
Глава первая. Нота
Утром Китеж охрип.
Варя услышала это первой. Она висела на страховке под сто семнадцатой ячейкой, правую перчатку сунула за ремень и стучала в плёнку над головой голой костяшкой среднего пальца. Ячейка отозвалась низким долгим тоном, тем самым, которым отзывалась ей с тех пор, как Варя вышла на верёвки. Только сегодня тон лёг ниже. На волос, но ниже. Рядом, на соседней верёвке, висел Гриша и вполголоса пел про реку.
Двадцать второй сектор днища нависал над ними пологим потолком, жёлтым от света снизу. Свет здесь всегда шёл снизу, от облака, и тени росли вверх: Варина тень лежала на плёнке у самой руки и стучала вместе с ней. Под ногами, далеко внизу, тянулись решётки радиаторов. От них поднимался жар, и в костюме было душно, как в шкафу, который забыли открыть. Охлаждение шуршало у затылка и не справлялось. Кислотный туман садился на стекло маски мелкой росой. Дышать снаружи было нечем: вокруг была одна углекислота. Город летел вместе с ветром, поэтому снаружи стояла тишина, и в ней слышно было, как Гриша набирает воздух между строчками. Тёмная кончилась в шесть утра, а в восемь они вышли, как выходили всегда в первый день светлой: посмотреть, что ночь сделала с оболочкой.
Китеж висел в облаках Венеры: шар в семьсот метров поперёк, а в нём и под ним — весь город. Кожа у шара была двойная: две плёнки в метре одна от другой. Промежуток между ними делили на ячейки, двадцать на двадцать метров. Днище, под которым они висели, тоже было ячейками, по сто шестьдесят на сектор, и свои Варя знала наперечёт.
Варя постучала ещё раз и наклонила голову к оболочке, как к двери, за которой кто-то ходит.
— Гриша, помолчи, — сказала она.
Гриша замолчал посреди реки. Ячейка ответила снова, и снова ниже.
— Слышишь? — спросила Варя.
— Поёт, — сказал Гриша. — Хорошо поёт, как всегда.
— Не как всегда. Ниже.
— Насколько ниже?
— На волос.
— Варь, — сказал Гриша, — у меня уши не на волос. У меня уши на ладонь.
— Ладонью и слушай, — сказала Варя. — Приложи.
Гриша приложил ладонь в перчатке к плёнке и подождал.
— Гудит, — сказал он. — Гудит и гудит. Как всегда гудит.
Это была их старая шутка. Гриша слышал хуже всех в бригаде и потому пел ячейкам: говорил, что от песни они добреют. Варя слышала лучше всех и не пела никогда.
Сто семнадцатая была первой ячейкой, которую Варя простучала сама, в восемнадцать лет, в первую свою смену. Старик, который её учил, велел слушать одну и ту же ячейку, пока нота не встанет в ухе, как гвоздь в доске. Ячейку, говорил он, держит тугой газ: стукнешь — плёнка отзовётся нотой, и по ноте слышно, туго ли ячейке и чем она полна. Здоровая поёт. С дырой свистит. Обмякшая глохнет. Нота встала. С тех пор по сто семнадцатой Варя каждое утро сверяла слух, как другие сверяют часы. Может, нота сползала и раньше, по чуть-чуть, так, что не ухватишь. А сегодня сползла настолько, что стало слышно.
Она глянула на браслет. Браслет был у каждого в городе: часы, письма, Голос, а у латальщиков ещё и жар снаружи. Узкая полоска на левом запястье показывала: эшелон пятьдесят три и шесть, снаружи плюс сорок три. Эшелоном звали высоту города: столько километров было под ним до поверхности. Двадцать лет в светлую там стояло пятьдесят четыре и два. Девять дней назад город пошёл вниз и так и не вернулся. Сегодня он висел на шестьсот метров ниже положенного.
— Сколько там? — спросил Гриша, не глядя на свой браслет.
— Три и шесть.
— Хоть бы на десяточку поднялся, — сказал Гриша. — Для порядку.
— Ищем течь, — сказала Варя.
— Ищем, — согласился Гриша. — Щас, только верёвку перекину.
— Ты на тот край. Слушай шов. Свистнет — скажешь.
— Если услышу.
— Свист и ты услышишь.
Течь Варя нашла бы и с закрытыми глазами. Течь свистела всегда: газ уходил сквозь дыру тонкой струйкой, и тонкий злой свист было слышно за полсектора. Край у ячейки был длинный, двадцать метров шва с каждой стороны, и они пошли навстречу друг другу, каждый вдоль своего. Варя перехватывалась за кольца, приваренные к сварному шву, и стучала на каждом хвате. Гриша стучал кулаком в перчатке и пел.
— Поёт? — спросила Варя.
— Поёт. Свиста нет.
— Теперь угол.
Гриша стукнул в угол и застыл, приоткрыв рот.
— Поёт, — сказал он.
— Латка у тебя под рукой. Слушай вокруг неё.
— Вокруг неё тоже поёт, — сказал Гриша. — Варь, она вся поёт. Здоровая она у тебя.
— Не говори под руку. Свист тихий бывает.
— Я тихо и не говорю. Я пою.
— Вот и не пой, — сказала Варя. — Пока я слушаю, не пой.
— Это бабушкина, про реку, — сказал Гриша. — Бабушка говорила, там, откуда она прилетела, на Тяжёлой, вода сама течёт, прямо по земле. Никто её не качает и никто не взвешивает.
— Врала.
— Может, и врала. Зато красиво.
— Здесь бы твоя река до низу не долетела. Выкипела бы на полдороге.
— Потому бабушка про неё только и пела, — Гриша перехватил верёвку. — Здесь бы ей никто не поверил.
Тяжёлой в Китеже звали Землю, откуда прилетели строители: там всё весило больше. Здесь, на Венере, тело весило девять десятых земного, а вода текла только по трубам.
Гриша замолчал и стал стучать молча, что для него было труднее любой работы.
Варя дошла до своего угла и простучала его не раз, с паузами, наклоняя голову то так, то этак. Послушала и старую латку у края. Свиста не было нигде. Ячейка не свистела и не глохла, как глохнет обмякшая. Она пела, только ниже.
— Жара ноту поднимает, — сказала Варя. — Снаружи сорок три. Ей бы выше петь, а она ниже поёт.
— И что это значит?
— Газ в ней тяжёлый.
— А с чего бы ему тяжёлым быть?
— Вот и я думаю, — сказала Варя.
Гриша обдумал это медленно, как обдумывал всё на свете. Он был большой и спокойный и висел на верёвке, как в гамаке.
— Простудила ты её, Варь, — сказал он. — Голой рукой стучишь. Вот она и охрипла.
— Без перчатки слышнее.
— А ей холодно.
Стучать голой рукой запрещалось: туман снаружи был с каплями серной кислоты и разъедал кожу. На костяшке среднего пальца у Вари давно сидела мозоль в мелких кислотных пятнышках. Каждый новый старший смены говорил ей про перчатку, Варя кивала и снимала перчатку снова.
— Дай-ка я, — сказал Гриша.
Он подтянулся, стукнул в плёнку и, пока ячейка гудела, взял её ноту голосом, низко, в грудь. Сначала взял чуть выше, потом съехал вниз, к ячейке, и они загудели вместе. Плёнка под Вариной ладонью мелко задрожала, как кожа на барабане.
— Так? — спросил Гриша.
— Так она поёт сейчас, — сказала Варя. — А как ты сначала взял, так она пела раньше.
— Это не я съехал, — сказал Гриша. — Это она меня за собой утянула.
У края сто семнадцатой сидели две старые латки, серые, в разводах от тумана. Варя нажала пальцем на ближнюю. Клей под плёнкой подался, как тёплая смола, и нехотя вернулся на место. Над радиаторами оболочка была горячее, чем вокруг, и старый клей здесь размяк первым.
— Мягкая, — сказала Варя.
— Жарко ей, — сказал Гриша. — Мне тоже.
— Старый клей с плюс сорока трёх мягкий. А над радиаторами ещё жарче.
— А город ниже, — Гриша глянул вниз. — Значит, и снаружи жарче?
— Ниже — жарче. Всегда так. Чем ближе к низу, тем ближе к пеклу.
— Этим латкам сколько лет?
— Больше, чем мне.
— Ты тоже ещё держишься, — сказал Гриша.
Он перебрался дальше, через сто восемнадцатую, к сто девятнадцатой. На ней сидела старая латка величиной с ладонь, и в латку было вклеено страховочное кольцо. Гриша потянулся к нему карабином, лёгким и серым, на синей верёвке.
— Не туда, — сказала Варя.
Гриша остановил руку.
— Кольцо как кольцо.
— Кольцо в латке, — сказала Варя и постучала по плёнке рядом, чтобы он видел. — Латка старая, клей старый. Держит себя. А тебя не удержит.
— Ага, — сказал Гриша и отвёл карабин. — К сварке, значит. Или к новой латке.
Переклеенную латку на верёвках звали новой: кольцо в ней сидело на новом клее, а новому клею жара нипочём.
— Мне ещё жениться, Варь, — добавил Гриша. — Я аккуратно.
Он перецепился на кольцо в сварном шве и снова запел про реку, тише прежнего.
Варя опустила глаза под радиаторы. Там, под шаром, на двенадцати тросах висела нижняя часть города: крыша, а под крышей — её дом, мастерская, школа её сына Ярика и почти все, кого она знала. А ниже лежало облако, жёлтое и плотное. Пять с лишним километров облака, а под ним горячая дымка до самой поверхности. На поверхности было девяносто атмосфер и плюс четыреста шестьдесят. Туда никто не спускался. Про того, кто сорвался, говорили коротко: ушёл вниз.
В девять из браслета заговорил Голос Китежа. Объявления он говорил сразу из каждого браслета и из каждого громкоговорителя города, всем одно и то же. Голос не торопился, не менял тона, и человека в нём не было:
— Китеж. Эшелон пятьдесят три и шесть. Снаружи плюс сорок три.
Следом Голос сказал то, что говорил уже девятый день:
— Плановая коррекция эшелона продолжается.
— Коррекция, — повторил Гриша. — Гладкое слово. Не зацепишься.
