отдохни.

Он открыл дверь и жестом пригласил меня выйти.

— И ещё, — добавил он. — Не пытайся бежать. Найду.

Я кивнул

Я вышел из комнаты и пошёл за стражником. Меня отвели в маленькую комнату — не камеру, но и не покои. Кровать, стол, стул. Окно с решёткой.

Дверь закрылась.

Я сел на кровать и закрыл глаза.

Я в Тайной экспедиции. Я работаю на политический сыск. Я стал агентом.

И я не знал, что будет дальше.

Но я знал одно: я выживу. Чего бы это ни стоило.

Глава 3. Люди в чёрном

Ночь я не спал.

Лежал на жёсткой койке, укрывшись тонким одеялом, и смотрел в потолок. В голове крутились мысли, одна мрачнее другой. Я согласился работать на Тайную экспедицию. На политический сыск Российской империи. На организацию, которая отправляла людей на дыбу и в Сибирь.

Но был ли у меня выбор?

Я вспоминал всё, что знал об этом времени. Екатерина II, 1770-е годы. Эпоха просвещённого абсолютизма. Эпоха, когда императрица переписывалась с Вольтером и Дидро, но при этом не стеснялась отправлять неугодных в Шлиссельбургскую крепость. Эпоха, когда Тайная канцелярия была формально упразднена, но её функции перешли к Тайной экспедиции при Сенате. Та же система, другие вывески.

Я знал, что в этом мире нет прав человека. Нет адвокатов. Нет суда присяжных. Есть только воля государыни и те, кто эту волю исполняет. И я теперь один из них.

Утром за мной пришли.

Стражник — молодой парень с прыщавым лицом — открыл дверь и бросил:

— Вставай. Тебя ждут.

Я поднялся, поправил кафтан и вышел следом. Мы шли по коридорам, которые я уже начал запоминать. Поворот, лестница, ещё поворот. Наконец мы остановились у массивной дубовой двери.

Стражник постучал.

— Входи, — раздался голос из-за двери.

Я вошёл

Комната была больше той, где я разговаривал с Петром Андреевичем. Длинный стол, за которым сидели трое. На стенах — карты и портреты. В углу — шкаф с папками. Свет из окон падал на стол, и в этом свете я увидел лица людей, которые решали мою судьбу.

Первый — тот самый Пётр Андреевич. Сидел слева, сложив руки на столе. Смотрел на меня внимательно, как будто изучал.

Второй — мужчина постарше, лет пятидесяти, с седыми висками и усталыми глазами. Он был в штатском, но что-то в его осанке говорило о военной выправке. Может быть, отставной офицер.

Третий — человек, которого я не ожидал увидеть. Женщина. Немолодая, в тёмном платье, с плотно сжатыми губами. Она смотрела на меня так, как смотрят на насекомое под микроскопом.

— Садись, — сказал Пётр Андреевич, указывая на стул напротив стола.

Я сел. Стул был жёсткий, неудобный. Наверное, специально.

— Итак, — начал Пётр Андреевич, — мы обсудили твоё дело. И приняли решение.

Я молчал, ожидая приговора.

— Ты человек без имени, — продолжил он. — Без документов, без родни, без прошлого. В обычных обстоятельствах тебя бы отправили в Сибирь или на каторгу. Но…

Он замолчал, глядя на женщину. Та кивнула, как будто давая разрешение.

— Но у тебя есть знания, — сказал Пётр Андреевич. — И эти знания могут быть полезны.

— Полезны? — переспросил я.

— Да, — ответил мужчина с седыми висками. Голос у него был низкий, спокойный. — Ты говорил о химии. О физике. О вещах, которых мы не знаем. Это… интересно.

— Кто вы? — спросил я.

Мужчина улыбнулся. Улыбка была невесёлой.

— Меня зовут Александр Иванович, — сказал он. — Я служу в Тайной экспедиции. А это, — он кивнул на женщину, — Мария Фёдоровна. Она… скажем так, наш аналитик.

Женщина не улыбнулась. Она продолжала смотреть на меня с тем же выражением — холодным и внимательным.

