
«Фонари поют. Все новые. Ниже ля. Неправильно. Кто их настраивал?»
Оглавление
Глава 1. Красный шарф 5
Глава 2. Восковой знак 12
Глава 3. Набережная 18
Глава 4. Рукопись 23
Глава 5. Гремлины 29
Глава 6. Гадалка 35
Глава 7. Карта 40
Глава 8. Остановленная секунда 47
Глава 9. Гала 53
Глава 10. Танец 58
Глава 11. Реставратор 62
Глава 12. Ошибка Златы 66
Глава 13. Тот, кто смотрит в ответ 71
Глава 14. Все лампы разом 75
Глава 15. Пропуск 80
Глава 16. Расстояние 84
Глава 17. Вина 89
Глава 18. Тишина 93
Глава 19. Признание Шефа 98
Глава 20. «Я ошибся» 103
Глава 21. Список 108
Глава 22. Обыск 113
Глава 23. Чай с Ланским 117
Глава 24. Метель 121
Глава 25. Без неё 125
Глава 26. Зал на вершине 129
Глава 27. Ритуал огня 135
Глава 28. Вернись 143
Эпилог. 31 декабря 147
Глава 1
Красный шарф
В семь утра на кровати лежали две Любавы.
Первая была в верблюжьем пальто, с кашемировым шарфом и бордовой помадой, которую пока только представляли. Эта Любава приходила на собеседование собранной, взрослой и спокойной. Она жала руку твёрдо и не извинялась, когда садилась.
Вторая была в сером худи и джинсах. У неё были кроссовки, в которых можно бежать, и карман на животе, куда удобно прятать руки, когда они дрожат. Эта Любава была честнее.
Любава настоящая стояла над ними в футболке и шерстяных носках и не могла выбрать. Так было всегда. В детстве она могла полчаса стоять перед витриной с мороженым, пока мама не покупала ей оба. Бабушка называла это «весы в голове» и говорила, что с возрастом пройдёт. Любаве было двадцать восемь, и ничего не прошло.
За окном моросил октябрьский дождь, тот московский дождь, который не падает, а висит в воздухе мокрой пеленой. На подоконнике лежало письмо. Настоящее, бумажное, в плотном кремовом конверте. Никто не пишет писем в двадцать первом веке, думала Любава, когда достала его из почтового ящика неделю назад. Никто, кроме тех, кому важно, чтобы их прочли внимательно.
Она знала его наизусть.
«Уважаемая Любава Сергеевна! Мы прочли ваше заключение по дневнику А. Красовской. Вы увидели в нём то, чего не увидел никто. Мы были бы рады познакомиться лично. Четверг, 10:00. Остоженка. МОРТ. С уважением, Г. А. Вольский».
Никакого номера дома. Никакого телефона. Никакой расшифровки, что такое МОРТ. Любава искала полночи и нашла только страницу с адресом и одной строчкой: «Мистический отдел расследований и тайн. Мы сами вас найдём». От этой строчки у неё до утра холодели пальцы.
Дневник Антонины Красовской пришёл в архив весной, в коробке с надписью «Разное, дореволюционное». Три недели Любава разбирала выцветшие чернила и чужой торопливый почерк, и три недели ей казалось, что девушка, писавшая его сто сорок лет назад, сидит рядом и торопит её. В заключении она написала то, что не могла доказать: Антонина не уехала в Италию, как считала её семья. Она знала, что за ней придут, и придумала, как оставить след. Начальница отдела прочла, вздохнула и сказала: «Любава, мы архив, а не детективное агентство».
А потом пришло письмо.
Любава присела на край кровати, прямо на рукав пальто, и сделала то, что делала перед каждым важным днём. Она представила всё, что может пойти не так.
Она опоздает. Перепутает дом. Скажет глупость, и строгий человек по фамилии Вольский вежливо улыбнётся и поймёт, что ошибся. Или хуже: там, на Остоженке, её спросят про другое. Не про дневник. Про то, что случилось с ней в шестнадцать, и о чём она не рассказывала никому, кроме одного врача с тёплыми руками, чьего лица она даже не помнила.
Хватит, сказала она себе.
Она выбрала пальто. Потом переоделась в худи. Потом, сердясь на себя, надела джинсы, свитер и всё-таки пальто сверху. Получился компромисс, который не нравился ни одной из двух Любав. В зеркале в прихожей на неё смотрела девушка с круглым лицом и слишком внимательными серо-зелёными глазами. Каштановые волны ниже лопаток только подчёркивали парикмахерский провал чёлки, которую Любава подстригла сама позавчера, в час ночи, от нервов.
Перед выходом она сделала ещё две вещи, без которых не выходила никогда. Сунула в сумку потрёпанную «Джейн Эйр» с карандашными пометками на полях. И надела на шею бабушкин кулон: гладкий круглый янтарь на кожаном шнурке. «От сглаза», — сказала бабушка, когда дарила его, и засмеялась, будто шутила.
Камень лёг в ямку между ключицами и был тёплым. Он всегда был тёплым, даже в мороз. Любава никогда не задумывалась почему.
* * *
Остоженка в дождь походила на старую фотографию, которую случайно намочили. Жёлтые особняки потемнели, стёкла новых домов помутнели, и над всем этим висело низкое небо цвета мокрого асфальта. Любава шла быстро, прижимая сумку к бедру, и считала номера домов. Зонт она, конечно, оставила дома. Она предусмотрела сто вариантов катастрофы, но не дождь.
Она свернула в переулок, чтобы срезать путь, и остановилась.
Узкий проход между двумя старыми домами был перетянут полосатой лентой. За ней стояли люди в форме, мигала синей лампой машина, а чуть дальше, у стены, лежало что-то накрытое серой плёнкой. Любава сразу поняла, что это, и не смогла отвести взгляд. Так бывает во сне: знаешь, что надо уйти, а ноги стоят.
Шарф она заметила потом.
Он лежал у самого бордюра, по эту сторону ленты, в мелкой луже. Красный, вязаный, с кисточками. Его уже наполовину затоптали, и он был таким ярким в этом сером утре, что казался неуместным, как смех на похоронах. Кто-то уронил его, торопясь. Кто-то, кто теперь лежал под плёнкой.
Потом Любава не могла объяснить, зачем присела. Наверное, за тем же, зачем поднимают чужую варежку и вешают на ограду. Чтобы вещь не лежала в грязи. Чтобы человеку, если он вернётся, было не так одиноко.
— Не трогай, — сказал кто-то за спиной.
Но её пальцы уже коснулись мокрой шерсти.
И мир исчез.
Не сразу. Сначала пропал дождь: он просто перестал касаться лица. Потом звуки. А потом стало темно и очень тихо, и в этой тишине застучало чужое сердце.
Вечер. Переулок. Каблуки скользят по мокрой брусчатке.
Любава больше не была Любавой. Она была женщиной лет тридцати пяти, усталой, с ноющей спиной. В сумке у неё лежал камертон, а в голове всё ещё звучало нижнее «ля» старого рояля, которое она два часа вытягивала из фальши. Она думала о чае. О том, что забыла купить хлеб. И о том, что за ней с самого метро кто-то идёт.
Шаги сзади были ровными и неторопливыми. Именно это пугало сильнее всего. Преследователи в кино торопятся. Этот не торопился, потому что знал, что успеет.
Почему он не торопится?
Она свернула, и переулок кончился стеной. Шарф соскользнул с шеи, но она не нагнулась. Сердце билось так, что болело горло.
А потом вспыхнул свет.
Он не был похож на фонарь или фары. Он был белым, мёртво-белым, как свет над операционным столом, и от него не было теней. Из него вышла фигура. Высокая, в длинном тёмном пальто. На месте лица был только свет, слепящий и пустой.
Запахло мёдом. Тёплым воском. И дымом, как в церкви после вечерней службы.
Она хотела закричать и не смогла. Хотела побежать, но тело стало тяжёлым и сонным. Фигура не ударила её. Она взяла её руку, бережно, почти нежно, как берут руку ребёнка, и повернула запястьем вверх.
На кожу, туда, где бьётся пульс, упала горячая капля. Потом ещё одна. Кто-то рисовал на ней, медленно и тщательно, как рисуют на открытке.
— Тише, — сказал голос. Он был ласковым, и от этого становилось страшнее всего. — Не бойся. Сейчас станет тепло.
И стало тепло. Сначала в запястье, потом в груди. Тепло текло из неё, как вода из разбитой чашки, и вместе с ним утекало что-то ещё. То самое нижнее «ля». Чистая нота, которую она слышала всю жизнь. Звук уходил, становился всё тише, и она поняла, что вместе с ним уходит она сама.
Последнее, что она услышала, был тихий довольный выдох и два слова, сказанные не ей, а кому-то далеко:
— Ещё одна.
* * *
— Дыши.
Слово пришло издалека, как сквозь воду. За ним пришло тепло. Не то страшное, чужое, утекающее тепло, а другое: простое и живое. Оно жило в чьей-то ладони, крепко сжавшей её запястье.
— Дыши, — повторил голос. Низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. Это была не просьба, а очень вежливый приказ. — Вот так. Медленно.
Любава послушалась. Воздух был холодным и мокрым, пах асфальтом, бензином и, неожиданно, кедром. Она сидела на корточках у бордюра, и её трясло так, что стучали зубы. По щекам текло. Сначала она решила, что это дождь, и только потом поняла, что плачет. Плачет чужими слезами, слезами женщины, которая так и не купила хлеба.
Она подняла глаза.
Рядом с ней на мокрой брусчатке сидел мужчина. Именно сидел, не заботясь о брюках графитового костюма-тройки, такого безупречного, что он казался сделанным в другом веке. Жилет, светлая рубашка, тёмный галстук. Над карманом жилета поблёскивала тонкая цепочка. Кто вообще носит карманные часы? — подумала Любава, и эта глупая, обычная мысль стала первой ступенькой обратно, в жизнь.
Он был невысокий и крепкий, с широкими плечами. Тёмные волосы коротко острижены, на щеках тёмная щетина. Лицо у него было мягкое, почти мальчишеское, а взгляд совсем нет: серо-зелёные глаза смотрели на неё внимательно, чуть прищуренно, так, будто он прицеливался.
Увидев, что она смотрит осмысленно, он сразу разжал пальцы и отпустил её запястье. Без спешки, но и без замедления, так возвращают на место чужую вещь. Тепло осталось, трепет остался, а его рука уже лежала на его колене.
— Простите, — выдохнула Любава. — Я не… я обычно не…
— Падаешь в обморок над уликами? — Он чуть склонил голову. — Не волнуйся. У нас по четвергам это обязательная часть собеседования.
Любава моргнула.
— Правда?
Пауза. Уголок его губ дрогнул, едва заметно, на одну секунду. Потом что-то в его лице изменилось, как будто он сделал для себя какую-то заметку.
— Нет, — сказал он мягко и серьёзно. — Неправда. Я пошутил неудачно. Тебе плохо, и это не смешно.
Он достал из нагрудного кармана платок, белоснежный и выглаженный, с вышитой в углу буквой «О», и положил ей на колено. Не протянул, а именно положил, чтобы она взяла сама, когда захочет.
Над их головами с тихим треском мигнул и погас фонарь. Мужчина бросил на него быстрый, почти виноватый взгляд, будто фонарь был его собакой и повёл себя неприлично.
— Островский! — крикнули из-за ленты. Грузный седой человек в расстёгнутой куртке смотрел на них с недоверием. — Это что ещё за любительница вещдоков?
— Это к нам, Иван Петрович, — откликнулся мужчина, не оборачиваясь. И снова посмотрел на неё. — Ведь к нам? Ты Боголюбова.
Это тоже был не вопрос. Он поднялся, щёлкнул крышкой карманных часов и нахмурился на циферблат, будто тот сказал ему что-то неприятное.
— Шеф просил тебя встретить. И сразу, чтобы потом не путаться: в МОРТе все на «ты». Кроме Шефа, с ним на «вы», хотя сам он со всеми на «ты». Ты опаздываешь на семь минут. Хотя, — он покосился на серую плёнку у стены, — опоздать куда-то всё-таки лучше, чем не дойти совсем. Ты сможешь встать?
Он не протянул руку. Он просто стоял рядом, достаточно близко, чтобы подхватить, если она пошатнётся, и достаточно далеко, чтобы не мешать. Любава встала сама. Ноги были ватными, платок с буквой «О» она сжимала в кулаке, и ей почему-то было важно, чтобы он это увидел.
— Марк Островский, — представился он и чуть наклонил голову, как в старых фильмах. — Добро пожаловать в агентство, Боголюбова.