— Ты за него и не цепляйся, — сказала Варя. — За кольцо цепляйся.
Потом Голос дал наряд:
— Наряд бригадам нижних секторов: простукивание оболочки. Срок — до тёмной.
И напоследок Голос отсчитал время:
— До тёмной восемьдесят три часа.
Ветер обносил город вокруг Венеры за семь суток. Полоборота над ним стояла светлая, жёлтый день без солнца, полоборота — тёмная.
Гриша присвистнул.
— Весь низ простучать, — сказал он. — Это мы, Варь, до старости стучать будем.
— До тёмной, — сказала Варя. — Слышал же.
— Слышал. А если дыр нет?
— Значит, нет.
— А куда ж он тогда девается, город? — спросил Гриша. — Дыр нет, а он вниз.
Варя не ответила. Об этом она думала с самого утра, с первого стука, и ответа у неё не было. Говорить без ответа она не любила. Простукивание давали, когда искали течь. Значит, наверху тоже думали про дыру. Или хотели, чтобы про дыру думали внизу.
— Наряд-то зачем? — спросил Гриша. — Мы и так стучим, каждый день.
— Теперь будем стучать все и сразу, — сказала Варя. — Весь низ, ячейку за ячейкой.
— Это ж сколько их.
— Сколько есть, — сказала Варя. — Пошли внутрь. Бригада будет делить сектора.
— Варь, не гони. Ячейка не убежит.
Она и не гнала. В жёлтой мути над соседним сектором уже висели двое, две тени на верёвках, и кто-то из них стучал часто и мелко, как стучат новички. Варя ещё раз постучала в сто семнадцатую и послушала, прижавшись к плёнке виском. Нота была та же, чужая.
Порыв подошёл снизу, от облака, без звука. Верёвки качнуло, Варю повело вдоль ячейки, и она упёрлась в плёнку ладонью, чтобы не удариться маской. Гришу развернуло спиной к оболочке, он раскинул руки и повис лицом в жёлтую пустоту.
— Держишься? — крикнула Варя.
— Держусь, — сказал Гриша. — Кольцо держит. Сварка.
Порыв ушёл так же, как пришёл. Верёвки ещё качались, потом встали.
— Карабин покажи, — сказала Варя.
— На сварке, Варь. Сама же видела.
Она видела. Она всё равно проверила его карабин глазами, от кольца до верёвки. Старая латка на сто девятнадцатой даже не шевельнулась. Держит себя.
— Видала? — сказал Гриша. — Как на качелях. Малого бы сюда.
— Малого — сюда?
— Шучу я, Варь. Малому рано. Пускай сперва до верёвки дорастёт.
К шлюзу пошли вдоль днища, над самыми радиаторами, перецепляясь с кольца на кольцо. Жар здесь бил снизу так, что стекло маски запотевало изнутри. Варя по пути трогала каждую старую латку, какая попадалась под руку. Все были мягкие. Одна подалась под пальцем так глубоко, что Варя убрала руку и долго смотрела, как плёнка нехотя выпрямляется.
— Их бы переклеить, — сказала она.
— Все?
— Все латки, что над радиаторами. Новым клеем.
— До тёмной?
— До тёмной, — сказала Варя.
— Тогда я клею, а ты слушаешь, — сказал Гриша. — Как всегда.
— Как всегда — это ты поёшь, а я слушаю.
— И это тоже, — сказал Гриша. — Одно другому не мешает.
* * *
Шлюз принял их обоих и закрылся. Он долго гонял вокруг воздух, выдувая туман, и стекло Вариной маски медленно прояснялось. Гриша сел на откидную скамью и стал отстёгивать баллон. Когда шлюз затих, он первым стянул маску. Лицо у него было красное и мокрое, а глаза весёлые.
— Ну вот, своим воздухом дышим, — сказал Гриша. — Малой как?
— Опять не выспался, — сказала Варя.
Утром Ярик не мог проснуться. Она трясла его за плечо, он мычал и тянул простыню на голову, и лопоухие уши у него горели от подушки. В тринадцать лет он стал спать, как маленький: на ходу, над тарелкой, за уроками.
— Растёт, — сказал Гриша.
Так сказал бы и бывший муж, наверху. Варя ничего не ответила.
— Ты приводи его к нам, — сказал Гриша. — Я ему про реку спою. Он у тебя слушает, малой твой. Не то что ты.
— Я тоже слушаю.
— Ты ячейки слушаешь.
Внутренняя дверь всё не открывалась.
— Он меня в прошлый раз спрашивал, какой он, горизонт, — сказал Гриша. — А я почём знаю? Я тоже не видел. Говорю ему: бабушка пела, что за рекой. А река где? Тоже за горизонтом.
— Что он сказал?
— Сказал, что это ничего не весит, — ответил Гриша и засмеялся. — Ответ мой, значит. Так у них теперь говорят.
— Ты его так говорить не учи.
— Это не я его учу. Это он меня.
Варя знала, что так говорят. Ярик говорил так про всё, что ему не нравилось, а не нравилось ему в последнее время многое.
— А ты видела? — спросил Гриша. — Горизонт?
— Где бы я его видела, — сказала Варя. — Я тут родилась.
— И я тут. А бабушка видела. Говорила, он ровный, как край стола, и до него не дойти. И солнце там видно, круглое, глазам больно.
— Нам и жёлтого хватает. Без солнца живём, и ничего.
Внутренняя дверь наконец открылась в тёплый гул, и оттуда колодец уводил вниз, сквозь днище, под шар. Гул шёл отовсюду, от стен и от пола. Они спускались по лестнице молча, и с каждым пролётом становилось жарче.
Мастерская латальщиков была самым большим залом внизу, и сейчас в ней было жарко и тесно. Жарче, чем помнила Варя. Вдоль стен стояли шкафы секторов, у каждого сектора свой. Латальщики нижних секторов стягивали костюмы, ставили баллоны на заправку, пили воду из кружек, и мокрые рубашки липли у них к спинам. Над дверью висел громкоговоритель. У двери из стены торчал пустой крюк. На него вешали верёвку того, кто ушёл вниз, и на крюк никто не смотрел.
— Жарко у нас, Варь, — сказал Гриша, вешая костюм. — Скоро в костюмах спать будем.
— Спи, — сказала Варя. — Охлаждения на шесть часов хватит.
— А потом?
— А потом вставать на смену.
— Девятый день коррекции, а дыр нет, — сказал кто-то из мужчин у шкафа девятнадцатого сектора. — Чего ищем-то?
— Чего велено, то и ищем, — ответила латальщица с двадцать первого. Она стянула капюшон, и мокрые волосы прилипли у неё ко лбу. — Варя, а ты что слышала?
Варя ответила коротко:
— Простучу — скажу.
Латальщица с двадцать первого пожала плечами: другого от Вари никто и не ждал.
— Она сто семнадцатую простудила, — сказал Гриша от шкафа двадцать второго. — Голой рукой. Я ей ноту спел, а ячейка меня вниз утянула. Варя говорит, раньше выше пела.
Кто-то засмеялся. Над Вариной голой рукой смеялись давно, и она привыкла. Но на неё смотрели и ждали, что она скажет ещё. Варя молча повесила костюм в шкаф и закрыла дверцу.
Сектора поделили быстро. Пары разбирали куски днища, какие кому ближе, и прикидывали, сколько ячеек успеют простучать до тёмной. Говорили про коррекцию, про то, что город держится, про то, что дыр нет, и опять про коррекцию. Варя сидела у своего шкафа и держала в руке снятую перчатку.
— Нам свой, двадцать второй, — сказал Гриша, вернувшись от стола, где делили. — И шов с двадцать третьим. От сто семнадцатой и к краю.
— От сто семнадцатой — к краю, — повторила Варя. — После обеда.
— После обеда, — согласился Гриша. — Если ты пообедаешь.
Течи нет. Ячейка здорова. А поёт ниже, и старые латки над радиаторами мягкие, и браслет показывает шестьсот метров, которых у города быть не должно.
В одиннадцать из громкоговорителя над дверью Голос сказал:
— До тёмной восемьдесят один час.
— Он считает, а мы стучим, — сказал Гриша. — Всё по-честному. Есть пойдёшь?
Бригада уже тянулась к выходу.
— Иди, — сказала Варя. — Я догоню.
Гриша не ушёл. Он сел на скамью рядом, тяжело, так, что скамья скрипнула.
— Варь. Ты правда думаешь, с газом что-то?
— Думаю, — сказала Варя.
— И что делать будешь?
— Стучать.
— Так стуком же не спросишь, — сказал Гриша. — Спросила бы кого. Наверху кто-то же знает, куда город девается.
— Кого? — спросила Варя. — И что я спрошу? Почему ячейка охрипла?
— Ну хоть так.
Варя покачала головой. Спрашивать она не любила. Ячейку простучишь, и она ответит как есть. Человек ответит так, как ему удобнее.
— Весь сектор простучу, — сказала Варя. — Тогда и спрошу, если будет о чём.
— Ты, Варь, и меня так когда-нибудь простучишь, — сказал Гриша. — Скажешь: поёт ниже, газ тяжёлый.
— Ты и так тяжёлый. Иди ешь.
Гриша засмеялся, поднялся и пошёл к двери.
— Иду, — сказал он уже с порога. — Только ты тоже ешь хоть иногда. А то сама охрипнешь.
Он ушёл и запел ещё в коридоре. Мастерская опустела.
Старик, который учил Варю, давно умер, у себя, в своей постели. Он говорил: слушай оболочку, а не тех, кто про неё рассказывает. Варя так и жила. А теперь оболочка говорила что-то, чего она не понимала, и переспросить было не у кого.
У дальней стены в потолок уходил трос, один из тех, на которых всё внизу держалось под шаром. Варя подошла и прижалась к нему ухом. Трос был тёплый и гудел. По нему спускался звук всего шара: тяжёлое дыхание радиаторов, дальний стук тех пар, что вышли на наряд первыми, слабые ответы ячеек, похожие на разговор за стеной. Сто семнадцатую отсюда было не различить. Но Варя и так её слышала, низкую, чужую. Гвоздь, который столько лет сидел у неё в ухе, сдвинулся.
В сто семнадцатой нет дыры. Течь свистит, а эта поёт. Тогда чем же она дышит, если поёт так низко?