— Мы проверили твои слова, — сказала она. Голос у неё был резкий, как нож. — Ты говорил, что учился в Германии. Но ни один немецкий университет не знает студента по имени Алексей Петров.

Я замер

— Ты также говорил, что пришёл из Новгорода, — продолжила она. — Но ни один новгородский купец не знает тебя. Ни один трактирщик не видел тебя. Ни один извозчик не подвозил тебя.

Она наклонилась вперёд.

— Так кто ты такой, Алексей Петров? Если это вообще твоё имя.

Я молчал. Что я мог сказать? Правду? Что я из будущего? Что я попал сюда через экспериментальную установку? Меня либо сочтут сумасшедшим, либо…, либо поверят. И тогда будет ещё хуже.

— Молчишь, — сказала Мария Фёдоровна. — Это правильно. Умный человек молчит, когда не знает, что сказать.

Она откинулась на спинку стула.

— Мы не требуем, чтобы ты рассказал нам всё, — сказала она. — Пока не требуем. Но мы должны знать, что ты не представляешь угрозы.

— Я не представляю угрозы, — сказал я. — Я просто… я просто хочу выжить.

— Все хотят выжить, — ответила она. — Но не все готовы работать на благо Империи.

Пётр Андреевич вмешался:

— Мы предлагаем тебе выбор, — сказал он. — Либо ты отправляешься в Сибирь. Или на каторгу. Или… ты работаешь на нас.

— Работаю? — переспросил я. — Делаю что?

— Помогаешь, — ответил Александр Иванович. — Используешь свои знания. Мы будем давать тебе задания. Ты будешь их выполнять.

— Какие задания?

— Разные, — сказал Пётр Андреевич. — Пока не знаем. Но ты нам нужен.

Я смотрел на них и понимал, что это не выбор. Это был ультиматум. Либо я соглашаюсь, либо меня уничтожают. В XVIII веке с людьми не церемонились.

— А если я откажусь? — спросил я.

Мария Фёдоровна усмехнулась.

— Тогда мы вернёмся к первоначальному плану, — сказала она. — Сибирь. Или каторга. Или что-нибудь похуже.

— Что может быть хуже?

— Поверь, может, — сказала она. — У нас есть люди, которые умеют развязывать языки. И они не всегда используют слова.

Я похолодел. Пытки. Я знал, что в этом времени пытали. Дыба, кнут, раскалённое железо. И я знал, что долго не выдержу.

— Я согласен, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Пётр Андреевич. — Тогда с этого момента ты работаешь на Тайную экспедицию.

Он встал и подошёл ко мне.

— Ты будешь жить здесь, — сказал он. — В одной из комнат. Тебе дадут одежду, еду, всё необходимое. Но ты не будешь выходить за пределы здания без разрешения.

— Это тюрьма? — спросил я.

— Это служба, — ответил он. — И запомни: если ты попытаешься бежать, тебя найдут. Где бы ты ни был. И тогда…

Он не закончил фразу. Ему и не нужно было.

— Я понял, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Александр Иванович. — Тогда начнём.

Он достал из ящика стола папку и положил перед собой.

— Твоё первое задание, — сказал он. — Ты умеешь читать?

— Умею, — ответил я.

— Тогда читай.

Он открыл папку и вытащил лист бумаги. Я взял его.

Это был донос. Обычный донос, написанный корявым почерком. Я пробежал глазами текст.

«…имею честь донести, что в доме купца Семёна Кораблёва по Невской перспективе собираются люди. Говорят, о государыне непотребное. Читают книги запретные. Имеют между собой знаки тайные…»

— Что здесь? — спросил я.

— Донос, — ответил Александр Иванович. — Поступил три дня назад. Мы проверили — купец Кораблёв действительно собирает у себя людей. Но кто они и что делают — мы не знаем.

— И что я должен сделать?

— Ты должен выяснить, — сказал он. — Ты… не похож на наших. Ты говоришь странно, ведёшь себя странно. Ты можешь войти в дом, не вызывая подозрений.