Они уже шли к выходу из переулка, когда она наконец спросила то, что жгло ей горло:
— Ты… — Любава запнулась на непривычном слове. — Ты даже не спросил, что со мной было.
Марк замедлил шаг.
— Мой отец говорил, что самые важные вопросы не задают на улице, — сказал он. — А я думаю, их вообще не задают. Ждут, пока человек сам захочет ответить. Ты когда-нибудь замечала, что тишина иногда спрашивает громче слов?
Любава честно задумалась и думала всю дорогу до особняка. И только у тяжёлой дубовой двери поняла, что все эти два квартала ни разу не подумала о серой плёнке у стены. И что он, кажется, добивался именно этого.
* * *
Особняк стоял в глубине переулка, за чугунной оградой, как старик, который отошёл от толпы и теперь наблюдает за ней со стороны. Два этажа, мезонин, потемневшая лепнина над окнами. Никакой вывески, только маленькая медная табличка у двери, на которой кто-то тщательно выгравировал четыре буквы: МОРТ.
Марк придержал дверь.
— Второй этаж, по лестнице и направо. Мне нужно вернуться к Ивану Петровичу, пока он не решил, что мы тебя подослали. И ещё. — Он помедлил. — Там будет человек, который говорит очень громко. Он не сердится. Он просто так думает.
И ушёл, не дождавшись ответа. Любава посмотрела ему вслед: прямая спина, расстёгнутое пальто, дождь на плечах. И только когда он свернул за угол, сообразила, что так и не вернула ему платок.
Внутри пахло старым деревом, кофе и пионами. Паркет скрипел на каждой ступеньке, словно дом сообщал о её приходе. На втором этаже в большой комнате с камином стояли столы, стеллажи с папками и старый кожаный диван, на котором явно часто ночевали. У одного стола на полке стояла маленькая пушистая фигурка с огромными ушами, над ним висела старинная карта звёздного неба.
— Семь минут! — загремело на всю комнату. — Нет, видели? Семь! Он сказал «встречу и вернусь», а вернулась только она, и вид у неё, извините, как у человека, который только что смотрел в лицо смерти. Хотя нет, не извиняюсь, так и есть!
От окна к ней стремительно шёл высокий худой мужчина в твидовом пиджаке в ёлочку и водолазке цвета карамели. В одной руке у него была картонная коробка, перевязанная бечёвкой, в другой недоразвёрнутая ириска, и обеими он размахивал на ходу, едва не задевая стулья.
— Садись. Нет, стой, сначала вот. — Коробка оказалась у неё в руках. — Эклер с фисташкой. Двести девяносто рублей. В соседней кондитерской триста сорок, и крем у них из пачки, я проверял. Дважды. Это взятка. Сахар после этого нужен, уж поверь мне.
— После чего? — тихо спросила Любава.
Он вдруг остановился на полуслове и посмотрел на неё сверху вниз, сощурив тёмные глаза, словно оценивал вещь на аукционе.
— А ты не знаешь. Они не сказали. Конечно, не сказали, у нас же тут клуб любителей тайн. Ершов. Алекс. Не Александр, Алекс, так короче и дороже звучит. И мне нужно, чтобы в этом здании был хотя бы один человек, который не будет со мной соглашаться из вежливости.
Любава честно подумала.
— Я, кажется, как раз соглашаюсь из вежливости. Почти всегда.
Алекс перестал разворачивать ириску. На мгновение в комнате стало почти тихо.
— Вот. Ты единственная, кто в этом признался, — сказал он наконец. — Значит, ты не врёшь. Это дорого стоит, Боголюбова. Поверь, я в ценах разбираюсь.
И улыбнулся, широко и по-мальчишески, так что всё его колючее лицо на секунду стало совсем другим.
Её было слышно раньше, чем видно: уверенный стук шпилек по лестнице, звон браслетов и смех, громкий, запрокинутый, совсем не подходящий к серому утру.
— Так, кто тут новенькая? — В комнату вплыло облако пионов. — Ты? Боже, какая чёлка. Сама подстригала? Не отвечай, вижу, что сама. Ничего, солнце, исправим.
Любава открыла рот, чтобы извиниться за чёлку, и закрыла его. Перед ней стояла высокая женщина в чёрном твидовом жакете со светлыми пуговицами-цветами. Медовые волосы безупречными волнами до лопаток, малиновые серьги-кисти, мини-юбка и шпильки, на которых Любава не простояла бы и минуты. Она была как обложка дорогого журнала, которую случайно забыли в архиве.
— Злата Гордеева. — Рука с тремя кольцами. — Аналитика, хронология, вечеринки. И не дай тебе бог, дорогая, назвать меня когда-нибудь Златой Петровной.
— Я бы не стала, — растерянно сказала Любава. — Я же не знаю твоего отчества.
Алекс фыркнул так громко, что поперхнулся ириской. Злата на секунду замерла, а потом расхохоталась, запрокинув голову.
— Ой, какая прелесть. Алекс, слышал? Она настоящая. — Она шагнула к окну, как будто собиралась поправить помаду в отражении. — А вот и твой стол, солнце. Шеф вчера сам его…
Она не договорила.
Улыбка медленно сползла с её лица. Карие глаза потемнели и смотрели уже не на своё отражение в стекле, а куда-то глубже, сквозь него. Алекс перестал жевать.
— Злата? — тихо позвала Любава.
— Вчера вечером здесь кто-то стоял, — сказала Злата совсем другим голосом, низким и серьёзным. — С той стороны, во дворе, под фонарём. Долго. Смотрел в это окно. На твой стол.
— Но меня вчера даже не было, — прошептала Любава.
— Знаю, солнце. — Злата моргнула, и всё исчезло: снова улыбка, снова блеск. — Именно это мне и не нравится. Но обсудим после кофе. Я без капучино, дорогая, не человек, а вещдок. Иди, тебя ждут. Вторая дверь, та, что пахнет конфетами.
* * *
Кабинет пах кожей, старыми книгами и почему-то ванилью. Вдоль стен стояли стеллажи, в углу стеклянный винный шкаф тихо гудел, как спящий кот. Из окна над мокрыми крышами виднелась огромная тёмная фигура Петра на корабле. Он стоял над рекой в тумане и смотрел куда-то вдаль, словно ждал плохих вестей.
Любава сидела на краешке кресла и сжимала в пальцах чужой платок. Она всё ещё дрожала. Дрожь уже не трясла её целиком, она жила где-то в глубине, как струна, которую задели и забыли прижать.
Мужчина за столом не торопил её. Он был крепким, широкоплечим, в льняной рубашке цвета песка, с круглыми черепаховыми очками на носу. Стёкла были чуть затемнены, и глаза за ними трудно было разглядеть. На краю стола стояла хрустальная вазочка с конфетами, а рядом, с видом несчастного соперника, банка протеиновых батончиков.
Он снял очки, неторопливо протёр их платком и только потом поднял на неё глаза. Светло-карие, тёплые и неожиданно усталые.
— Тебя до сих пор трясёт, — сказал он. Это не был вопрос.
— Нет, я… — Любава осеклась. Врать она не умела никогда. — Да. Простите.
— Не извиняйся. — Он улыбнулся, широко и открыто, так, будто они были знакомы много лет. У глаз собрались лучики морщин. — За то, что ты чувствуешь, не извиняются. Можно?
Он протянул руку через стол ладонью вверх. Любава помедлила и осторожно вложила в неё свои пальцы.
Спокойствие пришло сразу. Оно поднялось от запястья к плечам, к горлу, к вискам, и струна внутри вдруг замолчала. Любава впервые за это утро вдохнула полной грудью. И вместе с этим вдохом пришло странное чувство, будто когда-то очень давно кто-то уже держал её за руку вот так, и она тогда тоже перестала бояться.
Мужчина напротив чуть побледнел. На секунду поморщился, будто проглотил что-то горькое. Потом отпустил её руку и снова надел очки.
— Герман Андреевич Вольский, — сказал он. — А теперь, если сможешь, расскажи, что ты там видела.
И Любава рассказала. Она не собиралась. Она двенадцать лет никому не рассказывала, что слышит мёртвых, и не собиралась начинать сегодня. Но слова сами находили дорогу. Про рояль и нижнее «ля». Про шаги, которые не торопились. Про белый свет без теней, запах мёда и дыма, горячие капли на запястье и ласковый голос.
— Он сказал «ещё одна», — закончила она шёпотом. — Не ей. Кому-то другому. Как будто отчитывался.
Вольский долго молчал. Потом на столе зажужжал телефон. Он приложил его к уху и прислушался. Любава слышала только низкий ровный голос на том конце и сразу узнала его.
— Да, Марк. — Пауза. — На левом? — Ещё пауза, длиннее. — Понял. Сфотографируй и приезжай.
Он положил телефон экраном вниз, как будто не хотел, чтобы тот смотрел на них.
— У жертвы на внутренней стороне запястья, прямо на пульсе, есть рисунок, — сказал он тихо. — Белый воск. Маленькое дерево. Только вместо листьев у него пламя. Марк говорит, полиция считает, что у неё стало плохо с сердцем. И что рисунок, скорее всего, сделала она сама. Хобби.
Любава посмотрела на своё запястье. Кожа была чистой. Но там, где бился пульс, она до сих пор чувствовала жар чужих капель.
— Это не хобби, — сказала она.
— Нет, — согласился Вольский. — Не хобби.
Он посмотрел на неё сквозь затемнённые стёкла, и на мгновение ей показалось, что в его лице столько тревоги, сколько она обычно видела только в зеркале. Потом это прошло.
— Любава, — сказал он. — Я собирался задать тебе десять вопросов про дневник Антонины Красовской. Думаю, они больше не нужны. Ты нам подходишь. Вопрос в другом: подходим ли мы тебе.
Любава открыла рот и поняла, что в первый раз в жизни не может представить худшего варианта. Худший вариант уже случился сегодня утром, в переулке, с чужой женщиной в красном шарфе. И если кто-то в этом городе считает таких женщин, то кто-то другой должен считать тоже.
— Подходите, — сказала она. Голос почти не дрожал.
— Тогда позволь первую рабочую просьбу. — Вольский кивнул на вазочку с конфетами и вздохнул с искренней мукой. — Унеси это подальше от меня. У меня с сегодняшнего дня диета.
* * *
Когда дверь за ней закрылась, Герман Вольский ещё долго сидел неподвижно. Потом снял очки, потёр веки и открыл нижний ящик стола, тот, что запирался на ключ.
Там лежала тонкая пожелтевшая медицинская карта. На обложке его собственным почерком, ещё старым, докторским, было написано: «Боголюбова Л. С., 16 лет». А ниже, крупнее, подчёркнуто дважды: «Не больна».
Он положил ладонь на карту, как кладут руку на плечо спящему ребёнку, и посмотрел в окно. Над рекой один за другим зажигались новые городские фонари. Их белый свет был ровным, холодным и не оставлял теней.
— Нашли, — сказал он в пустоту кабинета. — Значит, найдут и её.
Глава 2
Восковой знак
На следующее утро победила Любава в худи.
Она не выбирала. Просто проснулась в пять утра от того, что во сне кто-то неторопливо шёл за ней по переулку, и до семи лежала, глядя в потолок. В такие утра на пальто и помаду не остаётся сил. Остаётся сил только на то, чтобы всё-таки встать.
В особняке ещё было тихо. На первом этаже гудела кофемашина, по паркету тянулись бледные полосы октябрьского света. Любава поднялась на второй этаж, стараясь ступать по краям ступенек, там, где они скрипели меньше, и остановилась у своего стола.
На столе стоял кофе.
Обыкновенная белая чашка на блюдце, латте с тонкой шапкой пены. Он ещё дымился. Рядом не было ни записки, ни пакетика сахара, ничего. Только чашка, поставленная ровно так, чтобы ручка смотрела вправо.
Любава оглянулась. Комната была пуста. Только у стола под картой звёздного неба на спинке стула висел графитовый пиджак, а дверь в тир в подвале была приоткрыта, и снизу доносились редкие глухие хлопки, размеренные, как сердечный ритм. Она не стала ничего думать. В конце концов, кофемашина стояла внизу для всех, и кто угодно мог принести чашку новенькой. Это было просто вежливо.
Но латте был без сахара, с корицей. Точно такой она пила всегда. И она не помнила, чтобы говорила об этом хоть кому-нибудь. Разве что вчера, мимоходом, на лестнице, когда Злата предложила ей капучино, а она ответила, что любит с корицей, и сразу смутилась, что вообще сказала что-то про себя. Рядом тогда были люди. Она не обратила внимания, кто именно.