Глава вторая. Жаровая хворь
Банка жёлтой краски висела у Вари на ремне и билась о бедро при каждом перехвате. В одной руке Варя держала кисть, а другой, голой, стучала. После обеда они с Гришей пошли от сто семнадцатой к краю двадцать второго сектора, ячейку за ячейкой. Гриша висел на соседней верёвке, на ячейку впереди, и стучал первым, а Варя слушала после него, как слушают второй раз то, что уже сказали.
— И эта поёт, — сказал Гриша.
Наряд дала Управа плавучести. Управа держала город на высоте и решала, сколько в нём тепла, воды и груза, а наряды её приходили через Голос, короткие и гладкие. По этому наряду с часу дня висели на верёвках все бригады нижних секторов. От девятнадцатого до двадцать четвёртого в жёлтом свете под шаром там и тут темнели пары латальщиков, и отовсюду шёл стук.
— Ниже, — сказала Варя.
— Эта тоже?
— И эта.
Гриша перецепился и стукнул в следующую.
— А эта?
— Ниже, — сказала Варя.
— Варь, ты их всех простудила, — сказал Гриша. — Весь сектор.
Варя не ответила. Все ячейки днища пели одну ноту, ту самую, что сидела у неё в ухе от сто семнадцатой. Пели её чуть по-разному: у одной шов натянут туже, у другой латка у края, и разницу эту слышала одна Варя. Сегодня все пели на волос ниже. Она простучала ряд, потом второй, перешла через шов в двадцать третий сектор и простучала там. Ниже. Везде на волос ниже.
— Варь, а может, это у тебя уши сели? — спросил Гриша. — Ты бы саму себя простучала.
— Уши у меня в порядке.
— Ну так проверь. Спой.
— Не пою, — сказала Варя. — Иди лучше сюда.
— Иду.
Он перебрался к ней, большой, неторопливый, и повис рядом.
— Стукни здесь и спой, как утром.
Гриша стукнул и взял ноту. Взял, подумал и съехал вниз, за ячейкой.
— Опять утянула, — сказал он. — Они что, сговорились?
— Похоже.
— Это ж двадцать третий, не наш. Его ты голой рукой не трогала.
— Не трогала, — сказала Варя.
— Может, от жары? — спросил Гриша. — Снаружи-то сорок два.
— От жары выше поют.
— А от холода?
— От холода ниже, — сказала Варя. — Только где ты тут холод видел.
— Тогда от чего?
— Стучи.
Гриша постучал. Одна охрипшая ячейка — беда ячейки, думала Варя. Охрипшее днище — беда газа. А газ в ячейках был тот же, что в городе: воздух Китежа, которым дышал весь город, сверху донизу. Варя держала это при себе. Сказать — значит объяснять, а объяснять было нечем: одна нота, которую слышит одна она, и Гришин голос, который съезжает за ячейкой.
К трём часам браслет принёс сообщения от других пар. С девятнадцатого написали: течи нет. С двадцатого — то же. С двадцать первого прислали одно слово: поёт. С двадцать четвёртого не прислали ничего, и Варя знала, что там просто не любят отвечать.
— Нигде дыры нет, — сказал Гриша, глянув на свой браслет. — Варь. Это ж хорошо?
— Это никак, — сказала Варя.
— Как это — никак?
— Дыры нет, а город ниже. Значит, дело не в дыре.
— А в чём?
— В чём-то другом, — сказала Варя. — Пошли к радиаторам.
— Вот спасибо, Варь, — сказал Гриша. — Всё объяснила.
Над радиаторами Варя стучала реже, а кистью работала чаще. Жар бил снизу так, что краска на кисти густела и тянулась. У каждой старой латки Варя ставила на плёнке жёлтый крест, у самого края, чтобы потом не искать. Латки подавались под пальцем все до одной, мягко и тяжело, как тесто.
— Крестиком, — сказал Гриша. — Бабушка так вышивала. Крестиком по краю.
— Чтобы видно было.
— Видно, видно. Отсюда до шлюза одни кресты.
У сто девятнадцатой Варя остановилась. Латка с кольцом, к которой утром тянулся Гриша, подалась под пальцем глубже других. Варя поставила крест и у неё.
— Мою тоже? — спросил Гриша.
— И твою.
— Переклеим её — и мне можно будет? К новой латке?
— Переклеим — тогда и поговорим, — сказала Варя.
Последний крест она поставила почти у самого шлюза. Гриша всё это время считал вслух, сбиваясь и начиная снова, и в конце сказал:
— Сорок. Все мягкие. Все наши.
— Все до тёмной, — сказала Варя.
— До тёмной так до тёмной. Клея бы только хватило. Нового клея на сорок латок кто ж нам даст?
— Возьмём в мастерской, сколько дадут.
— А если не дадут?
— Выпросишь, — сказала Варя. — Ты умеешь.
— Я петь умею, — сказал Гриша. — А просить ты не умеешь, это все знают. Значит, опять я.
В четыре из браслета Голос отсчитал время:
— До тёмной семьдесят шесть часов.
— Семьдесят шесть, — сказал Гриша. — Сорок латок. Успеем, если петь не перестану.
В шлюзе Гриша стянул маску и вытряхнул из капюшона мокрые волосы.
— Малому привет, — сказал он. — Скажи, про реку я ему ещё спою. Про всю реку, до самого конца.
— А у неё есть конец?
— У бабушкиной нет. Она её каждый раз дальше пела.
— Значит, и ты до конца не споёшь, — сказала Варя.
— Значит, буду петь, пока малой слушает, — сказал Гриша.
Он ушёл, напевая, по своим делам. Варя переоделась у шкафа двадцать второго сектора и пошла домой.
* * *
Нижний ярус висел под шаром на тросах, и всё в нём было устроено так, чтобы поменьше весить: лёгкие стены, лёгкие двери, узкие коридоры кольцами вокруг колодца. Здесь жили латальщики, ремонтники, рабочие цехов и их дети. Наверху, в верхних ярусах внутри шара, жили служащие, инженеры, учителя верхней школы и семьи Управы. Там было прохладно. Кто бывал наверху по делу, рассказывал, что там ходят в свитерах.
Внизу свитеров не носил никто. Девять дней назад радиаторы над крышей нижнего яруса стали греть вдвое, и с тех пор здесь не остывало ни днём, ни ночью. Это слышали все: гул над крышей стал гуще. На градуснике у колодца стояло плюс тридцать шесть. У колодца на полу лежали тюфяки, одеяла, свёрнутые куртки. По ночам оттуда тянуло сверху сквозняком, и люди спали там семьями, вповалку, головами к колодцу. Днём тюфяки сворачивали, и проход оставался узкий, как тропинка. Варя прошла по нему боком, мимо старика, который дремал сидя, прислонившись к стене, и мимо женщины, которая обмахивала спящего ребёнка куском картона. Двое мужчин у стены вполголоса делили место на ночь, и было видно, что ночью они будут делить его снова.
По пути Варя прошла мимо водяного цеха. За его стеной гудели насосы: через цех шла вода всего города, и та, что ходила по кругу, и та, что заборники ловили из облака. Варя проходила здесь каждый день и каждый день не слышала этого гула, как не замечают воздуха, которым дышат.
На полпути браслет показал сообщение из нижней школы. Учительница писала, что Ярик опять уснул на уроке, и просила зайти.
Нижняя школа была недалеко от колодца: несколько классов и коридор. В классе Ярика было жарко и тихо. Парты стояли полупустые: кого-то уже забрали, кто-то ушёл сам. Ярик спал за своей, положив голову на руки, и лопоухое ухо у него было красное и горячее на вид. У окна, которое выходило в коридор, спала ещё девочка, а мальчик за последней партой сидел и тёр виски, глядя в одну точку. На стене висели детские рисунки: шар, облако, тросы, маленькие человечки на верёвках. Горизонта не было ни на одном. Его здесь никто не видел.
Учительница вышла к Варе в коридор. Она была немолодая, в мокрой на спине блузке, и говорила вполголоса, чтобы не разбудить тех, кто ещё сидел в классе.
— У половины класса голова болит, — сказала учительница. — С утра ещё ничего, а к обеду засыпают прямо за партой. Жаровая хворь, говорят. Я им дверь в коридор открываю, а толку, в коридоре тоже тридцать шесть.
— Давно они так? — спросила Варя.
Учительница пожала плечами. Дальше она говорила уже не Варе, а себе: что последние дни всё хуже, что кого-то сегодня тошнило, что Ярика она не стала будить, пусть поспит, всё равно ничего не слышит. Варя кивала.
Жаровая хворь. Это слово пришло сверху, из Управы, как приходили наряды, короткое и гладкое, и у каждого в нижнем ярусе оно давно было на языке. Его говорили, как говорят про жару: она есть, и что с ней сделаешь. Варя слышала его не в первый раз. Сегодня оно звучало для неё иначе. Весь день она слушала днище, которое пело тяжёлым газом.
Варя давно хотела перевести Ярика в верхнюю школу. Там прохладно, там на уроках не спят, оттуда выходят в инженеры. Место наверху давала Управа, и давала не всем. Ярик туда не рвался.
Она вошла в класс и тронула сына за плечо.
— Ярик. Вставай. Домой.
Ярик поднял голову. На щеке у него отпечатался рукав.
— Я не спал, — сказал он. — Я глаза закрыл.
— С закрытыми глазами и сопел?
— Это не я сопел. Это вон она сопела.
— Пошли, — сказала Варя.
— Мам, а ты снаружи была? А дыру нашли? А Гриша был? А он пел?
— Не нашли. Был. Пел, — сказала Варя. — Привет тебе передавал.
— Лёгкий он, — сказал Ярик и полез из-за парты, путаясь в ремне сумки.
Лёгким у детей звалось всё хорошее, а тяжёлым — всё плохое.
Домой шли по второму кольцу. Ярик шёл медленно, загребая ногами, и то и дело зевал.
— Мам, а у нас говорят, город падает, — сказал он. — Это правда?
— Кто говорит?
— Все. Мальчишки. И на браслете пятьдесят три и шесть, я видел. А раньше было пятьдесят четыре и два.
— Город держится, — сказала Варя.