— Как?

— Мы придумаем легенду, — сказал Пётр Андреевич. — Ты будешь… скажем, иностранцем. Немцем. Ты плохо говоришь по-русски, но достаточно, чтобы объясняться. Ты ищешь работу. Ты слышал, что купец Кораблёв ищет помощника.

— И что я должен делать?

— Слушать, — сказал Александр Иванович. — Смотреть. Запоминать. И докладывать нам.

Я смотрел на лист бумаги и понимал, что это начало. Начало моей новой жизни. Жизни агента Тайной экспедиции.

— А если меня раскроют? — спросил я.

— Тогда тебя убьют, — ответила Мария Фёдоровна. — Но это будет твоя проблема, не наша.

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня без всякого выражения.

— Я понял, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Пётр Андреевич. — Тогда иди. Отдохни. Завтра ты начнёшь.

Я встал и пошёл к двери. В голове было пусто.

— Алексей, — окликнул меня Александр Иванович.

Я обернулся

— Добро пожаловать в Тайную экспедицию, — сказал он. — Постарайся выжить.

Я вышел из комнаты.

Стражник проводил меня до моей комнаты и закрыл дверь. Я сел на кровать и посмотрел в окно.

За решёткой был Петербург. Город, который я знал — и не знал. Город, который стал моим домом и моей тюрьмой.

Я взял лист бумаги, который остался у меня в руке. Донос на купца Кораблёва.

Я прочитал его ещё раз. Потом ещё раз.

Заговор. Тайные знаки. Запретные книги.

Я знал историю. Знал, что в 1770-е годы в России было много недовольных. Масоны, раскольники, сторонники свергнутого Петра III. Люди, которые хотели перемен.

И я должен был найти их.

Я отложил бумагу и закрыл глаза.

Я справлюсь. Я должен справиться.

Иначе я умру.

На следующий день меня разбудили рано.

Стражник принёс одежду — простой кафтан, рубаху, штаны. Всё было новым, но простым. Как у слуг или мелких чиновников.

— Переодевайся, — сказал он. — Тебя ждут.

Я переоделся и вышел. Меня провели в комнату, где уже сидел Пётр Андреевич. Перед ним лежала карта города.

— Подойди, — сказал он.

Я подошёл.

— Вот дом купца Кораблёва, — сказал он, указывая на точку на карте. — Невская перспектива, недалеко от Гостиного двора. Ты пойдёшь туда сегодня.

— Один?

— Один, — подтвердил он. — Но за тобой будут наблюдать. Если что-то пойдёт не так, мы вмешаемся.

— А если не вмешаетесь?

Он посмотрел на меня.

— Тогда тебе конец, — сказал он. — Но ты же не хочешь этого?

Я молчал

— Вот твоя легенда, — сказал он, протягивая мне лист бумаги. — Запомни её. Ты немец, приехал из Данцига. Ищешь работу. Плохо говоришь по-русски. Тебя зовут… Иоганн Шварц.

— Шварц?

— Это значит «чёрный», — сказал он. — Подходящее имя для нашего человека.

Я взял лист и прочитал легенду. Она была простой, но продуманной. Немецкий торговец, разорившийся из-за войны. Приехал в Россию искать счастья. Умеет считать, писать, немного знает медицину.

— Зачем медицину? — спросил я.

— Купец Кораблёв ищет лекаря для своей дочери, — ответил Пётр Андреевич. — Она больна. Это твой вход.

Я кивнул

— И запомни, — сказал Пётр Андреевич. — Ты не должен привлекать внимания. Ты должен быть незаметным. Серым. Обычным.

— Я понял.

— Хорошо. Тогда иди.

Я вышел из здания на улицу.

Было утро. Серое, холодное, сырое. Петербург в XVIII веке был грязным городом. Улицы не мостили, или мостили плохо. Везде была грязь, лужи, навоз. Пахло дымом и нечистотами.

Я шёл по улице и старался запоминать дорогу. Поворот, ещё поворот, мост через канал. Вот Гостиный двор — длинное здание с арками. Вот Невская перспектива.