Любава обхватила чашку обеими руками и села. Тепло чашки было простым, честным и ничего от неё не требовало.
К девяти в кабинете Шефа собрались все.
Злата сидела на подлокотнике кресла, закинув ногу на ногу, с блокнотом на колене. Алекс стоял у окна и то и дело тянулся к вазочке с конфетами, которую вчера перенесли на подоконник. Марк стоял у стены, скрестив руки на груди. Жилет застёгнут на все пуговицы, рукава рубашки закатаны до локтей. От него пахло оружейной смазкой и холодным подвалом. Когда Любава вошла, он кивнул ей так же, как Алексу и Злате, и снова стал смотреть на доску.
На доске висела фотография. Женщина с усталым умным лицом и строго собранными светлыми волосами улыбалась в камеру немного насмешливо, как люди, которые не любят фотографироваться. Любава узнала её сразу, хотя никогда не видела её лица. Она узнала бы её по спине, нывшей в сырость. По хлебу, который так и не был куплен.
— Вера Холодова, — сказал Шеф и поправил очки. — Тридцать четыре года. Настройщица роялей, одна из лучших в городе. Абсолютный слух. Жила одна, в двух кварталах отсюда. Найдена вчера в шесть утра дворником. Ран нет, следов борьбы нет, в крови ничего. Сердце просто остановилось.
— У здоровых тридцатичетырёхлетних женщин сердце просто так не останавливается, — сказала Злата, не поднимая глаз от блокнота. — Я проверила её карту. Здорова как лошадь. Извините. Как красивая здоровая лошадь.
— Дубровин сказал прямо, — добавил Марк. — Дела не будет. Естественная смерть. Рисунок на запястье они списали на творческие причуды.
Шеф приколол к доске вторую фотографию. Крупный план: тонкая женская рука, синеватые вены, а на них, прямо на пульсе, маленькое белое дерево. Ствол тонкий, ветви тонкие, и на каждой ветке вместо листа крошечный восковой язычок пламени. Рисунок был сделан с такой тщательностью, с какой расписывают пасхальные яйца.
Любаве стало нехорошо. Она знала, как падали эти капли. Как они жгли.
— Это сделала не она, — сказала она тихо. Все повернулись к ней, и ей немедленно захотелось исчезнуть. — Я хочу сказать… Я не уверена, может быть, это моё воображение, но… ей держали руку. Бережно. И рисовали сами.
Алекс раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но Шеф чуть поднял ладонь, и он, к удивлению Любавы, закрыл его.
— У нас не говорят «моё воображение», — мягко сказал Шеф. — У нас говорят «я видела». А дальше мы разбираемся вместе. Марк, ты с Любавой поедешь в квартиру погибшей. Дубровин дал ключ до вечера. Алекс, у тебя соскоб воска. Злата, тебе последние двадцать четыре часа её жизни.
— Да, Герман Андреевич, — тут же отозвалась Злата, и голос её стал на полтона мягче. — Прекрасный план. Я как раз то же самое хотела предложить.
Любава посмотрела на неё с тихим восхищением. Сама она никогда не умела так легко находить нужные слова. Слова, от которых людям становится приятно. У неё же слова всегда были просто правдой, а правда, как она давно заметила, приятной бывает редко.
* * *
Вера Холодова жила на последнем этаже старого доходного дома, и подниматься пришлось пешком: лифт был старше их обоих. Марк шёл на ступеньку ниже, и Любава не сразу поняла почему. Потом догадалась: если она оступится, он успеет. Он делал это так естественно, как другие люди придерживают дверь, и ни разу не сказал об этом ни слова.
Квартира оказалась не квартирой, а мастерской, в которой случайно поставили кровать. В большой комнате стояли два рояля со снятыми крышками, их струны тускло поблёскивали, как внутренности огромного зверя. На столе в идеальном порядке лежали ключи, клинья, камертоны. На подоконнике стоял метроном, и Любаве на секунду показалось, что он вот-вот сам собой затикает.
Здесь было очень тихо. Так тихо бывает только там, где долго и внимательно слушали.
— Не торопись, — сказал Марк из дверей. — У нас есть время до вечера.
Любава прошлась по комнате, не касаясь ничего. Она не знала, как это делается нарочно. Двенадцать лет она училась только одному: не дотрагиваться. Не брать чужие вещи в антикварных лавках, не держаться за поручни старых домов, работать в тонких хлопковых перчатках, которые в архиве, к счастью, выдавали всем. И вот теперь ей нужно было сделать ровно наоборот.
Её взгляд сам нашёл нужную вещь. На краю стола, отдельно от остальных, лежал камертон, старый, потемневший, со стёртой до блеска ножкой. Рядом раскрытый блокнот. Любава наклонилась и прочла последнюю запись, сделанную торопливым прямым почерком:
«Фонари поют. Все новые. Ниже ля. Неправильно. Кто их настраивал?»
— Марк, — позвала она. — Посмотри.
Он подошёл, прочёл и сфотографировал страницу. Потом посмотрел в окно. Напротив, на краю тротуара, стоял фонарь, один из тех, новых, тонких, стальных, что за лето появились по всему центру. Днём он не горел и ничем не отличался от самого себя.
— Настройщица слышит, что фонари фальшивят, — сказал он задумчиво. — А через день её находят мёртвой. Или это совпадение, или город стал слишком музыкальным.
Он помолчал и добавил, не поворачиваясь:
— Это не была шутка. То есть… была, но только вторая половина. Первая всерьёз.
Любава поняла, что он поясняет это для неё. Чтобы она не ломала голову. И от этого неожиданно стало легче дышать.
Она посмотрела на камертон. Руки начали мелко дрожать ещё до того, как она протянула к нему пальцы.
— Любава Сергеевна. — Марк стоял в шаге от неё и не подходил ближе. — Шеф сказал, что вчера назад тебя вернуло прикосновение. Если ты позволишь, я буду держать тебя за запястье. Только пока ты там. Если нет, просто буду рядом.
Он сказал это спокойно и деловито, как врач перед процедурой. И почему-то именно спокойствие в его голосе сделало так, что Любава кивнула без колебаний.
Его пальцы легли на её левое запястье, тёплые, сухие, чуть шершавые от рукояти револьвера. Правой рукой Любава взяла камертон.
И услышала ноту.
Не ушами. Нота звучала внутри, в костях, чистая и прозрачная, как вода в горном ручье. За ней потянулись обрывки, не поочерёдно, а все сразу, как страницы, рассыпанные по полу.
Девочка лет десяти сидит в школьном спортзале. Женщина в белом халате нажимает клавишу синтезатора и просит: «Назови ноту». Девочка называет. Женщина ставит галочку в бланке.
Взрослая женщина стоит у этого самого окна, в темноте, и слушает фонарь. Равнодушное, едва слышное гудение, чуть ниже ля. От него ноют зубы. Она закрывает шторы, но гудение просачивается сквозь ткань.
Та же женщина идёт по улице и оборачивается. Уже второй день ей кажется, что на неё смотрят. Вокруг никого, только фонари и круглые стеклянные глаза камер на фасадах.
И ещё одно, очень короткое: чей-то мягкий голос в телефоне. «Вера Николаевна? Вас беспокоит попечительский совет. Вы когда-то участвовали в нашей программе для одарённых детей. Мы бы хотели…»
Дальше нота оборвалась.
Любава разжала пальцы, и камертон со звоном упал на стол. Комната качнулась. По щекам снова текли слёзы, чужие, усталые, и ноги отказались держать её. Марк подвинул к ней табурет ровно в ту секунду, когда она села. Не раньше и не позже, как будто знал заранее, когда она упадёт.
Руку с её запястья он убрал сразу. Работа была сделана.
— Воды? — спросил он.
Она покачала головой и долго сидела, обхватив себя руками и стараясь перестать дрожать. Марк не говорил ни слова. Он просто стоял у окна и смотрел на фонарь, повернувшись к ней вполоборота. Любава потом долго думала об этом. Он отвернулся ровно настолько, чтобы не смотреть, как она плачет, и не настолько, чтобы она почувствовала себя одной.
— Программа для одарённых детей, — сказала она наконец. — Ей позвонили из какого-то фонда. А в детстве её проверяли в школе. Ноты, бланки, галочки…
Она замолчала. Что-то в этом спортзале было знакомым. Запах резиновых матов, белый халат, белый лист с клеточками. Все школьные спортзалы похожи, сказала она себе. Все белые халаты одинаковые. И всё же ещё долго не могла отделаться от чувства, что когда-то сама сидела на таком же низком стуле.
* * *
Кабинет Алекса находился в бывшей кладовой в конце коридора и больше всего походил на лавку антиквара, у которого слишком хороший вкус и слишком мало места. На полках теснились лупы, весы, фарфоровые статуэтки с бирками «подделка» и «не подделка, но ужасно». На столе под яркой лампой стояла петриева чашка. В ней лежала белая стружка, тонкая, как обрезок ногтя.
— Дубровин дал мне ровно столько, — пожаловался Алекс на весь коридор, когда Любава заглянула в дверь. — С таким видом, будто отрезал от себя. Входи, не стой в дверях, ты мне свет загораживаешь. Нет, стой. Закрой дверь. Да. Вот так. Теперь смотри и не пугайся.
Он потёр ладони, словно собирался играть на рояле, и коснулся воска кончиком указательного пальца.
И замолчал.
Это было страннее всего. Любава знала его меньше суток, но уже понимала: Алекс Ершов не молчит. И всё же он молчал. Глаза у него были открыты, но смотрели не на чашку, а куда-то сквозь неё, и губы чуть шевелились, будто он считал.
— Пчёлы, — сказал он наконец, неожиданно тихо. — Липа. Гречиха. Свечу лили руками, не на станке. Женщина. Нет, несколько женщин, в тёмном. Поют за работой. Монастырская мастерская, и хорошая. Потом свечу кто-то купил. Заплатил… — Он поморщился. — Шесть тысяч за штуку. Сколько-сколько? За свечку? Да вы с ума сошли…
Он сказал это с таким обиженным недоумением, что Любава бы улыбнулась, если бы его лицо в ту же секунду не изменилось.
— А дальше… — его палец дрогнул. — Дальше ничего. Белый шум. Ровный. Чистый. Такой чистоты не бывает, понимаешь? У каждой вещи есть история. Кто держал, кто уронил, кто перепродал. А здесь как будто кто-то взял тряпку и стёр всё, до блеска. Кроме одного.
Он отдёрнул руку, будто обжёгся.
— В самом конце за него заплатили ещё раз. И не деньгами.
Руки у него тряслись так, что он не смог развернуть ириску. Он дёргал фантик раз, другой, затем слабо выругался. Любава без слов достала из сумки коробку с вчерашним эклером. Она так и не смогла его съесть, но и выбросить рука не поднялась. Она поставила коробку перед ним и развязала бечёвку.
Алекс посмотрел на эклер, потом на неё.
— Ты его не съел.
— Нет. Извини. Он очень красивый, просто мне вчера не хотелось…
— Двести девяносто рублей, — сказал Алекс с чувством, откусив половину. — Лежал в сумке сутки. С фисташкой. Ты чудовище, Боголюбова.
И всё же съел до крошки, и к концу руки перестали дрожать. И только потом, стряхивая крошки с водолазки, пробормотал, не глядя на неё:
— Спасибо.
В дверь постучали стуком шпилек. Злата вошла с ноутбуком, прижатым к груди, и она была бледнее, чем утром. Под глазами проступили тени, которые не спрятал даже дорогой консилер.
— Солнце, у тебя есть таблетка от головы? Нет? Ничего, переживу. — Она поставила ноутбук на стол. — Смотрите. Вчера, восемь сорок, витрина аптеки на углу. Она идёт с метро. Восемь сорок одна, та же витрина. За ней кто-то идёт. Высокий, в длинном пальто.
На экране был набросок. Злата сама нарисовала то, что видела в стекле, и нарисовала хорошо: женщина с сумкой, за ней высокая фигура. Там, где должно было быть лицо, стояло серое пятно, как на запотевшем стекле.
— Всё видно, — сказала Злата и потёрла висок. — Пальто, пуговицы, даже что на левом ботинке развязался шнурок. А лицо как стёрли. Во всех стёклах на улице. Я проверила девять.
Алекс и Злата переглянулись. Любава не поняла, что было в этом взгляде, но что-то точно было. Так смотрят друг на друга люди, которые давно работают вместе и впервые увидели то, чего никто из них раньше не видел.
