Бесплатный фрагмент - Почерк Леонардо

Душа — не предмет, а путь

Не дом — а дорога сквозная.

И если её вернуть —

То это уже иная.

Марина Цветаева

ГЛАВА 1

ПРОЛОГ

Они лежали на одной кровати — два мальчика — словно рыбы, выброшенные штормом на берег. Мокрые, с синими губами, с закрытыми глазами.

Виктор не помнил, как его положили на кровать. Не помнил, как вошёл за порог дома. Помнил только холод — он входил в кости острыми иглами. Помнил грубые руки деда, которые торопливо, без жалости стаскивали с него мокрую одежду и укутывали в одеяло, пропитанное сыростью и табаком.

Он лежал на спине с закрытыми глазами, но сознание не отпускало — держало на самом краю, между сном и явью, между жизнью и той чёрной водой, которая пыталась утянуть его на дно. Жар выворачивал кости и стирал границы между бредом и реальностью.

Рядом кто-то тяжело, прерывисто дышал.

Он с трудом повернул голову — медленно, будто шея была не его, деревянная, чужая. Посмотрел на брата.

Алёша лежал совсем рядом с закрытыми глазами, губы синие, как у утопленника, мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу. Он был жив. Он выжил!

Виктор не мог радоваться. Пошевелиться тоже. Он только моргнул. Потом ещё раз, пытаясь прогнать влажную пелену слёз.

Тело Алёши излучало слабый мерцающий свет.

Виктор закрыл глаза, сосчитал до трёх, открыл снова. Свет остался.

«Это от температуры», — подумал он.

И где-то на границе сознания, там, где мысли ещё не стали словами, он вдруг увидел.

Алёша стоял по пояс в холодной речной воде. Чёрной, неподвижной, как стекло. Он был один. Вокруг темнота, и только луна лежала на воде тысячей холодных мёртвых осколков.

В руке у него был нож. Перочинный. С оранжевой ручкой.

Он медленно открывал лезвия — маленькое, среднее, большое — словно делал это уже много раз. Лезвия вспыхивали в лунном свете холодным хищным блеском, как звериные зубы.

— Братик? — позвал Виктор глухо, будто из-под воды.

Алёша медленно поднял глаза. Посмотрел прямо на него. Улыбнулся.

— Ты видишь меня, — сказал он тихо, не спрашивая.

— Ты же рядом, — сказал Виктор. — На кровати.

— Я здесь, — ответил голос. — И там. И нигде.

Голова раскалывалась от боли. Жар становился нестерпимым, но он не мог оторвать взгляда. Алёша стоял в реке. Один. С ножом. Словно ждал.

— Ты не утонул? — спросил Виктор.

— Не знаю. А ты?

По спине медленно пополз холод.

— Мы оба там. В реке. Навсегда, — сказал Алёша и повернул лезвие к луне. Оно вспыхнуло серебром. — Навсегда — это когда уже нет времени.

Виктор хотел спросить, но в этот момент что-то сместилось внутри него — не физически, глубже, там, где заканчивается тело. Будто две реки, которые текли рядом и никогда не смешивались, вдруг стали одной, и теперь нельзя было понять, где чья вода.

И тогда он услышал сплетённые друг в друга голоса.

— Ты можешь слышать меня. Ты можешь видеть то, что скрыто от других. Ты можешь чувствовать то, чего другие не чувствуют. Но за это придётся заплатить.

— Чем? — спросил Виктор.

— Мной.

Алёша протянул ему нож с оранжевой ручкой.

Виктор проснулся резко, будто его вытолкнули из воды на поверхность, будто кто-то схватил за волосы и рывком выдернул из чёрной глубины. Он дышал тяжело, хрипло. Сердце билось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди и забьётся на холодном полу. Рука сама потянулась к груди — мокрая, липкая, холодная.

Брат лежал рядом на кровати. Он спал.

Но что-то изменилось. Что-то внутри сдвинулось, перестроилось, как перестраиваются кости после перелома — и потом их уже сложнее сломать.

Утро пришло серое, холодное, словно ночь не хотела уходить и цеплялась за пространство мокрыми пальцами тумана.

Виктор проснулся от шума.

Дед ругался с кем-то на кухне. Слова были пьяные, невнятные, но интонация читалась ясно: злость и жалость к себе, вечная, липкая жалость, которой пропитался весь дом, как табаком пропитываются шторы.

Виктор открыл глаза. Голова болела, но уже не так. Температура спала. Тело было слабым, ватным, но сознание вернулось — чёткое, ясное, почти пугающе ясное.

Брат по-прежнему спал рядом. Дышал ровно. На губах уже не было синевы.

Виктор повернулся на бок, собираясь встать, и тогда услышал: «Он продал рыбу».