— А почему тогда три и шесть?
— Коррекция, — сказала Варя тем же голосом, каким это слово говорил Голос, без выражения, гладко.
Ярик засмеялся, но сразу перестал.
— Это не ответ, — сказал он. — Это ты как Голос.
— Как Голос, — согласилась Варя. — Пошли, есть хочется.
Ярик зевнул так, что у него щёлкнуло в ушах.
— А снаружи страшно? — спросил он.
— Жарко.
— А туман правда кислый? Если маску снять?
— Маску не снимают, — сказала Варя.
— А ты перчатку снимаешь. Гриша говорил.
— Гриша много говорит.
— А меня возьмёшь? Когда вырасту?
— Вырастешь — сам решишь, — сказала Варя.
— Я уже решил, — сказал Ярик. — Я буду, как Гриша. Буду петь, а ты будешь слушать.
Посреди кольца Ярик остановился у свёрнутых тюфяков, которые кто-то оставил у стены.
— Мам, а мальчик из нашего класса с мамой у колодца спит, — сказал он. — Говорит, там прохладнее.
— Там сквозняк.
— А мы тоже будем?
— У нас своя кровать, — сказала Варя.
— А там все вместе. Там интересно.
— Интересно ему, — сказала Варя. — Пошли.
* * *
Дом у Вари был во втором кольце, две комнаты и кухня, и всё в нём Варя знала на вес. Сто килограммов вещей на жителя город возил даром, а сверх того Управа брала рубль за килограмм в месяц, пока вещь в городе. Лишнего в нижнем ярусе почти никто не держал.
Ярик с порога лёг на пол в кухне, раскинув руки, потому что пол был чуть прохладнее стула.
— Мам, можно я есть не буду? Легче стану.
— Нельзя. Ты и так лёгкий, тебя город даром возит.
— А если немножко?
— Немножко можно, — сказала Варя. — Вставай с пола.
В кухне было так же жарко, как везде. Варя поставила на плиту грибы с водорослями, налила в чайник воды на двоих, не больше, и включила. Воду в Китеже берегли. Чайник был электрический, старый, с градусником на крышке, и плита тоже была на электричестве, как все плиты в городе. Ярик сел за стол и положил подбородок на кулаки.
— Мам, а на Тяжёлой правда мясо на огне жарят?
— Говорят, жарят, — Варя помешала грибы. — И хлеб у них там каждый день.
— А у нас огонь почему нельзя?
— Мяса нет. И огня нет.
— Открытый огонь в Китеже запрещён, — отозвался Ярик, как на уроке. — Третья статья. Это я знаю. Я спрашиваю почему.
— Потому что из шара не убежишь. Дыру заклеишь, а огонь не заклеишь.
В Китеже не держали ни свечки, ни спички, и больше всего на свете здесь боялись искры.
Он думал, что она не видит. Он тёр висок, когда она отворачивалась к плите, и переставал, когда поворачивалась. Свет над столом был слишком ярким, и Ярик щурился на него, как щурятся спросонья. За лёгкой стеной у соседей плакал маленький, долго и устало, и никто его не унимал.
— Мам, а твоя сто семнадцатая как? — спросил Ярик.
Про сто семнадцатую он знал с маленьких лет. Когда он не спал, Варя рассказывала ему про неё вместо сказки: какая у неё нота, какие латки у края, как она отвечает на стук.
— Охрипла, — сказала Варя.
— Простыла?
— Гриша тоже так думает.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, — сказала Варя.
— Долго?
— Сколько надо.
— Мам, а правда, что в верхней школе не спят? — спросил Ярик.
— Правда.
— Потому что там холодно?
— Там прохладно, — сказала Варя. — Это не одно и то же.
— Я туда всё равно не пойду.
— Тебя пока никто и не зовёт.
— А ты хочешь, чтобы позвали, — сказал Ярик. — Я знаю. Ты всё время хочешь.
— Хочу. Оттуда в инженеры выходят.
— А там все на «вы» и в свитерах. И на нас смотрят, как на радиаторы: горячие и гудим.
— Кто на тебя так смотрел?
— Никто, — сказал Ярик. — Я к папе хожу, мне хватает.
Варя промолчала. Бывший муж ушёл наверх шесть лет назад, когда Ярику было семь. Ему дали там работу и жильё, и он остался там, где теперь прохладно. Ярик ходил к нему днём, а ночевал внизу: записан он был к матери. Запрещать ему ходить наверх Варя не собиралась. Только каждый раз, когда он возвращался оттуда, в нижнем ярусе ему какое-то время было ещё жарче.
— Мам, а горизонт бывает? — спросил Ярик.
— Бывает.
— А ты видела?
— Нет, — сказала Варя. — Я тут родилась.
— А кто видел?
— Строители видели, — сказала Варя. — Гришина бабушка видела.
— А снизу его видно? С самого низа?
— С самого низа никто не смотрел.
— Тогда я Голос спрошу, — сказал Ярик. — Он всё знает, только не говорит. У нас игра. Кто заставит Голос сказать не число, тому засчитывается. У меня вопросов знаешь сколько? Голос, тебе жарко? Голос, ты спишь когда-нибудь? Голос, ты кого больше любишь? А он на всё или числом, или сведений нет.
— И много засчитали?
— Мало. Он хитрый. Почти всё числом говорит. Смотри.
Он повернулся к громкоговорителю над кухонной дверью.
— Голос, сколько до тёмной? — спросил Ярик.
— До тёмной семьдесят три часа, — ответил Голос.
— Это для разгона, — сказал Ярик. — Это число, не считается. Теперь смотри. Голос, а если мы опустимся до самого низа, там тоже бывает утро?
Варя, которая резала зелень, остановила нож.
— Утро бывает на всех высотах, — ответил Голос.
— Засчитано, — сказал Ярик без всякой радости. — Не число. Голос, а горизонт оттуда видно?
— Горизонт: сведений нет, — сказал Голос.
Ярик что-то набрал на браслете: записал оба ответа в свою коллекцию.
— Вот, — сказал Ярик. — Опять не по-человечески. Ну сказал бы: не знаю. Или: никто не видел. Как человек бы сказал.
Голос молчал: вопроса не было. Голос отвечал только на вопросы.
— Он не человек, — сказала Варя.
— Я знаю, что не человек. Я хочу, чтобы он хоть раз ответил, как человек.
— А зачем тебе?
— Просто, — сказал Ярик. — Интересно, есть там кто или нет.
— Там никого нет. Там Голос.
— А вдруг есть.
Чайник закипел. Ярик сунулся к крышке раньше, чем Варя успела его снять.
— Мам! Восемьдесят восемь! — Ярик ткнул пальцем в градусник. — Всегда было восемьдесят шесть. Я раньше смотрел.
— Вижу.
— Лёгкое! — сказал Ярик. — Теперь чай горячее будет. Теперь он не недоваренный.
Чай в Китеже всегда был недоваренный, это была старая шутка: вода здесь кипела ниже, чем там, откуда прилетели строители. Чай был привозной, с Тяжёлой, и стоил дорого, и заваривали его щепоткой. Варя заварила щепоткой и сейчас и поставила перед Яриком кружку.
— А завтра будет восемьдесят девять? — спросил Ярик.
— Пей, — сказала Варя.
Она знала, почему восемьдесят восемь. Чем ниже город, тем горячее кипит вода. Чайник это знал так же, как ячейки. Восемьдесят восемь значило, что они висят ниже, чем висели всю её жизнь, и никакая коррекция этого не меняла. Варя ничего не сказала. Она поставила перед сыном тарелку.
— Что в школе проходили? — спросила Варя.
— Не помню. Я спал.
— А до того?
— Дроби, — сказал Ярик. — Мы их всем классом проспали.
Ярик ел медленно, через силу, и половину оставил. Потом снова потёр висок и поймал на себе её взгляд. Варя протянула руку и потрогала ему лоб. Лоб был горячий и мокрый.
— Горячий, — сказала Варя.
— Тут всё горячее, — сказал Ярик.
— Голова? — спросила Варя.
— Ничего у меня не болит, — сказал Ярик и убрал руку от виска. — Просто жарко.
— Это от жары, — сказала Варя. — Голова у тебя от жары.
— А у верхних не болит?
— Там прохладно.
— Значит, кто в прохладе, у того не болит? — спросил Ярик.
— Значит, так, — сказала Варя.
Слова вышли гладкие. Варя сама услышала, какие гладкие. Про жару говорили все, от учительницы до Голоса Китежа. Про газ, которым пело днище, не говорил никто, и она тоже не сказала. Сказать — значит напугать, а пугать сына тем, чего сама не понимаешь, Варя не умела.
— Тогда я посплю, — сказал Ярик. — Можно я сейчас посплю, а уроки утром?
— Можно.
Он ушёл в маленькую комнату и лёг на свою кровать у стены, прямо поверх простыни. Варя постояла в дверях. В комнате было темно и жарко, хотя до тёмной оставалось почти трое суток: спали в Китеже по часам, а не по свету. Гул радиаторов над крышей был здесь слышнее, чем в кухне.
— Мам, а Гриша правда мне про реку споёт? — спросил Ярик, не открывая глаз.
— Споёт. Он обещал.
— Всю, до конца?
— У неё нет конца, — сказала Варя.
— Это хорошо, — сказал Ярик. — А папа свитер обещал. Настоящий, серый, из шерсти. Я его наверху носить буду, когда к папе пойду. Там прохладно, там все в свитерах ходят, и я буду, как…
Он не договорил. Дыхание у него стало медленное и глубокое, рот приоткрылся, и рука, которой он тёр висок, сползла с подушки.
Варя села на край кровати и укрыла его простынёй, хотя в такой жаре укрывать было не от чего. Так укрывают не от холода. Над крышей гудели радиаторы, тяжело и густо, а под этим гулом Ярик дышал, и Варя слушала его дыхание, как весь день слушала ячейки, вдох за вдохом, пока не убедилась, что оно ровное и своё.
Глава третья. Пустой бак
— Клея не дали, — сказал Гриша снизу.