— Стёртое лицо, — медленно сказал Алекс. — Стёртая история. Один и тот же почерк. — Он потянулся за новой ириской и на этот раз развернул её с первого раза. — Мне это не нравится. Вообще. И если кто-то сейчас скажет, что я преувеличиваю, я буду спорить с ним до утра.
* * *
К семи вечера особняк опустел. Злата уехала на какую-то презентацию, пообещав «послушать, что говорят бокалы». Алекс ушёл, продолжая спорить по телефону с кем-то о цене церковных свечей. Шеф сидел у себя за закрытой дверью, и из-под неё тянулась на паркет тонкая золотистая полоска света.
Любава не уходила. Она сказала себе, что хочет ещё раз перечитать фотографии страниц из блокнота Веры, и это было правдой. Но не всей. Вся правда была в том, что дома её ждала тишина, а в тишине снова начнут звучать неторопливые шаги.
За окном зажигались фонари. Старые, жёлтые, вдоль переулка, и новые, белые, дальше, у набережной. Любава поймала себя на том, что прислушивается. Конечно, она ничего не слышала. У неё не было абсолютного слуха. У неё был только чужой страх, который застрял в ней, как заноза.
Из коридора донёсся голос.
— Да. Да, я помню. В восемь.
Марк. Он стоял у лестницы, спиной к приоткрытой двери, и не знал, что в комнате кто-то есть. Или знал, но не считал нужным понижать голос, потому что не говорил ничего тайного.
— Нет, я не забыл. Диана, я правда не забыл. — Пауза. Голос стал мягче, почти виноватым. — Да, я знаю, что прошлый раз я… Знаю. Прости. Я буду.
Любава сидела очень тихо.
Диана. Конечно. У такого человека, с его карманными часами, платками и латте с корицей, который кто-то принёс новенькой, конечно, кто-то есть. Диана. Имя богини. Она наверняка высокая и никогда не подстригает себе чёлку в час ночи.
А если и подстригает, то ровно.
И что? — строго спросила она себя. И не нашла ответа, потому что ответа и не было. Она знала этого человека день. Он держал её за запястье, потому что так было нужно для работы. Это всё. Она вернулась к фотографиям и прочла одну и ту же строчку три раза, так и не поняв её.
Шаги в коридоре. Марк заглянул в комнату, уже в пальто, и остановился на пороге.
— Ты ещё здесь.
— Я читаю, — сказала Любава и зачем-то подняла телефон, как доказательство.
Он посмотрел на окно, на пустую комнату, на неё. Окно было приоткрыто, и из него тянуло сырой октябрьской тьмой. Любава давно замерзала, но так и не решилась воевать со старой рамой, которая не закрывалась до конца.
Марк прошёл через комнату, приподнял раму за нижний край, надавил плечом, и она захлопнулась с сухим щелчком. Потом он наклонился к старой чугунной батарее под подоконником и повернул вентиль. В трубах забулькало.
— Её нужно приподнять, — сказал он, не глядя на неё. — Раму. И вентиль тугой. Дом старый, у него характер.
И всё. Он не спросил, не замёрзла ли она, не сказал, что уже поздно. Просто показал, как устроен дом. Любава почему-то очень хорошо запомнила и про раму, и про вентиль.
У двери он обернулся.
— Когда будешь дома, напиши в общий чат. Здесь так принято. — Он помедлил. — Злата волнуется.
И ушёл. Над его пустым столом под звёздной картой дважды мигнула настольная лампа, хотя она была выключена. Любава этого не заметила. Она смотрела в телефон, на новое уведомление. Злата добавила её в чат «МОРТ и сочувствующие», и первое сообщение там было стикером с совой в короне.
Дома она была в девять. В чат написала одно слово: «Дома». И стёрла смайлик, потому что не знала, какой тут уместен. Злата ответила сердечком. Алекс написал: «На такси или на метро? Если на такси, пришли скрин, я сравню». От Марка не пришло ничего. Только маленькая пометка «прочитано» появилась под её сообщением раньше всех.
В половине первого ночи телефон зазвонил.
Любава не спала. Она лежала в темноте и смотрела, как на потолке дрожит белая полоса от нового фонаря под окном. Раньше она её не замечала.
— Любава, прости за поздний звонок. — Голос Шефа был спокойным, слишком спокойным. — Набережная, у памятника. Мужчина, сорок лет. На запястье дерево. Марк за тобой заедет через двадцать минут. Оденься теплее.
Любава села на кровати.
Белая полоса на потолке дрогнула и замерла. И она вдруг подумала совсем не о погибшем, а о том, что в восемь вечера у Марка был ужин, а сейчас половина первого. И тут же рассердилась на себя за эту мысль так, что оделась за четыре минуты, ни разу не задумавшись, какую из двух Любав выбрать.
Глава 3
Набережная
Машина у Марка была старая и чёрная, с круглыми фарами и таким длинным капотом, что Любава не сразу поверила, что она едет. В салоне пахло старой кожей и кедром. И ещё чем-то, чего тут не должно было быть: сладкими духами с розой, тонким и дорогим запахом, зацепившимся за воротник его пальто.
Любава отвернулась к окну.
Он был не в тройке. Тёмный вечерний костюм, белая рубашка с расстёгнутым воротом, галстук скручен и сунут в карман, и кончик его торчал наружу, как хвост спрятавшегося животного. Так одеваются в ресторан, где свечи на столах и официанты говорят шёпотом. Он ничего не объяснил, и Любава ничего не спросила. Это было честно. Это было не её дело.
Город летел мимо пустой и мокрый. Светофоры мигали жёлтым для никого. На Садовом людей почти не было, только такси и одинокий поливальный грузовик, зачем-то моющий и без того мокрый асфальт.
— Ты не спала, — сказал Марк, не отрывая взгляда от дороги.
— Откуда ты знаешь?
— Ты вышла через восемнадцать минут после звонка. Человек, который спал, выходит через двадцать пять. И с мокрыми волосами, потому что умывался холодной водой, чтобы проснуться. А у тебя волосы сухие и глаза красные.
Любава невольно потрогала волосы. Они действительно были сухие.
— Ты всегда так смотришь на людей?
— Как?
— Как будто… — Она поискала слово. — Вычисляешь.
Марк помолчал. На секунду ей показалось, что она его обидела, и она уже открыла рот, чтобы извиниться.
— Раньше я работал с баллистикой, — сказал он. — Траектории, углы, скорости. Пуля всегда летит туда, куда её отправили. Люди нет. Но и у людей есть свои траектории. Иногда мне кажется, что вся разница между нами и пулями в том, что мы можем свернуть.
Он сказал это так спокойно, будто читал вслух инструкцию. Любава долго смотрела на его профиль, освещённый приборной панелью: твёрдая линия подбородка, мягкая, почти мальчишеская скула. Она думала о том, что верно поняла: это была не шутка. И что у неё нет ни одной мысли, куда свернула бы сама.
Машина переехала мост, и впереди, над чёрной рекой, вырос Пётр. Огромный, тёмный, в парусах и снастях, он поднимался из тумана, как корабль-призрак. А у его подножия, на пустой набережной, мигали синие маячки полицейских машин.
И горели белые фонари. Ровно, холодно, без единого мерцания.
* * *
Полковник Дубровин стоял у парапета, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на воду так, будто она лично его оскорбила. Увидев Марка, он не поздоровался, а просто мотнул головой в сторону скамейки.
На скамейке сидел человек.
Именно сидел. Любава ожидала плёнку, носилки, что угодно, только не это. Мужчина в хорошем сером пальто сидел, чуть откинувшись на спинку, и смотрел на памятник, как смотрел бы любой запоздавший турист. Лицо у него было спокойное, даже умиротворённое. Только глаза были открыты и не моргали, а на ресницах блестели мелкие капли дождя.
Левая рука лежала на колене ладонью вверх, словно что-то просила. На запястье белело маленькое дерево.
— Семён Ларин, сорок один год, — сказал Дубровин, не оборачиваясь. — Сомелье. Может, слышали, тот, что по телевизору угадывал вино с завязанными глазами. Год урожая, склон холма, такое. Нашёл таксист. Решил, что пьяный, подошёл разбудить. — Он наконец повернулся, и Любава увидела, что он очень устал. — Островский. Я в ваши фокусы не верю, ты знаешь. Но у меня за два дня два здоровых трупа с рисунком на руке. И это мне нравится ещё меньше, чем ваши фокусы.
За спиной застучали шпильки.
Злата шла по мокрой брусчатке в половине второго ночи так, будто шла по красной дорожке. Длинное кашемировое пальто, под ним, судя по всему, шёлковая пижама, а на ногах, конечно, каблуки. Медовые волосы были наскоро собраны в узел, и от этого она казалась младше и странным образом беззащитнее.
— Иван Петрович, дорогой, вы выглядите ужасно, — сообщила она вместо приветствия. — Я, впрочем, тоже. Не смотрите на меня. Солнце, ты как? Держи, это тебе.
В руках у Любавы оказался термос-стакан, горячий и пахнущий корицей. Любава растерянно сказала «спасибо», и Злата тут же забыла о ней. Она смотрела на лужу.
Широкая, чёрная, она расплылась у скамейки, и в ней лежал перевёрнутый город: фонари, паруса Петра, низкое небо. Злата присела на корточки, подобрав полы пальто, и замерла.
Любава видела это впервые так близко. Со Златы словно сползал блеск. Не сразу, а слой за слоем: сначала улыбка, потом игривый прищур, потом что-то ещё, чему Любава не знала имени. Осталось сосредоточенное, жёсткое, немолодое лицо женщины, которая делает тяжёлую работу и делает её хорошо.
— Двадцать три сорок, — сказала она низким ровным голосом. — Он садится. Устал. Выпил два бокала, не больше, дегустация была рядом, в галерее. Двадцать три сорок три. Вот он. Слева. Идёт по набережной. Не торопится.
Любава сжала стакан так, что крышка треснула.
— Высокий. Длинное тёмное пальто. Тот же. Шнурок он завязал. Двадцать три сорок четыре. Он останавливается. Вот здесь. Прямо над водой. И лицо… — Злата наклонилась ниже. Её голос дрогнул. — Лица нет. Как и вчера. Серое пятно, будто кто-то подышал на стекло. Но…
Она замолчала.
— Что? — тихо спросил Марк.
— Он смотрит вниз, — прошептала Злата. — Прямо в лужу. В двадцать три сорок четыре он остановился и посмотрел в лужу. Так, как смотрят в глазковую камеру. Он знал, что кто-то потом будет смотреть.
Она отпрянула от лужи так резко, что чуть не упала. Марк подхватил её под локоть, и только тогда Любава увидела, что у Златы дрожат руки и что она гримасничает от боли, прижав пальцы к виску.
— Всё хорошо, — сказала Злата и, конечно, соврала. Затем выпрямилась, поправила воротник пальто, и на лицо слой за слоем вернулся блеск. — Дорогие мои. Наш друг знает про меня. И, кажется, он решил со мной поздороваться.
* * *
Под скамейкой, в тени, лежала маленькая серебряная чашечка на цепочке. Плоская, с выпуклыми бугорками на дне, похожая на игрушечную соусницу.
— Тастевин, — сказал Марк, проследив её взгляд. — Сомелье носят его на шее, чтобы пробовать вино в погребах. Сейчас почти никто не носит. Только те, кто любит своё дело сильнее, чем себя.
— Иван Петрович, — сказала Любава, и сама удивилась, как спокойно прозвучал её голос. — Можно?
Дубровин посмотрел на неё, на Марка, снова на неё. Потом махнул рукой и отвернулся, как человек, который не хочет быть свидетелем того, во что не верит.
На этот раз Марк ничего не спрашивал. Он просто присел рядом и протянул руку ладонью вверх, а дальше ждал. Любава сама положила его пальцы на своё запястье. У неё были холодные руки, и она успела подумать, что ему, наверное, неприятно. А потом коснулась серебра.
Вкус.
Сначала вкус. Вишня, табак, мокрая земля после дождя. Где-то далеко фиалка. Он читает вино, как читают письмо от старого друга. Он счастлив, немного пьян и очень устал.
Потом холод скамейки. Река. Пётр в тумане. Он всегда любил смеяться над этим памятником, а сейчас, ночью, он кажется ему странно трогательным. Одинокий великан на корабле, который никуда не плывёт.
Шаги.