Голос был тихий, почти неслышимый.

Виктор замер.

«Дед продал рыбу, которую мы с тобой поймали. Вместе с икрой. Даже не вспарывал. Я подсматривал».

Голос хихикнул. Он не был чужим. Не пугал. Наоборот, успокаивал, обволакивал как тёплая вода. Будто кто-то свой стоял рядом и говорил.

Алёша!

Виктор сел на кровати. Его руки сжали в кулаки край одеяла. Он смотрел на спящего брата широко раскрытыми глазами. Тот не шевелился, дышал спокойно, лицо расслабленное, губы сомкнуты. Но что-то продолжало звучать внутри Виктора — тихо и настойчиво:

— Кто ты? — прошептал Виктор.

— Я? — удивлённо произнёс голос.

Внутри застучало — не от страха, а от понимания.

— Ты жив? — спросил он, глядя на спящего.

— Конечно, — с ноткой обиды и удивления раздалось в ответ.

Виктор медленно встал. Ноги дрожали, подгибались. Он с трудом подошёл к двери, прислушался.

С кухни дед кричал на своего старого собутыльника:

— Нет у меня больше денег! Посланцы от Кума пришли, рыбу забрали.

Он сидел за столом в грязной майке, курил беззубым углом рта сигарету. Увидев Виктора, сразу отвернулся к окну.

Виктор медленно вернулся к кровати. Сел.

Неожиданно он зажмурился от страха. Это были воспоминания. Не свои. Но и не чужие.

Алёшины.

Он ясно видел, как дед выносил из дома рыбу, оглядываясь по сторонам. Рассветало. Дед получил деньги от мужчины с сигаретой в зубах. Синие «Жигули». Дед с опаской оглянулся и быстро спрятал деньги в карман.

Он видел это так ясно, будто стоял рядом.

Но вместе с этим видением пришло ещё что-то. Онемение.

Страх, злость, отчаяние, борьба с рекой — всё, что впечаталось в него в ту ночь, теперь стало бесцветным, холодным, неподвижным. Как анестезия у стоматолога, когда тот удалял сломанный в драке зуб. Потом Виктор долго не чувствовал половину лица.

Сейчас было так же. Чувства будто остались. Но их приходилось додумывать.

Виктор встал и пошёл на кухню. Дед обернулся, собирался что-то спросить, но Виктор посмотрел на него — глубоко, долго, без эмоций.

Дед замолчал.

В глазах мальчика было что-то новое.

Знание. И полное отсутствие страха.

Весь день Виктор сидел рядом с Лёшей и ждал, когда тот проснётся. Но он не проснулся ни в этот день, ни потом.

Он помнил, как приехала скорая. Помнил испуганные глаза деда и его виноватые оправдания перед врачами из-за того, что не сразу вызвал. Сквозь боль в глазах он помнил испуганный голос Алёши, когда его уносили:

— Витя, не бросай меня.

Когда его увезли, на какое-то время исчез и этот голос. Но Виктору уже было трудно переживать свои собственные чувства. Из слов будто выкачали смыслы.

И вместе с этим он начал слышать другой мир. Мир чужих звучаний и вибраций.

Сначала это были мелочи. Почти незаметные.

Он знал, когда из рук деда выпадет тарелка — за секунду до того, как это происходило. Видел, как пальцы дрожат, как тарелка наклоняется, как дед пытается поймать её, но пальцы не слушаются, и тарелка разбивается о пол.

Он слышал, когда кто-то подойдёт к двери — за минуту до стука. Шаги ещё далеко, на улице, но он уже знал: сейчас постучат. И стук раздавался ровно тогда, когда он ждал.

Когда он впервые приехал в больницу к Лёше, тот лежал на кровати. Просто и безмятежно спал. Потом в больницу приехали врачи из области. И увезли Лёшу в институт неврологии.

Дед отвернулся, пряча слёзы, но голос всё равно выдавал его. «Там условия лучше, ему обязательно помогут», — говорил он так, будто пытался убедить не врачей, а самого себя.

Однажды Виктор встретил незнакомого человека и зажмурил от неожиданности глаза. Он резко почувствовал запах, исходивший от него. Запах каменной стены, пропитанной табаком, застоявшейся воды и чем-то ещё: кожа, пот, железо. Он недавно вышел из тюрьмы, где провёл больше пяти лет. Виктор не думал об этом. Он просто знал.

И тут снова появился Алёша.

«Это я чувствую. А ты видишь» — произнёс голос, по-знакомому хихикнув.

И Виктор постепенно учился слышать и различать звуки с помощью Алёши.