Варя поднималась колодцем, перекладина за перекладиной, и не ответила, пока не перехватилась поудобнее. Руки у неё были пустые, правая перчатка торчала из кармана. Гриша лез следом и пыхтел. Колодец вёл из нижнего яруса вверх, сквозь днище, в шар, и с каждой перекладиной гул над головой становился плотнее. В колодце было два подъёмника, но латальщики ходили по лестнице: подъёмники берегли для грузов и стариков. Было семь утра второго дня светлой. Варя шла послушать свой двадцать второй сектор изнутри.
— Совсем не дали? — спросила она.
— Сказали: будет наряд, будет и клей. А без наряда клей казённый, не выдаём.
— А наряд кто даст?
— Управа, — сказал Гриша. — Через Голос. Ты ж знаешь.
— Знаю.
— Можно попросить. Написать, что сорок латок мягкие, и попросить наряд.
— Напиши, — сказала Варя.
— Я напишу, а ты подпиши. Тебя послушают, ты на верёвках двадцать лет висишь.
— Меня наверху не слушают. Меня наверху не знают.
— Тебя все знают, Варь. Ты одна голой рукой стучишь.
Варя промолчала и полезла дальше. Просить она не любила, а просить у Управы не любила вдвойне: там отвечали гладко и всегда не то.
Колодец вывел их в трюм. Трюм был нижней частью шара, огромной и гудящей. Пол здесь шёл по днищу, стены уходили вверх и терялись в полутьме, под потолком горели редкие лампы. Пахло машинным маслом и горячим металлом. На градуснике у колодца стояло плюс тридцать семь: здесь было жарче, чем внизу. Тут было всё, на чём город держался снизу: батареи, склады, баки, сбросные люки в полу и посреди всего этого газовый цех.
— А наверху, говорят, в свитерах ходят, — сказал Гриша и расстегнул ворот. — Вот бы туда на денёк.
— Сходи, — сказала Варя. — Днём пускают.
— Днём пускают, а ночевать-то здесь.
— Ночевать — где записан, — сказала Варя.
Цех гудел. За решёткой шли трубы толщиной в человека, в них что-то шумело и булькало, и от всего тянуло машинным теплом. Здесь чистили воздух всего города: вычищали из него углекислоту, которая сочилась сквозь оболочку, и выбрасывали за борт. Маленькой Варя приходила сюда к матери и ждала её у этой самой решётки, когда кончалась смена. Мать работала в ночной смене цеха, с Зоей. Утром она выходила отсюда серая, с красной полосой от маски поперёк лица, брала Варю за руку и говорила, что цех — это лёгкие города и что лёгкие у города хорошие. Мать давно умерла.
— Ты чего встала? — спросил Гриша.
— Ничего. Пошли.
У решётки стояла Зоя Павловна, мастер ночной смены, и сдавала смену. Она водила пальцем по экрану на стене и что-то быстро говорила сменщику, коротко, обрывками, как пишут на браслете. Маска цеха висела у неё на шее. Зоя знала Варю с детства и говорила ей «ты», как когда-то говорила её матери.
Сменщик ушёл к машинам. Зоя повернулась и увидела Варю и Гришу.
— Доброе утро, Зоя Павловна, — сказала Варя.
Зоя кивнула и приоткрыла рот. Она попробовала воздух языком, как пробуют суп на соль, и сморщилась.
— Кислит, — сказала Зоя.
— Сильно, Зоя Павловна?
— Ночью у меня всё по норме, если ты про это.
Она поправила маску на шее, кивнула Грише и пошла к колодцу, не оглядываясь, быстрым сухим шагом человека, который не спал всю ночь.
Варя смотрела ей вслед. Про ночь она не спрашивала. Она спросила, сильно ли кислит, а Зоя ответила про ночь, и ответила так быстро, словно ответ у неё был готов заранее.
— Чего это она? — спросил Гриша.
— Устала, — сказала Варя.
— Она всегда так. Как будто за ней гонятся.
— Не всегда, — сказала Варя. — Раньше она останавливалась.
* * *
К двадцать второму сектору шли мимо батарей, длинных серых шкафов вдоль прохода. Гриша похлопал крайний шкаф ладонью, как хлопал всё подряд.
— Весь город на них ночью, — сказал он. — Что за светлую наберут, тем тёмную и живём: и свет, и насосы, и кухни.
— Не хлопай, — сказала Варя.
— Им не больно.
— Тебе будет больно, если током стукнет.
— Не стукнет, — Гриша всё-таки убрал руку. — Они сейчас сытые, светлая.
Заряд им давали солнечные плёнки на верхней половине шара: в светлую они ловили свет, и шкафы копили его на тёмную. За батареями, у стены, тянулись грибные стеллажи, полка над полкой. В ящиках с тёмной влажной крошкой рос ужин всего города.
— А грибы тоже на батареях? — Гриша кивнул на стеллажи.
— Грибам свет не нужен. Им темно и тепло.
— Тепла-то у нас хватает, — Гриша расстегнул ворот ещё на одну пуговицу.
Над двадцать вторым сектором пол трюма кончался у нижних шлюзов, и там, за перилами, открывалась плёнка внутреннего слоя днища. Снаружи под ячейками висели латальщики, а изнутри к ним спускались, только когда надо было послушать.
— Держи меня за ремень, — сказала Варя.
— Держу. Не уроню.
— Крепче.
— Варь, я тебя одной рукой держу, а второй могу ещё двоих таких.
Варя легла на перила животом, перегнулась и стукнула голой костяшкой в плёнку. Прямо под ней, между двумя слоями, была сто семнадцатая.
Плёнка под костяшкой была тёплая и чуть подавалась, как натянутая ткань. Ячейка отозвалась. Изнутри голос у неё был глуше и ближе, словно ячейка говорила ей в самое ухо. Нота была та же. На волос ниже.
— Ну? — спросил Гриша. — Свистит?
— Поёт. Ниже.
— И изнутри ниже?
— И изнутри, — сказала Варя. — Пошли левее.
Они пошли вдоль перил. Гриша держал её за ремень, как держат мешок, и Варя стала стучать соседние, одну за другой.
— Сто восемнадцатая? — спросил Гриша. Он считал вместе с ней, хотя слышать так, как она, не мог.
— Ниже.
— Сто девятнадцатая?
— Ниже, — сказала Варя. — Дальше.
Ни одна не свистела. Течи не было ни снаружи, ни изнутри. Ячейки были целые и пели все одинаково, на волос ниже своей ноты.
— Тяни, — сказала Варя.
Гриша вытянул её на пол, и она села, привалившись спиной к перилам.
— Что делать будем? — спросил Гриша.
Варя молчала.
— Стучать будем, — ответил он сам себе. — Как всегда.
— Как всегда, — сказала Варя.
— Варь. Ячейки целые, течи нет, а газ тяжёлый. Это ж не наше дело тогда. Это ж не латки.
— Не латки.
— А чьё?
Варя знала, чьё. Ячейки продувал цех. Если газ в них тяжёлый, значит, цех его не вычистил. А ночью в цехе была Зоя, и Зоя, не дожидаясь вопроса, сказала, что ночью у неё всё по норме.
Варя поднялась и отряхнула колени.
— Пошли обратно, — сказала она. — Вдоль стены.
* * *
Вдоль стены трюма стояли баки запасной воды, шесть серых, огромных, у самых сбросных люков. Запасную воду копили с основания города.
— Сколько в них? — спросил Гриша.
— По пятьсот тонн, — сказала Варя. — Пятый и шестой не трогают: питьё и пожар. А первые четыре — высота. Если город надо поднять, их сбрасывают.
— Через люки?
— Через люки, за борт.
Мимо баков Варя ходила редко, но по привычке стукнула во второй. Сколько она себя помнила, баки отвечали глухо и коротко, как полная бочка.
Второй бак загудел.
Гулко, долго, и гул пошёл ходить внутри него кругами, от стенки к стенке, и не хотел кончаться. Варя приложила к баку ладонь, как к ячейке, и слушала, пока гул не затих.
— Это что? — спросил Гриша.
— Пустой.
— Как пустой? Это ж запас.
Вместо ответа Варя шагнула к третьему баку и стукнула в него. Третий загудел так же, гулко и долго, и они слушали его вдвоём, пока гул не ушёл под потолок.
— И этот, — сказала Варя.
— Может, переливают куда?
— Куда? Это и есть куда. Больше таких баков в городе нет.
Гриша постучал в третий бак сам, кулаком, и приложил к нему ухо, как прикладывал к ячейкам.
— Гудит, — сказал он. — Даже я слышу, Варь. Пустой, как моя голова.
— Твоя голова не пустая.
— Это ты так думаешь, потому что ты её не стучала.
Первый и четвёртый баки стояли дальше, у дальнего люка. Варя посмотрела в ту сторону и не пошла. Ей хватило двух.
— Пойдём к тем? — спросил Гриша.
— Не надо, — сказала Варя.
— Почему?
— Потому что я знаю, что услышу.
Гриша постоял, глядя на неё, потом на баки, и ничего больше не спросил.
Между баками в полу темнели сбросные люки, круглые, на тяжёлых запорах. Гриша наступил на крышку ближнего и качнулся на ней с пятки на носок.
— Не стой на люке, — сказала Варя.
— Он же заперт.
— Всё равно не стой. Под ним облако.
— Под всем облако, Варь, — сказал Гриша. — Под нами под всеми.
Но с крышки он сошёл и вытер подошву о пол.
От цеха к складу шёл сменщик Зои, молодой, с маской на лбу, и нёс ящик с инструментом. Гриша окликнул его и показал на баки.
— Слышь, а запас-то где? Баки гудят.
— Промывка, — сказал сменщик и пожал плечами, не останавливаясь. — Ночная смена промывает, по ночам. Нам не докладывают.
Он ушёл за стеллажи. Гриша посмотрел ему вслед, потом на Варю.
— Слыхала? Промывка.
— Слыхала, — сказала Варя. — По ночам.
У стены за баками был склад. Там под сеткой лежали рулоны, длинные, серые, в пыли, один на другом. Гриша остановился около них и похлопал ближний рулон, как в бабушкиных песнях хлопают лошадь по спине.
— Гляди, наши панели, — сказал он. — С восемнадцатого года лежат.
— Двадцать штук, — сказала Варя. — Днище ими так и не перетянули.
— До следующего корабля, — сказал Гриша. — Каждый корабль у них до следующего.