Он даже не поворачивается. Ему тепло и лениво, и неторопливые шаги не кажутся ему опасными. Опасными начинает казаться свет. Белый, мёртвый, без теней, и вдруг он понимает, что свет идёт не от фонаря. Фонарь стоит справа. А свет идёт слева. От человека.
Запах мёда. Воск. Дым.
Рука берёт его запястье. Бережно. Горячая капля. Ещё одна.
— Тише. Не бойся. Сейчас станет тепло.
И становится тепло, и вместе с теплом уходит вкус. Вишня. Табак. Земля. Фиалка. Один за другим, как гаснущие окна. И страшнее всего даже не смерть. Страшнее всего, что во рту становится пусто, совсем пусто, как у всех. Как у всех обычных людей.
Человек в свете выпрямляется. Кто-то тихо говорит с ним по телефону или в наушнике, и он отвечает, не ему, кому-то далеко:
— Второй.
Пауза. И потом, тише, почти с нежностью:
— Да. Успеем до самой длинной ночи.
Звук вернулся раньше, чем свет: плеск воды, далёкий гудок, чей-то тихий мат под нос. Потом вернулось тело. Тело трясло. Любава сидела на мокрой брусчатке, и во рту у неё было столь пусто, что она не могла ни слова сказать.
Пальцы на её запястье разжались. А в следующую секунду её обняли совсем другие руки, пахнущие пионами. Злата опустилась рядом прямо на мокрую мостовую в своём кашемировом пальто и прижала её к себе, как прижимают детей после ночного кошмара.
— Так, так, солнце, всё, всё, — бормотала она ей в макушку. — Дыши. Слышишь? Никто не смотрит. Можно реветь. Я всегда реву после плохих отражений. Тушь потом по всему лицу, красота неописуемая.
И Любава заплакала. Не чужими слезами и не своими, а какими-то общими. За Веру, которая так и не купила хлеба. За Семёна, у которого забрали вишню и фиалку. За себя, двенадцать лет старавшуюся ничего не трогать.
Когда она наконец смогла говорить, то сказала не Злате. Она подняла глаза и нашла Марка. Он стоял в двух шагах, спиной к реке, и смотрел не на неё, а по сторонам, на набережную, на темноту между фонарями. Так стоят часовые.
— Он сказал «второй», — выдохнула она. — И ещё: «Успеем до самой длинной ночи».
Марк медленно повернул голову. В белом свете фонарей его глаза казались почти прозрачными.
— Самая длинная ночь в году — с двадцать первого на двадцать второе декабря, — сказал он. — Зимнее солнцестояние. До него чуть больше двух месяцев.
Дубровин, стоявший у парапета, долго молчал. Потом тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями.
— Значит, так, — сказал он. — Официально у меня два инфаркта. А неофициально… — Он покосился на Любаву, на Злату в испорченном пальто, на Марка. — Неофициально работайте. Всё, что нужно, через меня. И чтобы ни одна живая душа не узнала, что полковник Дубровин послушал девочку, которая трогает вещдоки.
* * *
Рассвет они встретили в МОРТ.
Он пришёл неохотно, серый и водянистый, и лёг на крыши тонкой полосой, словно его пролили из чашки. В кабинете Шефа горела только настольная лампа с зелёным абажуром, и в её тёплом круге лежали две фотографии. Женщина с насмешливой улыбкой. Мужчина с бокалом, прищурившийся от удовольствия.
Алекс приехал в шесть, в пальто, надетом прямо на пижамную футболку, и с бумажным пакетом круассанов.
— Сто девяносто за штуку, — объявил он с порога на весь коридор. — В шесть утра они продают вчерашние за сегодняшние, но вчерашние у них всё равно лучше, чем сегодняшние в соседней кофейне. Берите. Боголюбова, тебе с миндалём, и только попробуй носить его в сумке сутки.
Любава взяла круассан и поняла, что улыбается. Впервые за ночь.
Она сидела в кресле у окна, где под подоконником бурчала старая чугунная батарея, и только сейчас сообразила, что это кресло стояло у двери, когда они вернулись. Кто-то его передвинул, пока она мыла лицо. Она не стала думать кто. Это было бы глупо.
— Настройщица с абсолютным слухом, — медленно проговорил Шеф, глядя на фотографии. Без очков его лицо казалось моложе и усталее. — Сомелье, который узнавал склон холма по глотку вина. Два человека, у которых одно из чувств было тоньше, чем у остальных. Далеко тоньше.
— Это не случайные жертвы, — сказала Злата. Она успела съездить домой, и теперь на ней был безупречный серый костюм, и только красные веки выдавали ночь. — Их выбрали. За то, что у них было.
— За то, что у них забрали, — тихо поправила Любава.
Все посмотрели на неё, и на этот раз ей не захотелось исчезнуть.
— У Веры забрали ноту, — сказала она. — А у Семёна вкус. Там, в самом конце, у обоих забирали самое главное, и только потом… потом уже всё остальное.
Алекс перестал жевать.
— Коллекционер, — сказал Шеф.
— Коллекционеры не убивают, — мгновенно возразил Алекс. — Коллекционеры платят. У меня пятнадцать лет опыта с коллекционерами, и ни один из них…
— Этот тоже платит, — сказал Марк от стены. Он так и не переоделся, только снял пиджак, и светлая рубашка в полумраке казалась серой. — Только не своими деньгами. Чужими жизнями.
Алекс открыл рот, закрыл его и впервые на памяти Любавы не стал спорить.
Шеф надел очки. И опять, как вчера вечером, Любаве показалось, что за затемнёнными стёклами он прячет не усталость, а страх.
— Два месяца, — сказал он. — У нас два месяца, чтобы понять, сколько их будет, и сделать так, чтобы было меньше.
За окном, над рекой, Пётр стоял на своём корабле и смотрел на запад, туда, где ещё держалась ночь. Белые фонари на набережной гасли один за другим, ровно и послушно, как по команде.
* * *
В дамской комнате на первом этаже Злата Гордеева наклонилась над раковиной и плеснула в лицо холодной водой. Голова раскалывалась. Она никому не сказала, что на набережной смотрела в лужу дольше, чем можно. И что там, в чёрной воде, человек без лица не просто смотрел вниз. Он наклонил голову набок, медленно и с интересом, как разглядывают редкую вещь.
Она подняла голову.
Из зеркала на неё смотрела зеленоватая от усталости женщина сорока двух лет, с чёрными дорожками туши на щеках и новой морщинкой у левого глаза. Злата поморщилась. Она ненавидела эту женщину по утрам.
А потом увидела его.
На одно крошечное мгновение, меньше взмаха ресниц, за её плечом в зеркале стояла высокая фигура в длинном пальто. Вместо лица было серое запотевшее пятно. Фигура медленно подняла руку, словно здоровалась со старой знакомой.
Злата резко обернулась.
Кафельная стена. Крючок для полотенца. Запертая дверь.
Никого.
Она долго стояла, вцепившись в край раковины, и слушала, как капает из крана вода. Потом достала из сумочки помаду, аккуратно, как всегда, накрасила губы, стёрла тушь и улыбнулась своему отражению той самой улыбкой, за которую её любили на всех вечеринках Москвы.
Наверх она поднялась обычной своей походкой, стуча шпильками. И никому ничего не сказала.
Глава 4
Рукопись
Историческая библиотека в Старосадском переулке была единственным местом в Москве, где Любава никогда не боялась.
Здесь всё было по правилам. Тишина по правилам, свет по правилам, даже пыль в косых лучах над столами кружилась неторопливо и с достоинством. Зелёные лампы обещали, что ничего страшного здесь не случится, потому что всё страшное уже случилось давно, с другими людьми, и теперь спокойно лежит на полках в твёрдых переплётах. История — это то, что уже не может причинить боль, думала она когда-то. Именно поэтому и стала архивистом.
Теперь она была в этом не так уверена.
На ней были твидовый жакет, белая блузка и бордовая помада. Сегодня выиграла та Любава, которая жмёт руку твёрдо, потому что в библиотеку нельзя было приходить в худи. Библиотека этого не заслужила.
Перед ней лежала фотография дерева с запястья Веры Холодовой. А вокруг фотографии, как осадное кольцо, раскрытые книги: словарь символов, старообрядческие орнаменты, альбом масонских знаков, справочник московских ремесленных клейм. Деревьев там было много. Древо жизни, древо рода, древо познания, дерево с птицами, дерево с яблоками, дерево со змеёй. Дерева с огнём вместо листьев не было ни в одной.
На третий час она поняла, что ищет не там.
Символ был не старинным. Вернее, он был старинным, но не народным. Его рисовали не крестьяне на прялках и не монахи на полях рукописей. Рисунок на запястье был слишком аккуратным, слишком изящным, слишком… салонным. Так рисуют виньетки в дорогих книгах. Или гербы на печатях. Или знаки на приглашениях в закрытый клуб.
Закрытый клуб.
Любава медленно отложила словарь символов и потянулась к карточному каталогу. Дореволюционные общества и кружки. Благотворительные, учёные, литературные, спиритические. В восьмидесятые годы девятнадцатого века московские купцы увлекались спиритизмом почти так же, как сейчас увлекаются йогой: модно, дорого и с большими надеждами на бессмертие.
Пальцы перебирали карточки. Жёлтые, с выцветшими чернилами, они пахли тем самым запахом, от которого Любаве всегда становилось спокойно. «Общество любителей света». «Братство тихого огня». «Семейный круг взаимного попечения». Она записывала шифры один за другим своим аккуратным круглым почерком.
На одной карточке она задержалась.
«Семья. Устав, рисунки, списки. 1886–1889. Рукопись. Фонд ограниченного доступа. В реставрации».
Ниже кто-то пририсовал карандашом маленький схематичный рисунок. Деревце, тонкое, с короткими штрихами на ветках. Словно библиотекарь давно прошедшего века не знал, как описать этот знак словами, и просто перерисовал его.
Штрихи на ветках были чуть изогнутыми. Как язычки пламени.
Любава перестала дышать.
* * *
— Нет, — сказала Нина Павловна.
Нина Павловна была хранителем фонда редких рукописей, и при взгляде на неё становилось понятно, почему рукописи в этом фонде дожили до наших дней. Маленькая, сухая, с серебряным пучком и очками на цепочке, она смотрела на Любаву так, будто та пришла с бутербродом в читальный зал.
— Фонд в реставрации, — повторила она. — До весны. Это написано на карточке, девушка. Вы читать умеете?
— Умею, — честно сказала Любава. — Я архивист. Была. И я понимаю, что такое реставрация, правда. Просто это очень важно. Если бы я могла хотя бы в перчатках, хотя бы пять минут…
— Девушка.
— Простите.
Она уже повернулась, чтобы уйти. В голове уже выстраивались привычные худшие варианты: она вернётся в МОРТ ни с чем, Алекс будет кричать, Шеф будет добро молчать, а тем временем неторопливые шаги будут идти по чьему-то новому переулку.
— Нина Павловна, — мягко сказали у неё за спиной. — Разрешите мне вмешаться.
Голос был мужской, негромкий, с той старомосковской мягкостью, которую Любава слышала только в старых аудиозаписях: где слова произносят полностью, а паузы между ними делают для того, чтобы собеседник успел их расслышать.
Нина Павловна преобразилась. Она не улыбнулась, нет, но что-то в её лице оттаяло, и она вдруг стала похожа на чью-то бабушку.
— Вадим Аркадьевич.
Любава обернулась.
Ему могло быть и пятьдесят, и шестьдесят. Сухощавый, среднего роста, с аккуратной седой бородкой и серебряными висками, он был одет в мягкий коричневый твид и выглядел так, будто родился в этом читальном зале и никогда его не покидал. Глаза у него были серые, светлые, с лучиками морщин, и смотрели они с тихой, ненавязчивой насмешкой, будто он знал про мир что-то немного смешное и не хотел никого за это упрекать.
В руке он держал старый том в синем коленкоровом переплёте. На мизинце спокойно блестел старинный перстень с белым камнем, молочным и чуть переливчатым, как капля тумана.
— Я не случайно услышал, — сказал он с извиняющейся улыбкой. — Я подслушивал. В библиотеках это самое интересное занятие после чтения. Вы архивист?
— Была, — повторила Любава и почувствовала, что краснеет. — Теперь я… я консультант. По историческим вопросам.
Это была та самая фраза, которую Злата велела ей говорить незнакомым. Она прозвучала так неубедительно, что Вадим Аркадьевич чуть приподнял брови, и уголки его губ дрогнули.
А потом его взгляд скользнул вниз, к её сумке. Из неё выглядывал угол потрёпанной книги с выцветшими буквами на корешке.