Я остановился и посмотрел на дом купца Кораблёва.

Это был двухэтажный особняк с красной крышей. Красивый, крепкий, богатый. У ворот стоял слуга в ливрее.

Я глубоко вздохнул.

— Ну, — сказал я себе. — Начнём.

Я подошёл к воротам. Слуга посмотрел на меня с презрением.

— Чего надо? — спросил он.

— Я… — Я старался говорить с акцентом. — Я ищу работу. Слышал, хозяин ищет лекаря.

Слуга оглядел меня с ног до головы.

— Лекаря? — переспросил он. — Ты?

— Да, — сказал я. — Я… я умею лечить. Немного.

Слуга хмыкнул.

— Подожди здесь, — сказал он и ушёл в дом.

Я остался стоять у ворот. Сердце колотилось. Я знал, что это начало. Начало моей первой операции.

Через несколько минут слуга вернулся.

— Хозяин тебя примет, — сказал он. — Идём.

Я вошёл в дом.

И переступил порог новой жизни.

Глава 4. Дом на Мойке

От Гостиного двора до дома купца Кораблёва было рукой подать, но я шёл медленно, стараясь запомнить каждый поворот. В XVIII веке улицы не имели табличек, а прохожие, если их спрашивать, отвечали неохотно. Заблудиться здесь было проще простого.

Двухэтажный особняк с красной крышей стоял на Невской перспективе, чуть в стороне от главной улицы. Дом был крепкий, добротный, с каменным фундаментом и высоким крыльцом. За оградой виднелся двор, где сновали слуги. У ворот — тот самый малый в ливрее, которого я видел вчера.

Я глубоко вздохнул и подошёл.

— Чего надо? — спросил слуга, оглядев меня с ног до головы.

— Я… ищу работу, — сказал я, стараясь говорить с акцентом. — Слышал, хозяин ищет лекаря.

Слуга прищурился.

— Лекаря? Ты?

— Да. Я умею лечить. Немного.

Слуга хмыкнул и скрылся за дверью. Я остался ждать. Минута, две, пять. Я стоял и смотрел на улицу, пытаясь унять дрожь в руках. Это было первое задание. Первое испытание. Если я провалюсь, меня ждёт что-то похуже каторги.

Дверь открылась.

— Хозяин примет, — сказал слуга. — Идём.

Я вошёл в дом.

Внутри было тепло и чисто. Пахло воском и травами. На стенах — картины, в углу — часы с маятником. Купец Кораблёв был не просто богат. Он был очень богат.

Меня провели в гостиную. Там, в кресле у окна, сидел мужчина лет пятидесяти — полный, с одышкой, в дорогом кафтане и парике. Он посмотрел на меня с любопытством.

— Немец? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Иоганн Шварц. Из Данцига.

— Из Данцига, — повторил купец. — А как ты оказался в Петербурге?

— Война, — сказал я. — Разорился. Ищу работу.

Купец кивнул.

— Говорят, ты умеешь лечить?

— Немного. Я учился… в университете. Но не закончил.

— Что с моей дочерью? — спросил я.

Купец вздохнул.

— Она больна. Уже месяц. Жар, кашель, слабость. Лекари говорят — чахотка. Но я не верю. Она молодая, сильная.

— Можно мне её осмотреть?

Купец подумал.

— Идём, — сказал он. — Но если ты ей навредишь…

Он не закончил фразу. Ему и не нужно было.

Мы поднялись на второй этаж. В комнате, у окна, на кровати лежала девочка лет двенадцати. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Она дышала тяжело, с хрипом.

Я подошёл ближе. Приложил ладонь к её лбу — горячий. Послушал дыхание — хрипы в лёгких. Осмотрел горло — красное, но без налёта.

— Это не чахотка, — сказал я.

Купец напрягся.

— А что?

— Воспаление лёгких, — сказал я. — Но не запущенное. Ещё можно вылечить.

— Как?

Я задумался. В XVIII веке не было антибиотиков. Не было рентгена. Но были травы, тепло, чистый воздух. И были знания.