— Каждый, — сказала Варя. — А корабль раз в девятнадцать месяцев. Всё, чего сами не делаем, ждём с ним.
Корабль с Тяжёлой приходил, когда планеты сходились поближе, и вёз панели, чай, бумажные книги, а то и новых людей.
— Вот бы одну такую на сто девятнадцатую, — сказал Гриша. — Снять старую панель целиком, со всеми её латками, и новую поставить. И никаких тебе мягких колец.
— Панель вчетвером ставят.
— Позовём ещё двоих. Я петь буду, они тянуть.
Верх шара перетянули новыми панелями, когда Варя только вышла на верёвки, а днище отложили на потом. Двадцать рулонов остались на складе с той перетяжки и лежали тут с тех пор. Латальщики нижних секторов шутили, что панели дождутся, пока днище само попросит.
Вниз по колодцу спускались молча. На середине Гриша сказал сверху:
— Про баки скажешь кому?
— Скажу, — сказала Варя.
— Кому?
— Кто спросит.
— А если никто не спросит? — спросил Гриша.
Варя не ответила.
— Тогда я спрошу, — сказал Гриша. — Я не гордый.
Варя и на это не ответила. Перекладины под руками были тёплые и скользкие от чужих ладоней.
* * *
Около одиннадцати браслет принёс сводку бригад: двенадцать нижних секторов простуканы, течи нет. Ни в одном.
В мастерской сводку читали все. Кто читал молча, кто вслух соседу, кто ругался.
— Двенадцать секторов, и ни одной дырки, — сказал старый латальщик с двадцатого, ни к кому не обращаясь. — Сколько живу, такого не помню.
— А город ниже, — ответила ему молодая латальщица, которая сидела на полу у его ног. — Это ты помнишь?
Старик не ответил. Дыр не было, это было хорошо. Город висел ниже, чем надо, а это было плохо, и одно с другим не сходилось, и никто не знал, что с этим делать.
Около полудня по мастерской прошёл слух, что сверху спускается начальство. Латальщики подтянулись, кто-то застегнул рубашку.
— Сама едет, — сказал Гриша Варе на ухо. — Значит, дело плохо.
— Или хорошо, раз сама, — сказала Варя.
— Когда хорошо, они Голосом говорят.
В полдень в мастерскую спустилась Штерн.
Внизу её видели редко. Нина Аркадьевна Штерн, глава Управы плавучести, вошла в душный зал в сером служебном пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, и не вспотела. Она была невысокая, гладко причёсанная и шла между шкафами секторов так, как ходят по своей приёмной. Латальщики вставали со скамей, кто нехотя, кто по привычке.
— Добрый день, — сказала Штерн. — Сидите, я ненадолго. Я спустилась поблагодарить бригады нижних секторов. Двенадцать секторов простуканы, и ни одной дыры. Это хорошая работа и хорошая новость для всего города.
Она говорила спокойно, бархатным голосом, и голос этот заполнял мастерскую без всякого усилия.
— Я двадцать девять лет в Китеже, и пятнадцать из них проработала в газовом цехе, — продолжала Штерн. — Я знаю, как этот город дышит. Я знаю, что вам жарко. Я знаю, что вы устали и что вам неспокойно. Поэтому я здесь. Плановая коррекция эшелона идёт так, как должна идти. Климатическая служба работает отлично, газовый цех работает отлично. Мы все в одной гондоле, и гондола держится. Давайте без паники.
Климатическая служба. Там теперь работал Рома, её бывший муж. Варя подумала об этом мимоходом, как думают о соседнем коридоре, по которому давно не ходят.
Штерн пошла вдоль шкафов и стала пожимать руки, каждому, кто стоял ближе. Дошла до двадцать второго сектора. Рука у неё была прохладная и сухая, совсем не такая, как у всех в нижнем ярусе. Варя задержала её на мгновение дольше, чем надо, и почувствовала холод, который шёл изнутри ладони. Так холодны руки у тех, кто живёт в прохладе. Наверху прохладно.
— Варвара Ильинична, — сказала Штерн. — Двадцать второй сектор, над радиаторами. Спасибо вам. Мне говорили, что лучше вас оболочку в нижних секторах не слышит никто. Управа это ценит.
— Нина Аркадьевна, — сказала Варя. — Баки запаса гудят пусто. Второй и третий. Я стучала.
В мастерской стало тихо. Штерн отпустила её руку не сразу, а когда отпустила, улыбнулась, коротко и вежливо.
— Плановая промывка, Варвара Ильинична. По графику.
— Во время коррекции?
— Графики составляют не на один день, Варвара Ильинична, — сказала Штерн. — И не на одну коррекцию.
— А углекислоты у нас внизу сколько? — спросила Варя.
— Сведения о составе воздуха — служебные, — сказала Штерн.
Кто-то хмыкнул. Мужчина от шкафа девятнадцатого сектора, тот, что вчера спрашивал, чего ищем, поднял голову к громкоговорителю над дверью.
— Голос, сколько углекислоты в мастерской? — спросил он.
Голос ответил сразу, тем же тоном, каким называл эшелон:
— Запрошенные сведения отнесены к служебным.
— Вот видите, — сказала Штерн. — Голос отвечает так же, как я. Сведения служебные, потому что их надо уметь читать. Цифры без пояснений пугают людей, а пугаться нам некогда. Всё, что нужно знать, Голос скажет сам.
— А дыры где, Нина Аркадьевна? — спросила латальщица с двадцать первого. — Дыр нет, а город ниже.
— Дыр нет, и это главное, — сказала Штерн. — Высота города — дело Управы, и Управа своё дело делает. Ваше дело — оболочка, и вы его сделали хорошо.
— Нина Аркадьевна, — сказал Гриша. — А клей нам на латки дадите? Над радиаторами сорок старых латок мягкие.
Штерн повернулась к нему.
— Пишите заявку, Григорий, — сказала она. — Управа рассмотрит.
— А быстро рассмотрит?
— Управа рассматривает всё в своё время, Григорий, — сказала Штерн. — До тёмной время есть.
Она кивнула всем сразу и пошла к выходу так же, как вошла, не торопясь и не потея. У двери она на мгновение задержалась, глянула на пустой крюк и вышла. Управа это ценит. Варя и не знала, что Управа про неё знает. Я знаю, как этот город дышит, сказала Штерн. Знает и не говорит, подумала Варя.
В мастерской зашумели. Говорили про промывку, про графики, про то, что наверху виднее. Кто-то сказал, что если Управа говорит, значит, так и есть. Кто-то сказал, что Управа скажет что угодно, лишь бы гладко. Гриша сел рядом с Варей на скамью.
— Промывка, — сказал он. — Слышь, Варь. А если правда промывка?
— Промывку делают, когда всё хорошо, — сказала Варя. — Когда всё хорошо, город на пятидесяти четырёх и двух.
— Ну, может, у них график такой.
— Может.
— Ты ей руку долго держала, — сказал Гриша. — Я видел.
— Холодная у неё рука.
— Так наверху прохладно. Все знают.
— Все знают, — сказала Варя.
— А про баки ты как поняла, что она не так говорит? — спросил Гриша.
— Я не поняла. Я слышала, как бак гудит.
— А она?
— А она говорит гладко, — сказала Варя. — Гладко — значит, не зацепишься. Ты сам вчера сказал.
— Это я про коррекцию сказал.
— Это всё одно слово, — сказала Варя.
— А ты-то чего тогда?
— Ничего, — сказала Варя. — Просто холодная.
— Рому бы спросить, — сказал Гриша. — Он же в этой самой климатической. Он знает, сколько у них там прохлады.
— Не буду я его спрашивать.
— Почему?
— Не буду, — сказала Варя.
— Гордая, — сказал Гриша без всякого упрёка. — Ладно. Тогда давай хоть клей попросим.
Заявку на клей Гриша написал тут же, на браслете, медленно, сопя, и показал Варе. Варя прочла, кивнула и приложила свой браслет: подписала. Это было всё, что она согласилась попросить.
— Когда ответят? — спросил Гриша.
— Когда рассмотрят, — сказала Варя.
— Это Управа так говорит.
— Вот и я так говорю.
Гриша засмеялся и поднялся со скамьи.
— Пойду обедать, — сказал он. — Тебе взять? Там сегодня грибы.
— Возьми. Там всегда грибы.
— А съешь?
— Съем, — сказала Варя. — Иди.
— Знаю я, как ты ешь, — сказал Гриша уже на ходу.
* * *
В два из громкоговорителя над дверью Голос сказал:
— До тёмной пятьдесят четыре часа.
Этот отсчёт Варя слышала по нескольку раз на дню всю жизнь, из каждого громкоговорителя и с каждого браслета, и давно пропускала его мимо ушей. Сегодня не пропустила.
Мастерская к тому времени опустела. Варя сидела у шкафа двадцать второго сектора одна и считала, как считают латки: не вслух, загибая пальцы.
Шесть баков по пятьсот тонн. Три тысячи тонн запасной воды, которые копили с основания города. Две тысячи из них — высота. Если город пойдёт вниз и его надо будет поднять, сливают их. Второй и третий баки гудели пусто. Первый и четвёртый она не простучала. Но промывку по графику не делают в городе, который десять дней висит ниже, чем надо.
Варя разогнула пальцы. Если городу понадобится подняться, сливать будет нечего.
Глава четвёртая. Тёплый город
Ефим заводил часы.
Он стоял у стены, на которой они висели, и поворачивал в них маленький ключик, медленно, с остановками, как будто считал обороты. Варя ждала в дверях его комнаты с кружкой чая, которую он сунул ей, едва она вошла. Комната была в нижнем ярусе, через стену от мастерской латальщиков, узкая, с одной лампой и столом. Почти всё остальное место занимали рулоны чертежей, перевязанные бечёвкой. Под часами стояла кровать, застеленная по-солдатски, без единой складки. Пахло бумагой и старым клеем.
Часы Ефим привёз с собой, когда прилетел строить город. Настенные, тяжёлые, с пружиной внутри. Других таких в Китеже не было: только эти тикали, и каждый их ход был слышен в комнате, как шаг за стеной. Заводил он их раз в сутки, когда предстояло дело или когда кончался тяжёлый день. Было четыре часа дня. Значит, дело.