— «Джейн Эйр», — сказал он, и насмешка исчезла из его глаз, стало просто тепло. — В сумке, зачитанная до дыр. Дайте угадаю. Карандашные пометки на полях, а самая зачитанная страница та, где она говорит, что она не птица и никакие сети её не поймают.
Любава уставилась на него.
— Откуда вы…
— Оттуда же, откуда и вы. — Он приподнял синий том, и Любава прочла на корешке золотые буквы: английское издание сестёр Бронте, позапрошлого века. — Моя жена была такой же. Каждую зиму перечитывала. И каждую зиму плакала в одном и том же месте, хотя прекрасно знала, чем всё кончится. Её нет уже десять лет. А я всё покупаю старые издания, как будто ей ещё нужно что-то читать.
Он сказал это просто, без жалости к себе, и Любава почувствовала, как у неё сжалось горло.
— Мне очень жаль, — сказала она.
— Спасибо. Я вижу, что вам и правда жаль. Это редкость. — Он повернулся к хранительнице. — Нина Павловна, душа моя. Реставрацию этого фонда оплачивает наш фонд, и я, как ни стыдно, пользуюсь служебным положением. Давайте покажем девушке рукопись. Под мою ответственность. В перчатках, при вас, пятнадцать минут. Вы ведь сами хотите знать, правильно ли мы её чиним.
Нина Павловна пожевала губами, посмотрела на Любаву поверх очков и вздохнула так, словно отдавала последнее.
— Пятнадцать, — сказала она. — И не дышать на листы.
Вадим Аркадьевич повернулся к Любаве и чуть наклонил голову. Из нагрудного кармана он достал визитку, плотную, кремовую, без единого логотипа. Только имя, оттиснутое строгим старомодным шрифтом.
Вадим Аркадьевич Ланской.
— Вадим Ланской, — представился он. — В жизни неинтересный человек из компании «Шторм», занимаюсь там скучными вещами и благотворительным фондом. Здесь просто читатель. И очень старый друг Нины Павловны, что важнее.
* * *
Реставрационная мастерская была белой, холодной и пахла клейстером. На длинном столе под лампой лежали на прокладках из микалентной бумаги расшитые тетрадные блоки, пожелтевшие и хрупкие, как осенние листья.
Любава натянула хлопковые перчатки с невыразимым облегчением. В перчатках она была в безопасности. В перчатках прошли её семь лет в архиве, и ни одна мёртвая не заговорила с ней из старого письма.
Первая страница была титульной. Каллиграфические буквы с завитушками: «Уставъ Семьи». Под ними, тушью, с любовной тщательностью того времени, когда никуда не торопились, было нарисовано дерево. То самое. Тонкий ствол, глубокие корни, и на каждой ветке вместо листа язычок пламени. Под корнями вилась надпись.
«Ветви горят, дабы корень жилъ вечно».
— Красиво, правда? — сказал Вадим Аркадьевич у неё за плечом. Он стоял на почтительном расстоянии, сложив руки за спиной. — И немного патетично. Время было такое. Купцы тогда обожали тайные общества. Уставы, символы, свечи. А на деле в основном помогали бедным и пили дорогую мадеру за разговорами о бессмертии души.
Любава перевернула страницу. Потом ещё одну. Пункты устава, старательные и скучные. «Семья едина, яко дерево». «Братья и сёстры блюдутъ тайну рода». «Во главе Семьи стоитъ Отецъ». Рисунки: свечи, расставленные кругом, фигуры в длинных одеждах, каменная чаша на высокой ножке, из которой поднималось белое, незакрашенное пламя.
А потом она дошла до списка.
«Ветви».
Имена шли столбиком, каждое с датой и короткой припиской. Как в амбарной книге. Или в каталоге коллекции.
«Григорій Соколовъ, 31 году, слышитъ ложь. Октябрь 1886».
«Марія Штейнъ, 24 летъ, чуетъ воду подъ землёю. Ноябрь 1886».
«Антонина Красовская, 19 летъ, видитъ цвета звуковъ. Декабрь 1886».
Любава не сразу поняла, почему в мастерской стало так тихо. Потом поняла: она перестала слышать собственное дыхание.
Антонина. Девушка из дневника. Та, что писала про синие скрипки и золотые виолончели, про то, что у маминого смеха цвет абрикоса. Та, что в последних записях стала бояться каких-то «добрых господ», которые стали бывать у их дома. Та, что в декабре 1886 года бесследно исчезла, и семья решила, что она сбежала в Италию с учителем музыки.
Она не сбежала. Она стала «ветвью».
— Воспитанники, — мягко сказал за спиной Вадим Аркадьевич. Он, видимо, принял её молчание за вопрос. — Так считают историки. Одарённые молодые люди из небогатых семей, которых Семья брала под опеку. Учёба, пансионы, иногда заграничные поездки. Италия, в частности, была в большой моде.
Италия. Любава медленно кивнула, не оборачиваясь. Потому что если бы обернулась, он увидел бы её лицо.
Нина Павловна отошла к окну ответить на звонок. Вадим Аркадьевич рассматривал что-то на дальней полке. И Любава сделала то, чего не делала никогда за всю свою архивную жизнь. Стянула перчатку с указательного пальца и коснулась старой бумаги. Там, где было написано имя Антонины.
Рваная, слабая, едва слышная нота. Как голос из очень старой пластинки.
Белый свет. Девичья рука запястьем вверх. Запах мёда и воска. А потом мир теряет цвет: скрипки перестают быть синими, мамин смех перестаёт быть абрикосовым. И голос, ласковый, довольный:
— Ещё одна.
Любава отдёрнула палец и натянула перчатку так быстро, что порвала шов. Руки тряслись. По щеке покатилась слеза, и она стёрла её плечом, отчаянно стараясь не уронить её на лист.
Ещё одна. Те же слова. Сто сорок лет назад и позавчера в переулке на Остоженке. Тот же голос? Она не знала. Голос из далёкого прошлого был слишком тихим, слишком истёртым. Конечно, не тот же. Люди не живут сто сорок лет. Просто слова. Просто так говорят в этой семье.
В этой Семье.
Она перевернула ещё несколько страниц, стараясь не смотреть на список. На последнем развороте была вклеена фотография на плотном картоне с тиснением. Мужчина в тёмном сюртуке сидел в кресле, положив руку на раскрытую книгу. Сухощавый, с аккуратной бородкой, со светлыми глазами, смотрящими в объектив с лёгкой насмешкой. Под фотографией была подпись:
«Основатель Семьи, купецъ первой гильдіи В. А. Ланской. 1887».
Любава медленно подняла глаза.
Вадим Аркадьевич стоял прямо перед ней по ту сторону стола и смотрел на фотографию. На его лице было выражение смущённого, немного виноватого веселья, как у человека, которого застали за разглядыванием детских фотографий.
— Да, — сказал он и рассмеялся, тихо и тепло. — Я знаю, что вы сейчас подумали. Мой прапрадед. Тёзка. В нашей семье первенцев всегда называли Вадимами, такая вот скучная традиция. А бородка, как видите, тоже передаётся по наследству. Моя жена говорила, что это не генетика, а отсутствие фантазии. — Он пожал плечами. — Поэтому фонд и оплачивает реставрацию. Неловко, когда прапрадед рассыпается на части. Даже если он был, говорят, немного мистиком.
Любава смотрела на него, потом на фотографию, потом снова на него. Похожи. Конечно, похожи, если прапрадед. И всё же что-то мешало ей, как камешек в туфле, и она не могла понять что.
Потом поняла. На старой фотографии рука купца лежала на книге, и на мизинце у него тускло светлело маленькое пятнышко. Камень в перстне.
Фамильные перстни тоже передаются по наследству, сказала она себе. И уже тогда ей показалось, что она слишком много себе сегодня говорит.
* * *
Пятнадцать минут превратились в сорок. Нина Павловна делала вид, что не замечает, а Вадим Аркадьевич сам переворачивал для Любавы страницы кончиком костяного ножа, и делал это ловко, как человек, который всю жизнь имел дело со старой бумагой. Он разрешил ей сфотографировать устав и списки. На предпоследней странице нашлась ещё одна колонка имён, под заголовком «Братья»: купец Третьяковский, фабрикант Морозовъ, доктор Мерц, банкир Н. Стрельцовъ. Любава сфотографировала и их, не зная зачем. Имена ничего ей не говорили.
— Семья распалась в тысяча восемьсот восемьдесят девятом, — сказал Вадим Аркадьевич, когда она закончила. Он смотрел на список ветвей, и лицо у него было усталым. — После какого-то скандала, о котором в нашей семье не любили вспоминать. Знаете, Любава Сергеевна… если вы когда-нибудь узнаете, что стало с этими молодыми людьми, расскажите мне. Даже если правда плохая. Особенно если плохая. Мне бы не хотелось до конца жизни оплачивать реставрацию чудовища и не знать об этом.
И Любава, которая никогда никому ничего не обещала сразу, кивнула.
В читальном зале её ждал Марк.
Он сидел за крайним столом с какой-то книгой и поднялся, едва она показалась в дверях. Серый твид, жилет, цепочка часов. В зелёном свете библиотечных ламп он выглядел так, будто вышел из того же столетия, что и рукопись.
— Шеф решил, что теперь по одному никто не ходит, — сказал он вместо приветствия. — Я был рядом. Алекс спорит с монастырём, Злата с таможней. Так что выпал я.
Он сказал это так, будто вытянул короткую спичку. Любава смутилась и сразу же рассердилась на себя за то, что смутилась.
— А вы, видимо, тот самый коллега, — любезно сказал Вадим Аркадьевич, выходя вслед за ней. — О котором Любава Сергеевна, впрочем, ни слова не сказала. Вадим Ланской.
— Марк Островский.
Они пожали друг другу руки. Коротко, вежливо, по-мужски. Потом Вадим Аркадьевич повернулся к Любаве, взял её руку и, к её полному изумлению, чуть наклонился и коснулся губами воздуха над её пальцами. Так целовали руки в тех самых романах, что лежали у неё в сумке.
Над их головами мигнула зелёная лампа. Потом соседняя. Кто-то из читателей недовольно цокнул языком.
— Проводка, — вздохнула издалека Нина Павловна. — Сто лет обещают поменять.
Вадим Аркадьевич посмотрел на лампу, потом на Марка, и в его светлых глазах снова мелькнула та самая ненавязчивая насмешка.
— Ваш коллега смотрит на меня так, будто вычисляет траекторию, — сказал он.
— Профессиональная привычка, — ровно ответил Марк. — Прошу прощения.
В машине он молчал до Большого Устьинского моста. Потом спросил, не поворачивая головы:
— Ты ему веришь?
Любава честно подумала. О руке над старой книгой. О жене, которая каждую зиму плакала в одном и том же месте.
— Ему было больно говорить о жене, — сказала она. — Это нельзя сыграть.
Марк долго ничего не отвечал. Потом сказал тихо, почти нехотя:
— Можно. Если боль настоящая, а слова нет.
Он не спорил и ничего не доказывал. Но Любава ещё несколько минут смотрела на его руки на руле и думала, что это было сказано не про Вадима Аркадьевича. Или не только про него.
* * *
Ночью она не спала.
На кухне горела только лампа над столом, на ноутбуке были открыты фотографии дневника Антонины, сделанные ещё весной. Любава знала каждую страницу. И всё же сегодня читала их иначе, потому что сегодня знала, чем всё кончилось.
На предпоследней странице была строчка, которую весной она не смогла разобрать. Чернила там расплылись, словно на них упала капля. Она пометила её в заключении как «нечитаемое». Теперь она увеличила снимок, поиграла с контрастом, наклонилась к экрану.
И прочла.
«Они говорятъ, что Отецъ не стареетъ. Что прадедъ мой виделъ его молодымъ, и сейчасъ онъ тотъ же. Господи, что за глупость. Но почему же мнѣ так страшно?»
Любава откинулась на спинку стула.
Легенда. Конечно, легенда. Тайные общества обожали легенды о бессмертных основателях. Так сказал бы любой историк. Так сказал бы Вадим Аркадьевич, если бы она ему показала, и добавил бы что-нибудь смешное про бородку.
Она закрыла ноутбук. На краю стола лежала кремовая визитка без логотипа. Любава посмотрела на неё, подумала немного и убрала в «Джейн Эйр», между страниц, как закладку.
За окном горел белый фонарь. Ровно, терпеливо, не мигая.
Глава 5
Гремлины
— Они продают её за шесть тысяч! — Алекс влетел в комнату с камином так, что дверь ударилась о стеллаж. — Шесть! Одну свечу! А её себестоимость, если считать воск, фитиль и честный труд трёх пожилых монахинь, в лучшем случае двести рублей! Я сидел там сорок минут и пил чай с сестрой Евпраксией. Сестра Евпраксия прекрасная женщина, и она спросила, не хочу ли я заказать свечу. За шесть тысяч. Я едва не умер.
— И всё? — спросила Злата, не отрываясь от зеркальца. Она красила губы и делала это, как заметила Любава, не глядя в зеркало дольше одной секунды. — Мы теперь знаем, что в Москве можно купить очень дорогую свечку. Дорогой, это не новость. У меня дома есть свеча за двенадцать.
— За двенадцать… — Алекс задохнулся. — Я даже не буду спрашивать. Нет, не всё! — Он развернулся к доске и ткнул в неё колпачком ручки, как указкой. — Мастерская в Замоскворечье, при подворье. Белые свечи делают на заказ, в год штук двести, не больше. И почти все двести уже десять лет забирает один и тот же заказчик. Анонимный. Платит наличными, вперёд, в конверте. По четвергам, в одиннадцать вечера, приезжает курьер и забирает коробку. Сестра Евпраксия думает, что это какой-то богатый и очень благочестивый человек. Думает и молится за него.
В комнате стало тихо. Даже Злата опустила помаду.
— Сегодня четверг, — сказал Марк от стены.
— Сегодня четверг, — с торжеством подтвердил Алекс. — И нет, я не заказал свечу. Хотя из принципа очень хотелось.
Шеф снял очки и неторопливо протёр их. Все в комнате знали, что это значит. Даже Любава уже знала.
— Никаких задержаний, — сказал он мягко. — Никаких разговоров. Просто смотрим, кто приедет, и едем следом. Две машины. Алекс со Златой. Марк… — он на секунду запнулся, и Любаве показалось, что он посмотрел на Марка немного иначе, чем обычно, — Марк с Любавой Сергеевной. Если курьер что-то тронет или уронит, нам понадобится её дар. А ей, — он встретился с Любавой взглядом, — понадобится человек, который сможет её вернуть.
Злата со щелчком закрыла помаду.
— Гениально, Герман Андреевич, — сказала она. — Абсолютно гениально. Я всегда говорила, что ваши планы самые продуманные в этом городе.
И только Любава, кажется, заметила, как Алекс закатил глаза так выразительно, что их почти не стало видно.
* * *
Переулок в Замоскворечье был таким узким, что дома по обе его стороны, казалось, вот-вот наклонятся друг к другу и зашепчутся. В его конце темнели старые ворота подворья, над ними тускло светилась иконка в стеклянном коробе. Напротив ворот стояли два фонаря, один старый, жёлтый, другой новый, белый. Их свет сходился на мокрой брусчатке и не смешивался.
Чёрная машина Марка стояла у обочины с выключенными фарами. В салоне было темно, тепло и пахло чаем из термоса. Термос Марк молча поставил между сиденьями в самом начале. А когда она в первый раз поёжилась, так же молча повернул крутилку, и из-под панели с её стороны потянуло тёплым воздухом.
Рация затрещала.
— У нас тут двадцать два сорок пять, — сообщил Алекс из динамика, и даже через шипение было слышно, что он жуёт. — И салон в нашей машине пахнет пионами так, что у меня слезятся глаза. Приём.
— Алекс, дорогой, это твои ириски пахнут так, что у меня слипаются зубы, — ласково отозвалась Злата. — Приём.
Любава фыркнула и тут же смутилась, потому что Марк повернул к ней голову. В темноте его лицо было почти не разглядеть, только светлые глаза и чуть дрогнувший уголок губ.
— Они всегда так? — шёпотом спросила она.
— Всегда. Шеф говорит, что так они не сходят с ума. Я думаю, так они друг другу говорят, что живы.
Любава подумала, что это, наверное, самое длинное, что он сказал ей за все эти дни не по делу.
Белый фонарь напротив мигнул.
Потом ещё раз. Потом жёлтый, старый, как будто за компанию. На секунду переулок погрузился в темноту, и только иконка над воротами теплилась в ней, как уголёк. Потом оба фонаря зажглись снова как ни в чём не бывало.
Рация затрещала снова.
— Островский, у тебя опять фонарь моргает, — сказал Алекс с нескрываемым удовольствием. — Даже два. Совпадение? Не думаю. Приём.
Марк выключил рацию. Не резко, просто нажал кнопку и положил её обратно на панель.
— Почему он всё время это говорит? — спросила Любава. — Про фонари. И про лампу в офисе. И про то, что это не совпадение.
Марк помолчал. Потом посмотрел на фонарь тем самым быстрым, почти виноватым взглядом, который Любава уже видела в первое утро.
— Потому что это не совпадение, — сказал он. — Со мной так бывает. Техника рядом со мной иногда сходит с ума. Лампы, телефоны, камеры. Алекс называет это гремлинами.
— Как в фильме?
Уголок его губ снова дрогнул.
— Как в фильме. Только без милых ушастых зверьков. У меня на полке стоит один, ты, наверное, видела. Алекс его подарил. Из вредности. А я оставил. Тоже из вредности.
— А отчего это бывает?
Он ответил не сразу.
— Когда я волнуюсь, — сказал он наконец. Так ровно, что это прозвучало почти как шутка.
Любава посмотрела на фонарь, потом на него.
— А сейчас ты волнуешься?
— Сейчас засада, — сказал Марк и снова стал смотреть на ворота.
Это был честный ответ, подумала Любава. На засаде нужно волноваться. Она бы и сама волновалась, если бы не было так тепло и не пахло чаем.
Они долго молчали. Молчание не было неловким, и это удивило Любаву больше всего. С людьми она обычно заполняла паузы извинениями. С ним паузы можно было не заполнять.
Над крышами разошлись тучи, и в узкой полосе неба между домами зажглась одна яркая желтоватая звезда.
— Капелла, — сказал Марк, не поднимая глаз. Он, наверное, увидел её в отражении на лобовом стекле. — В октябре её видно раньше всех. Свет от неё идёт сорок два года. То есть сейчас мы видим её такой, какой она была, когда тебя ещё не было на свете.
— А тебя?
— И меня тоже. — Он помолчал. — Иногда я думаю, что ты делаешь то же самое. Видишь свет, который дошёл до тебя от тех, кого уже нет. И самое странное, что никто из нас не считает звёзды мёртвыми. Мы говорим «звезда светит». Не «светила».
Любава смотрела на желтоватую звезду над переулком и чувствовала, как у неё щиплет глаза. Никто и никогда не говорил ей о её даре так, будто в нём есть что-то кроме боли.
— У меня для тебя загадка, — сказал вдруг Марк, и в его голосе появилось что-то новое, почти мальчишеское. — Отец загадывал её мне, когда мне было семь. Я думал над ней два года и так и не ответил. Хочешь?
Любава кивнула.
— Что становится больше, если его отдавать?
Она начала думать честно, как думала всегда, когда ей задавали вопрос. Яма? Нет, яма становится больше, когда её копают, а не когда отдают. Долг? Долг становится меньше. Знание? Знание не уменьшается, но и не растёт…
— Я не знаю, — призналась она наконец.
— Я тоже не знал. — Он пожал плечами. — Подумай. Время есть. Хотя бы до конца засады.
— А ты скажешь ответ, если я не додумаюсь?
Марк покачал головой, и в темноте её вдруг ослепила мысль, что он улыбается.
— Нет. Ответ на эту загадку нельзя сказать. Его можно только понять.
Над их головами белый фонарь едва заметно дрогнул и снова засветился ровно. Любава не заметила. Она смотрела на звезду.
* * *
В двадцать три ноль два в переулок въехал серый фургон.
Ничего особенного. Такие фургоны возят по Москве цветы, хлеб, стиральные машины и чужие покупки, и никто никогда на них не смотрит. Ни надписей, ни логотипа, свежие брызги грязи на боку. Из кабины вылез парень в тёмной куртке с капюшоном, потянулся, зевнул и постучал в ворота.
И как только он вышел из машины, Марк изменился.
Любава не могла бы сказать, что именно произошло. Он не пошевелился, не пересел. Но воздух в машине стал другим, собранным и тугим, как тетива на луке. Он смотрел на курьера, не мигая, и Любаве показалось, что он смотрит не на то, где курьер есть, а на то, где он будет через секунду.
Калитка в воротах открылась. Пожилая монахиня в чёрном, наверное, та самая сестра Евпраксия, передала курьеру плоскую картонную коробку, перекрестила его и затворила калитку. Парень снова зевнул, сунул коробку на пассажирское сиденье и сел за руль.
Марк снова включил рацию.
— Идём, — сказал он. Одно слово, без «приёма».
Они вели фургон полчаса. Набережные, мосты, Садовое, снова набережные. Марк держался то в трёх машинах позади, то в двух, а иногда, на пустых участках, сворачивал в переулок и выезжал снова через квартал, и фургон каждый раз оказывался ровно впереди. Любава сначала пыталась понять, как он это делает, а потом перестала и просто держалась за ручку над дверью.
У Павелецкой фургон нырнул под шлагбаум подземной парковки бизнес-центра. Стекло, бетон, сорок этажей офисов, сто сорок табличек на входе. Шлагбаум опустился сразу за ним.
— Пропуска нет, — сказал Марк сквозь зубы, и все лампы над въездом разом мигнули.
Шлагбаум вздрогнул и с жалобным скрипом пополз вверх.
Любава посмотрела на него. Марк посмотрел на шлагбаум, и в его глазах промелькнуло что-то очень похожее на неловкость.
— Совпадение, — сказал он и нажал на газ.
Парковка была низкой, серой и почти пустой. Гулко гудела вентиляция. Серый фургон стоял у дальней стены, рядом с лифтами. Дверь кабины была открыта. Коробки на сиденье не было. Курьера тоже.
За спиной взвизгнули шины. Машина Алекса влетела на парковку следом и остановилась так резко, что Злата на пассажирском сиденье сделала выразительный кивок и сказала что-то, что леди не говорят.
— Лифты, — бросил Марк в рацию, уже выскакивая из машины. — Злата, зеркало фургона. Боголюбова, ты со мной. Никуда не отходи.
Двери обоих лифтов были закрыты. Один стоял на парковке. Другой, судя по табло, медленно поднимался. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Злата уже стояла у фургона, склонившись к боковому зеркалу. Алекс держал её за локоть, неуклюже и осторожно, и впервые на памяти Любавы ничего не говорил.
— Он не один, — сказала Злата низким ровным голосом, не отрываясь от зеркала. — Тут его ждали. Высокий. Пальто. — Её губы чуть дрогнули. — Без лица. Курьер отдал ему коробку и получил конверт. Они зашли в лифт вместе. Минуту назад. Меньше.
Лифт на табло остановился на двадцать втором. Постоял. И поехал вниз.
Марк шагнул вперёд, чуть заслоняя Любаву плечом. Не оборачиваясь, не говоря ни слова. Правая рука его легла на полу пиджака, и Любава вдруг поняла, что там, под пиджаком, у него кобура.
Девять. Восемь. Семь.
Двери раскрылись с мягким звонком.
В лифте никого не было. Только зеркальная стена, в которой отразились четверо напуганных людей, и слабый, едва уловимый запах мёда.
* * *
На двадцать второй этаж поднялись Марк и Алекс. Любаву со Златой Марк оставил в машине Алекса с запертыми дверями, и по тону, которым он это сказал, было понятно, что спорить бесполезно. Злата спорить и не стала. Она сидела с закрытыми глазами, прижав пальцы к вискам, и дышала медленно и счётно, как дышат при сильной боли.
— Каждый раз думаю, что привыкну, — сказала она, не открывая глаз. — И каждый раз не привыкаю. Солнце, если ты когда-нибудь увидишь меня без консилера после такой ночи, сделай вид, что не узнала.
— Ты очень красивая, — честно сказала Любава. — С консилером и без.
Злата открыла один глаз, посмотрела на неё долго и странно, а потом тихо засмеялась.
— Какая же ты неправильная, — сказала она с непонятной нежностью. — Никогда не меняйся, слышишь?
Мужчины вернулись через двадцать минут. Алекс был красный, взъерошенный и необычно молчаливый. Марк шёл чуть позади, и лицо у него было спокойным. Слишком спокойным.
— Двадцать второй, — сказал Алекс, садясь за руль. — Коворкинг. Закрыт с восьми вечера. Охранник в вестибюле никого не видел, камеры на этаже с десяти вечера не работают, «профилактика». На лестнице хлопнула дверь, мы побежали, а там… — Он махнул рукой. — Там пожарный выход на улицу. И дождь. И никого.