Ефим был из строителей. Он прилетел сюда, когда города ещё не было, а была стройка в облаке, и сорок пять лет назад поднимал этот шар на рабочий эшелон вместе с остальными. Оболочку считал он. Устав писали всей стройкой, и Ефим помнил его наизусть. Жил он внизу по своей воле: говорил, что отсюда ближе к оболочке. В совете он сидел от нижнего яруса и на заседания поднимался наверх подъёмником, ворча, что лестница честнее.
— Говори, Варенька, — сказал Ефим, не оборачиваясь. — Я ухом к часам, а другим к тебе.
— Сто семнадцатая поёт ниже, — сказала Варя. — И всё днище ниже. Течи нет. Ни в одном секторе.
— Что течи нет, я знаю. Сводку все читали.
— Баки запаса пустые. Второй и третий. Я стучала.
Ефим перестал крутить ключик.
— Вот это ты мне сейчас интересное сказала, — сказал он и повернулся.
Ефиму было семьдесят шесть лет. Он был высокий, сутулый, с большими руками, и дышал так, что это было слышно: со свистом на вдохе, с остановками посреди фразы. Тридцать шесть лет назад ему прожгло лёгкое кислотой, в аварии на оболочке, и с тех пор он говорил медленно, но никогда коротко.
Варю он знал с рождения. Мать водила её сюда маленькую, и Ефим показывал ей чертежи и давал подержать ключик от часов. Это он первым назвал её Варенькой и звал так до сих пор, хотя другие давно звали её Варей, а наверху Варварой Ильиничной.
— Ниже — это насколько? — спросил Ефим.
— На волос.
— На твой волос или на мой?
— На мой.
— Значит, на волос, — сказал Ефим и усмехнулся. — Мой бы ты и волосом не назвала. Садись.
Варя села на табурет у стола. Ефим вынул ключик, повесил его на гвоздь рядом с часами и сел напротив, тяжело, как садятся старики.
— Голос, — сказал он в потолок. — Ты мне скажи, сколько до тёмной.
— До тёмной пятьдесят два часа, — ответил Голос из громкоговорителя над дверью.
— Спасибо, — сказал Ефим. — Он не отвечает на спасибо, — добавил он для Вари, — а я всё равно говорю. Я его строил. Пусть привыкает.
Он отхлебнул чаю, поморщился и отставил кружку.
— Значит, так. Ячейка поёт ниже, хотя снаружи жарко. Жара ноту поднимает, ты это знаешь не хуже меня. Значит, газ в ней тяжёлый. Так?
— Так.
— А газ в ячейках чей?
— Наш, — сказала Варя. — Городской.
— Вот, — сказал Ефим. — И баки пустые. А теперь смотри.
Он потянулся к стене, вытащил из-за других рулон, развязал бечёвку и раскатал его по столу, придавив края, чтобы не сворачивался. Это был шар в разрезе, нарисованный от руки: оболочка в два слоя, ярусы внутри, трюм, колодец и под шаром, на тросах, нижний ярус. Бумага пожелтела, на сгибах протёрлась. У верхних ярусов его рукой, крупно, было выведено: плюс тридцать два. Варя узнала почерк. Такой же, крупный, с наклоном, стоял на всех старых чертежах в мастерской, на шкафах секторов и на табличках у шлюзов.
— Мы его два года собирали, — Ефим разгладил бумагу ладонью. — В облаке, панель к панели, на таких же верёвках, как ваши. А как подняли на эшелон и простучали, он запел весь, от верха до днища. Я тогда ещё слышал, Варенька, не хуже тебя.
Он постучал пальцем по надписи у верхних ярусов.
— Китеж, Варенька, строили тёплым, — сказал Ефим. — Городу, которому холодно, держаться нечем.
— Это как?
— Шар полон нашим воздухом. Наш воздух легче того, что снаружи, вот шар и держится. А тёплый воздух легче холодного. Значит, тёплый держит, а холодный нет. Мы считали город на плюс тридцать два наверху, это вот тут написано. Градус прохлады там — это сто метров высоты, на рабочем эшелоне. Выбросил тепло за борт — выбросил за борт высоту. Вот и весь тепловой баланс, никакой учёности.
Он положил на рисунок палец, туда, где были верхние ярусы, и подержал.
Варя смотрела на этот палец и думала о свитерах. Внизу ячейки пели тяжёлым газом, наверху было прохладно, а город висел ниже, чем на этом рисунке. Как одно цеплялось за другое, Варя пока не слышала. Но цеплялось.
— Наверху в свитерах ходят, — сказала Варя.
— Вот то-то и оно.
— Сколько у них там?
— Не считал, — сказал Ефим и хмыкнул. — Я наверх только на совет поднимаюсь, а совет у нас редко. Мне и тут тепло. Ты это своего Романа спроси, он у них там холод делает. Как он, кстати?
— Он наверху, — сказала Варя.
Ефим глянул на неё поверх рисунка и больше про Рому не спрашивал.
— Так вот, — сказал он. — Шар держит пятьдесят семь тысяч тонн. Это на пятидесяти четырёх и двух, по проекту. Каждый килограмм у нас на счету. Холод съедает подъёмную силу так же, как лишний груз, только его не видно. Ни на весах, ни на стуке.
— На стуке видно, — сказала Варя.
— На твоём стуке, — сказал Ефим. — На моём уже нет.
Он откинулся на спинку стула и долго дышал, глядя на рисунок. Часы тикали в тишине.
— А радиаторы? — спросила Варя. — Их тут нет.
— Их при мне не было, — сказал Ефим. — Это новое, Нины Аркадьевны. Два года висят.
— Десять дней греют вдвое.
— Вот и подумай, Варенька. Радиатор тепло отдаёт. Внизу он нам его отдаёт, значит, где-то он его берёт.
— Где?
— А это ты наверху спроси, — сказал Ефим.
— А баки? — спросила Варя.
— Баки — это запас. Вода тяжёлая, её сбрасывают, когда надо подняться. Сто тонн — сорок метров, на рабочем эшелоне. Если баки пустые, значит, воду уже сбросили. Куда и зачем — не считал. А ты, Варенька, не считаешь, ты слышишь. Это лучше.
— Плановая промывка, — сказала Варя. — По графику. Так Штерн сказала. А Зоя Павловна сказала, что ночью у неё всё по норме. Я её не спрашивала про ночь.
— Зоя, — сказал Ефим и долго набирал воздух. — Зоя врать не любит, я её знаю, сколько она тут живёт. Если Зоя сказала, чего не спрашивали, значит, ей велели так говорить. Зоя всегда делает, что велят.
Он отпил остывшего чаю.
— Нина Аркадьевна, — сказал Ефим и усмехнулся в усы. — Инженер новой школы. Она к нам когда-то девчонкой прилетела, в газовый цех, умная была, быстрая. Промывка, говоришь. Ну-ну.
— Латки над радиаторами мягкие, — сказала Варя. — Все старые. Сорок штук. Я пометила.
— Мой клей, — сказал Ефим.
Он сказал это так, как говорят про старый инструмент, который уже не держит. Клей первого поколения был клеем его времени, клеем строителей, и Варя знала это с тех пор, как впервые взяла в руки латку.
— Лучший, какой был, — сказал Ефим. — Держит до плюс сорока восьми. А градусов за пять до того мягчеет. Себя держит, а человека уже нет. Это я тебе ещё девчонкой говорил, помнишь?
— Помню.
— А ты Григорию своему передай. Он у тебя большой, тяжёлый, его старая латка точно не удержит.
— Уже передала.
— А ниже пятидесяти трёх с небольшим мой клей не держит совсем, — сказал Ефим. — Там снаружи больше сорока восьми. Старые латки отходят сами, без всякого человека. Это у нас красная черта.
— А мы на пятидесяти трёх и шести, — сказала Варя.
— Вот и считай.
— А если дойдём до черты?
— Тогда старые латки пойдут сами, — сказал Ефим. — Не все сразу. По одной, где жарче. А где у нас жарче, ты знаешь лучше меня.
— Над радиаторами.
— Вот, — сказал Ефим.
Варя посчитала. Пятьдесят три и шесть. Пятьдесят три с небольшим. Между ними было меньше километра, а в тёмную город проседал всегда. Она представила свои сорок крестов над радиаторами, жёлтые, мокрые от тумана, и как латки под ними отходят сами, одна за другой, без порыва и без человека.
— В тёмную город проседает, — сказала она.
— Проседает, — согласился Ефим. — Двести, триста метров. Солнце оболочку не греет, трюм остывает, город и опускается. А утром отходит назад. Так было всегда, сорок пять лет. Только раньше он проседал от пятидесяти четырёх и двух. А теперь от чего?
Варя не ответила. Ефим постучал пальцем по рисунку, по тросам под шаром.
— И вот ещё что, Варенька. Город летит вместе с ветром, ты знаешь. А ветер внизу медленнее. Чем ниже город, тем ленивее его несёт. Опустимся — и тёмная станет длиннее.
— Насколько длиннее?
— Не считал, — сказал Ефим. — Но длиннее. Ночь, которая длиннее обычной, это и есть самая плохая ночь. Солнца дольше нет, а батареи те же.
Варя вспомнила батареи в трюме, длинные серые шкафы, по которым утром хлопал Гриша. Весь город на них ночью, сказал он тогда.
Ефим замолчал, потому что кончился воздух, и долго набирал его, глядя на часы. Потом протянул руку и тронул их за край, как трогают плечо знакомого.
— Шесть килограммов, — сказал Ефим. — Я их пять месяцев сюда вёз, под койкой, и всю дорогу они тикали, одни на весь корабль. А дома, на Тяжёлой, под ними сын засыпал. Шесть рублей в месяц за них отдаю, сорок пять лет подряд. На Тяжёлой я весил бы больше, а платил бы за часы меньше.
— Почему меньше?
— Там за вес не платят. Там его, веса, у всех столько, что девать некуда. Там вес даром, Варенька, а воздух вокруг сам по себе, его никто не делает.
— Вы бы вернулись? — спросила Варя.
— На Тяжёлую? — Ефим засмеялся и закашлялся. — Куда мне. Я там в первый же день лёг бы и не встал. Я здесь легче. Я здесь на девять десятых себя.