Марк ничего не сказал. Он открыл дверь со стороны Любавы и подождал, пока она выйдет. До его машины было метров двадцать по пустой серой парковке, и они прошли их молча. Он шёл в полушаге впереди, так, чтобы её плечо всегда было чуть позади его.
И остановился.
На лобовом стекле чёрной машины, прямо перед пассажирским сиденьем, белел рисунок.
Маленькое, с ладонь, дерево. Тонкий ствол. Глубокие корни. И на каждой ветке вместо листа крошечный восковой язычок пламени. Воск ещё не до конца застыл и чуть поблёскивал в сером свете парковки. От него пахло мёдом.
Нарисовано было не в середине стекла и не перед водителем. Нарисовано было там, где она сидела весь вечер. Ровно на высоте её лица.
Любава не успела испугаться. Она успела только подумать, что янтарный кулон на её шее вдруг стал горячим, почти обжигающим, как никогда раньше.
А потом над ними лопнула лампа.
За ней следующая. И следующая. Одна за другой, с сухим стеклянным хлопком, вдоль всего ряда, до самой дальней стены, и на парковку осыпался мелкий блестящий дождь. Взвыла сигнализация чьей-то машины и тут же захлебнулась. Стало темно. Только над дверью на лестницу тускло горела зелёная табличка аварийного выхода.
В её свете Любава увидела лицо Марка.
Она никогда не видела его таким и потом не могла подобрать слов. В нём не осталось ни вежливости, ни сдержанности, ни того невозмутимого спокойствия, которое он носил, как свои костюмы-тройки. Осталось что-то голое, яростное и очень молодое. Так смотрят на того, кто тронул то, что трогать нельзя.
Это длилось одну секунду. Потом он закрыл глаза, вдохнул и выдохнул, и когда открыл их, того человека уже не было. Был снова Марк Островский в сером твиде, и только пальцы его правой руки, лежавшей на крыше машины, всё ещё чуть дрожали.
Из темноты подошёл Алекс, посвечивая себе телефоном. За ним Злата. Алекс посмотрел на стекло, на Марка, на осколки под ногами. Он не сказал ни слова про совпадения. Вместо этого он протянул руку и коснулся воска кончиком пальца.
Помолчал. И сказал тихо, совсем не своим голосом:
— Это не угроза.
— А что? — хрипло спросил Марк.
Алекс посмотрел на Любаву, и в темноте его тёмные глаза блестели слишком ярко.
— Это ценник, — сказал он. — Так помечают лот, который уже кому-то обещан.
Глава 6
Гадалка
— Она будет жить у меня, — сказала Злата.
Сказала так, будто сообщала погоду. Она стояла посреди кабинета Шефа в бежевом пальто, с ключами от машины в руке, и вид у неё был такой, словно вопрос уже решён, и она только из вежливости оповещает остальных.
— Я… — начала Любава.
— У меня консьерж, сигнализация и три замка на двери, — перебила Злата, загибая пальцы с кольцами. — Плюс кофемашина, которая делает латте с корицей, да, солнце, я знаю, какой ты пьёшь. Плюс гостевая спальня, в которой никто не спал с тех пор, как я выгнала второго мужа. А у тебя, насколько я понимаю, хрущёвка на первом этаже и фонарь прямо под окном.
Любава замолчала. Она не рассказывала Злате про фонарь. Никому не рассказывала.
— Я видела его в стекле твоего телефона, — просто пояснила Злата, перехватив её взгляд. — Ты вчера положила его на стол экраном вверх. Не сердись. Я не нарочно. Зеркала сами показывают, а я не всегда успеваю отвернуться.
Шеф сидел за столом и смотрел на фотографию лобового стекла с белым деревом. Он смотрел на неё уже минут десять, и за эти десять минут ни разу не потянулся к конфетам.
— Злата права, — сказал он наконец. — Одна ты больше не ночуешь, Любава Сергеевна. И одна не ходи. Никуда. Даже за кофе.
— Я могу её возить, — сказал Марк от стены. Ровно, деловито, как предлагают сделать отчёт.
Злата посмотрела на него через плечо, и что-то в её лице на секунду стало очень внимательным.
— Утром и вечером, — сказала она. — А ночью, дорогой, у тебя своя жизнь. С розами.
Марк ничего не ответил. Только настольная лампа на столе Шефа едва слышно загудела.
Любава не поняла, при чём тут розы, и тут же поняла. Пальто с чужими духами. Ужин в восемь. Диана. Она опустила глаза и стала очень внимательно изучать свои руки.
— Спасибо, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я не хочу никого стеснять.
— Солнце. — Злата подошла и присела на подлокотник её кресла, обдав пионами. — Ты меня не стесняешь. Ты меня спасаешь от вечеров в одиночестве с бутылкой вина и сериалом про богатых домохозяек. Это я должна говорить спасибо.
И она сказала это так легко, так точно и так вовремя, что Любава в который раз почувствовала тихий укол зависти. Не злой. Просто тоски по тому, чтобы уметь так же: находить слова, после которых людям становится легче.
Телефон Шефа зазвонил в десять минут десятого.
Он слушал долго, не перебивая. Потом снял очки и положил их на стол, и никто в комнате уже не спрашивал, что случилось.
— Арбат, — сказал он. — Третья.
* * *
Старый Арбат в десять утра буднего дня походил на театр до начала спектакля. Ставни сувенирных лавок ещё закрыты, художники не расставили мольберты, и мокрая брусчатка лоснилась пустотой, как сцена без актёров. Только полицейская лента поперёк улицы да несколько ранних туристов с телефонами наготове напоминали, что спектакль уже идёт.
Анна Вересаева сидела под аркой старого дома, за складным столиком, накрытым тёмно-синим бархатом со звёздами. Она была закутана в огромную цветастую шаль, чёрные кудри выбились из-под вязаной шапки, и со стороны казалось, что она просто задремала, дожидаясь первого клиента. Голова чуть склонена набок, руки лежат на столе. Левая ладонью вверх.
И белое дерево на запястье.
Ей было двадцать шесть. Любава знала это из сообщения Шефа, но теперь, смотря на неё, не могла в это поверить. Двадцать шесть лет не может быть концом. Двадцать шесть лет — это только начало того, чтобы разобраться, чего ты хочешь.
— Ничего не трогали, — сказал Дубровин вместо приветствия. Вид у него был серый и невыспавшийся. — Вообще ничего. Потому что… — Он запнулся и, к изумлению Любавы, смутился. — Да сами смотрите.
На бархате перед Анной лежали карты. Не в беспорядке, как бывает, когда человеку становится плохо, а ровным крестом, тщательно и осмысленно разложенным. Башня. Смерть. Колесо фортуны. Девятка мечей. В центре креста была пустая клетка.
А в стороне, у самого края стола, лежала одна карта рубашкой вверх. На рубашке кто-то написал карандашом, крупно, неровно, будто торопился или писал в темноте:
«Той, что слышит мёртвых. Не трогайте, пока она не придёт».
Любава почувствовала, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с октябрём.
— Я в эту ерунду не верю, — сварливо сказал Дубровин у неё за спиной. — Но трогать не стал. Мало ли.
Марк стоял рядом, и Любава чувствовала его взгляд на своём лице, не поворачиваясь. Он ничего не сказал. Не сказал «не надо» или «подожди». Он просто ждал, что она решит, и от этого она вдруг почувствовала себя взрослой.
Она сняла перчатку и перевернула карту.
Луна. Бледный диск в тёмном небе, две башни, дорога между ними и тёмная вода, из которой кто-то выползает на берег. А поперёк рисунка, тем же неровным карандашным почерком, было написано:
«Не ходи одна. Они знают твоё имя. Когда станет совсем темно, держись за того, рядом с кем гаснет свет».
Любава перечитала строчку дважды. Потом трижды. Слова не менялись.
В первую секунду она не поняла. А потом посмотрела на белый фонарь у арки, и тот, словно почувствовав её взгляд, едва заметно дрогнул. Нет, не от её взгляда. Фонарь стоял в двух шагах от Марка.
Она быстро сунула карту в сумку. Рука дрожала. Марк не спросил, что там написано, и она была ему за это бесконечно благодарна, потому что не смогла бы ответить.
* * *
Шеф приехал сам. Это было необычно: он почти никогда не ездил на места. Он стоял чуть поодаль, сунув руки в карманы светлого пальто, и в сером утреннем свете его затемнённые очки казались совсем чёрными.
— Я хочу попробовать, — сказала Любава. И сама поразилась тому, как твёрдо прозвучал её голос. — Она знала, что я приду. Значит, она хотела что-то сказать.
Шеф долго смотрел на неё. Потом кивнул Марку.
Пальцы Марка легли на её запястье. Любава коснулась руки Анны, всего одним пальцем, осторожно, как касаются спящего, чтобы не разбудить.
И её не затянуло. Её сбросило.
Девочка лет пяти сидит на подоконнике и говорит маме: «Сейчас позвонит бабуля». И телефон звонит.
Школьный спортзал. Женщина в белом халате кладёт перед ней карточку рубашкой вверх. «Что там нарисовано?» — «Красный домик». Галочка в бланке.
Арбат в июле, жара, смех, чужие ладони. Ей платят за фокусы и не знают, что фокусов нет. Ей не обидно. Ей просто скучно знать всё заранее.
А потом вчерашний вечер. Она раскладывает карты для себя, чтобы успокоиться, и не успокаивается. Она знает. Она всегда знает. Она пишет карандашом на карте несколько слов для девушки с серо-зелёными глазами, которую никогда не видела и никогда не увидит. И потому, что знает, не уходит. Уйти бесполезно. А так хотя бы карта окажется в нужных руках.
И в эту секунду, на самом краю, свет меняется.
И Любава вдруг поняла, что видит не прошлое.
Снег. Метель такая, что не видно неба. Стеклянная стена на огромной высоте, и внизу, где-то далеко, город, весь город в белых огнях. Каменная чаша. В ней пламя, белое, без дыма. Люди, лежащие кругом, как спящие. И чей-то голос, сорванный, в котором нет ничего, кроме страха, кричит одно и то же слово.
«Любава!»
Не «Любава Сергеевна». Не «Боголюбова». Не «солнце». Просто имя, выкрикнутое так, будто им можно удержать человека на краю пропасти. Она не узнаёт голос. Метель слишком громкая.
А потом будущее сомкнулось, и её швырнуло обратно, во вчерашний вечер, в темноту под аркой.
Белый свет. Шаги. Запах мёда. Анна даже не поднимает глаз. Она сама кладёт руку на стол запястьем вверх, как кладут перед врачом.
— Тише, — говорит голос. — Не бойся. Сейчас станет тепло.
— Я не боюсь, — говорит Анна. И лжёт, потому что боится до тошноты. — Вы собираете наш огонь. Я знаю. Но последнюю вы не удержите.
Капля воска. Ещё одна. Тепло. И спокойный ответ из света:
— Третья.
И тут началось страшное.
Обычно в этот момент всё заканчивалось. Чужая смерть обрывалась, как плёнка, и Любаву выбрасывало наружу. Но Анна была не такой, как остальные. Анна всю жизнь смотрела вперёд, и теперь её последний взгляд тянул Любаву туда же, вперёд, в ту самую метель, в белый огонь, в темноту после него. И там было так тихо и так тепло.
Где-то далеко, в другом мире, что-то сжимало её запястье. Сначала крепко, потом крепче. Потом пришёл голос.
— Боголюбова. Боголюбова, слышишь меня?
Она слышала. И ей было всё равно.
— Любава Сергеевна. — Голос дрогнул. Низкий, ровный голос, который никогда не дрожал. — Капелла светит. Помнишь? Не светила. Светит. Ты ещё не разгадала загадку. Тебе нельзя туда, пока ты не разгадала загадку.
Загадка. Что становится больше, если его отдавать. Мысль была нелепой, детской и совершенно неуместной здесь, в белой тишине. И именно поэтому она зацепилась за неё, как за ветку над обрывом. Она ведь так не любила недоделанных дел.
Белый свет дрогнул. Но не отпустил.
И тогда на её плечо легла другая рука. Широкая, тёплая, неторопливая. От неё по телу полилось спокойствие, и белая тишина вдруг показалась не тёплой, а ледяной, не доброй, а жадной. Кто-то забирал из неё эту тишину, как забирают из рук ребёнка осколок стекла.
Любава вдохнула.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.