— А я целиком. Мне и сравнить не с чем.
— Ты здешняя. Вам девять десятых и есть целое. А нам, прилетевшим, вечно чего-то не хватает: кому дождя, кому горизонта, кому земли под ногами.
Здешние про дождь знали из песен, как Гриша про реку.
— Ефим Маркович, а горизонт какой? — спросила Варя. — Ярик спрашивает.
— Горизонт, Варенька, это где небо кончается, — сказал Ефим. — А у нас оно не кончается, у нас облако со всех сторон, на всю Венеру. Ты Ярославу так и скажи: горизонт — это когда видно далеко. Тут далеко не видно. Тут видно до соседнего сектора и до своих рук. Я, как прилетел, первый месяц всё ждал, когда облако разойдётся. До сих пор жду.
— Он Голос спрашивал.
— И что ему Голос?
— Сведений нет, — сказала Варя.
— Вот, — сказал Ефим и хмыкнул. — Честно. У Голоса Китежа и правда нет.
Варя допила чай. Он остыл и был горьким, недоваренным, с плавающими чаинками. В восемь часов ей надо было покормить Ярика.
— Я вечером зайду, — сказала она. — Принесу поесть.
— Приноси, — сказал Ефим. — Поговорим про устав. Тебе пора про него поговорить.
Домой Варя шла по второму кольцу, когда в нижнем ярусе кончалась дневная смена. Люди шли навстречу, мокрые, с красными лицами, кто-то нёс ребёнка на плечах, кто-то тюфяк к колодцу. В Китеже жили четыре тысячи двести человек, внизу — тысяча четыреста, и в конце смены казалось, что весь низ разом идёт по второму кольцу. А к колодцу и наверх, в трюм, поднималась ночная смена цеха, с масками на шее. Над крышей гудели радиаторы. Варя подняла голову и долго слушала этот гул. Радиатор тепло отдаёт. Значит, где-то он его берёт.
* * *
Ярика Варя покормила в восемь. Он ел молча и сонно, на вопросы отвечал коротко, про голову сказал, что не болит, и сразу после ужина уснул, как вчера, поверх простыни. Варя постояла над ним, послушала, как он дышит, и поставила у кровати кружку воды. Потом сварила грибной суп на двоих: Ефим сам себе не варил, если его не заставить. Чайник опять показал восемьдесят восемь. Варя смотрела на градусник, пока вода не перестала кипеть.
В девять она пришла к Ефиму с кастрюлькой супа. Ефим сидел за столом над тем же рисунком. Ел он медленно, не глядя в тарелку, и в середине сказал, что суп солёный нарочно, чтобы он больше пил, и что он её насквозь видит.
— Мы устав по вечерам писали, после смены, — сказал Ефим, когда доел. — Сидели в трюме на ящиках, свет ещё толком не провели, и спорили до хрипоты. Я тогда ещё громко спорить мог. А теперь только долго.
— О чём спорили?
— Обо всём. Кому сколько воздуха, кому сколько воды, кто решает, кто отвечает. Мы ж понимали, что город маленький и все в одном шаре. И как назвать его, спорили. Назвали по старой сказке: был на Тяжёлой град Китеж, шёл на него враг, а город взял и спрятался, и жили в нём, говорят, по правде. Спрятаться-то мы спрятались, а насчёт правды — это уж как получится. — Ефим перевёл дух. — Статья первая, Варенька: устав старше любого распоряжения Управы. Мы его писали, когда Управы ещё не было. По нему Управу и снимают, если что.
— Кто снимает?
— Совет. Это потом, это не сегодня, — сказал Ефим и махнул рукой. — Сегодня я тебе про девятую скажу. Её мало кто помнит. А зря.
Он снял с гвоздя ключик от часов и положил его Варе в ладонь.
— Подержи, — сказал Ефим. — Как маленькая держала.
Ключик был тёплый и маленький, меньше, чем она его помнила. Ефим выпрямился на стуле, насколько ему позволяла спина, и заговорил по-другому, ровнее, как говорят то, что выучено давно и навсегда.
— Статья девятая, — сказал Ефим. — Каждый житель вправе знать высоту, на которой живёт, и состав воздуха, которым дышит. На прямой вопрос жителя об этом Голос Китежа отвечает числами, полностью и для всего города.
Часы тикали. Варя слушала. Этот текст она видела однажды, маленькой, на медной доске у входа в зал совета, куда их водили наверх всем классом. Доска была тёмная и тёплая на ощупь, и учительница велела не трогать её руками.
— Это значит вот что, — сказал Ефим уже своим голосом. — Если просто спросишь, Голос тебе ответит, что сведения служебные. Управа так настроила. А если назовёшь статью и спросишь вслух, прямо, браслет тебя узнает, и Голос ответит по уставу, а не по Управе. Фильтры Управы его тогда не держат. Я сам эти фильтры к нему не подпускал, когда строил, а потом уж они их приделали, как сумели. Но устав старше. Только на доске не написано, что статью надо назвать вслух: это у меня в голове да у Голоса в памяти.
— И что он скажет?
— Числа. Сколько чего у нас в воздухе. Наверху, внизу, в трюме. Всё, что Управа держит при себе. Он ведь, Варенька, в числах не врёт, Голос. Он молчит, когда ему велят молчать. А по девятой ему молчать не велено.
— Мне скажет?
— Тебе и всем, — сказал Ефим. — Для всего города. Ответ услышит весь город, из каждого громкоговорителя и с каждого браслета.
Варя вздрогнула. Весь город. Мастерская, кухни, колодец, где спят на полу, нижняя школа, где у половины класса болит голова. Верхние ярусы. Ярик. Если в воздухе то, о чём она думает, его услышат все разом, и что тогда будет внизу, Варя не знала. Знала только, что спокойно не будет.
— Весь город? — переспросила она.
— Весь. Так и написано: для всего города. Мы нарочно так писали, Варенька. Чтобы не было такого, что одному сказали, а другому нет.
— И школа услышит?
— И школа. И Управа. И верхние ярусы.
— Нет, — сказала Варя. — Я лучше простучу.
Ефим посмотрел на неё долго и без усмешки, впервые за весь вечер.
— Простучи, — сказал он. — Простучи весь шар, сверху донизу. А воздух ты чем простучишь?
— Найду чем.
— Ищи, — сказал Ефим. — А статью я тебе уже сказал. Статья лучше стука, Варенька. Стук слышишь ты одна, а статью — весь город.
Варя не ответила. Она смотрела на рисунок, на плюс тридцать два у верхних ярусов, на тросы, на маленький нижний ярус под шаром, и думала, что воздух не стучат. Его вдыхают.
Она подняла голову к громкоговорителю над дверью.
— Голос, — сказала Варя. — Состав воздуха.
Голос ответил сразу, без запинки:
— Запрошенные сведения отнесены к служебным.
Ефим усмехнулся, и усмешка вышла у него с кашлем.
— Не так спрашиваешь, — сказал он.
У Вари загорелись уши, совсем как у Ярика, когда его ловят на вранье.
— Как могу, так и спрашиваю.
— Можешь ты лучше. Я тебе сказал как.
— Сказали, — ответила Варя. — А я — что лучше простучу.
— Гордая, — сказал Ефим, совсем как Гриша, только медленнее. — Вся в мать. Та тоже сначала чинила, а потом уже спрашивала. А иногда так и не спрашивала.
Варя положила ключик на стол, встала, собрала тарелку и кастрюльку. Ефим сидел над рисунком и водил пальцем по верхним ярусам, от одного края шара к другому.
— Ефим Маркович, — сказала Варя от двери. — А наверху ячейки как поют? Тоже ниже?
— Не стучал, — сказал Ефим. — Холодный газ тоже ниже поёт. Тяжёлый ниже, и холодный ниже. Сходи послушай, у тебя уши, не у меня.
— Схожу, — сказала Варя.
Варя вышла. В коридоре из громкоговорителя Голос сказал:
— До тёмной сорок шесть часов.
Варя остановилась под громкоговорителем с кастрюлькой в руках. Сорок шесть часов, а тёмная будет длиннее. Утром она возьмёт Гришу и выйдет на верхние сектора, туда, где поют новые панели, и послушает, ниже ли поют они. А потом пойдёт к Роме. Сама, ногами, по лестнице, в свитерный холод верхних ярусов, и спросит, какая цена у их прохлады.
Глава пятая. Второй контур
Четвёртый сектор уходил вверх покатым боком шара, и Варя лезла по нему, как по крыше, перецепляясь с кольца на кольцо. Правая перчатка торчала у неё из-за ремня, голая рука держала верёвку. Ниже, на соседней верёвке, лез Гриша и пыхтел в маску: на подъёме ему было не до песен.
Шлюз пояса, на самом широком месте шара, выпустил их полчаса назад, и с тех пор всё вокруг было не так, как на днище. Панели здесь стояли новые, их перетянули, когда Варя только вышла на верёвки, и латок на них почти не было. Поверх панелей внахлёст лежали тёмные плёнки: они ловили свет и кормили город. Свет здесь шёл сверху, потому что снизу его закрывал сам шар, и тень у Вари лежала у ног. На днище тени росли вверх. Самого днища отсюда видно не было: его прятали выпуклый бок шара и жёлтая муть под ним.
— Не отставай, — сказала Варя.
— Щас. Дай дух перевести.
Варя глянула вниз, на его карабин.
— Ты к чему пристегнулся?
— К сварке, Варь, — Гриша дёрнул карабин, чтобы она видела. — Тут латок нету, одни швы. Тут хоть пляши.
— Не пляши.
— А петь можно?
— Потом.
Она нашла между двумя плёнками голую полосу панели, прижалась к ней боком капюшона и замерла.
Гудело. Низко и густо, без единого перерыва, где-то под панелью, в самой оболочке. Этот гул Варя знала. Нижних латальщиков звали наверх редко, но звали, и раньше она его уже слышала.
Гриша дополз до неё и приложился к панели всем плечом.
— Гудит. Это даже я слышу, Варь. Это ячейки так поют?
— Не ячейки. Под ними, — Варя прислушалась ещё. — Раньше тише было.
— Насколько тише?
— Вдвое.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.