Его голос звучал словно из пещеры, в которой не было выхода. Свой собственный он воспринимал как крик в подушку. А мысли людей — как эхо, которое, ударяясь о прошлое, уходило в будущее. Люди как-то странно измеряли свою жизнь потерями. Поэтому почти все они были предсказуемы. С людьми было легче всего.

Виктор чувствовал, когда дед собирался соврать — ещё до того, как тот открывал рот. Но это было совсем несложно. Дед всегда врал.

Каждый человек звучал по-своему. Имена могли совпадать, но звучание у всех было разное. Он чувствовал людей не просто телом — всем собой. Поэтому долго не выходил из дома. Ему было тяжело от внешнего шума. Он ещё не умел жить среди такого количества чужих голосов.

Через неделю Кум прислал за Виктором.

Серж, его ближайший помощник, пришёл утром без предупреждения. Высокий, худой, со взрослым выражением лица и трусливой сущностью внутри.

— Кум велел привести тебя. Разговор есть.

Виктор пошёл.

Дед попытался остановить — испуганно, неуверенно протянул руку, но Виктор просто посмотрел на него, и дед снова опустился на табурет.

— Всё нормально, — сказал Виктор.

И это была правда. Он не боялся. Страх исчез в ту ночь, когда спящий брат стал частью него.

Кум ждал во дворе, на их лавке, вместе со своими людьми, среди которых был человек с лысиной и татуировкой на шее.

Виктор остановился в нескольких шагах. Посмотрел на Кума — спокойно, без вызова, но и без подобострастия.

— Слышал, ты деду правду о рыбе в лицо сказал, — произнёс Кум низким хриплым голосом, похожим на скрип ржавых петель. — Откуда знал?

— А ты откуда узнал? — спросил Виктор.

— Дед твой уже который день испуганный вокруг нас бегает. Говорит, ты чудеса вытворяешь. Старого пугаешь фокусами?

Виктор молчал.

— Это правда?

Кум усмехнулся. Не зло. Скорее с интересом, как смотрят на диковинку.

— Покажи что-нибудь. Заценю.

Виктор закрыл глаза. Он не хотел ничего делать. Просто устал и закрыл глаза. И в этот момент почувствовал присутствие Кума — плотное, красное, тяжёлое, вязкое, как застывающая смола. От этого ощущения его качнуло, и он чуть не упал.

Он открыл глаза, посмотрел на Кума и перевёл стеклянный взгляд на человека рядом с ним.

— Нас этот Гришаня сдал в прошлый раз, — сказал он и кивнул в сторону соседа Кума.

Кум медленно обернулся. Уголки рта опустились. Глаза сузились.

— За такой базар отвечать придётся, — процедил Гришаня, зло глядя на Виктора. Потом повернулся к Куму, но, увидев его взгляд, неуверенно привстал. — Ты чё, Кум, этому школяру веришь? Порожняк.

— У него в правом кармане блокнот. На загнутой странице — телефон оперативника, — сказал Виктор. Просто сказал.

Гришаня дёрнулся, но его сразу схватили за руки Серж и лысый.

— Вы чё, пацаны… — зашипел он. Но когда из кармана достали блокнот, голос его сразу стал другим: — Кум, я ничего не делал.

— Проверим, — сухо сказал Кум и пошёл в сторону гаражей. За ним повели Гришаню. Его больше никто не видел.

На следующий день у Виктора спросили, когда пойдёт на нерест хороший косяк осетров. Он сказал. Ещё через день ему от общака принесли деньги и литровую банку чёрной икры.

Он смотрел на подгон и чувствовал, как внутри медленно разгорается новая сила — сила больших возможностей и пустоты, в которой человеку уже не было места.

Той же ночью он снова увидел Алёшу. Тот стоял в реке по пояс в холодной воде.

— Отпусти меня, — прозвучал тонкий дрожащий голос.

Это прозвучало где-то в груди, там, где бьётся сердце. Оно кололо. Царапало. Но Виктор тогда ещё не знал, как это назвать.

— Отпусти, — кто-то плакал внутри, и это было непонятно больно и страшно.

Виктор знал, где дед держал снотворное. Он своровал у него белые таблетки.

Утром после тяжёлого сна он почувствовал, что ненужные разговоры в голове притихли. Страх словно был заперт где-то внутри. Как ноющая боль под анестезией.

С тех пор Виктор всегда носил с собой то, что могло подавлять этот шум.

Примерно тогда у него появились способности писать зеркальным почерком. И он знал, что это Алёша пытался выглянуть с другой стороны своей подавленной реальности.

Через неделю после той ночи к нему пришёл уже сам Кум.

Рано утром, когда ещё темно и воздух пахнет туманом. Он постучал — три раза, тяжело, как молотом. Виктор открыл. Дед испуганно спрятался под одеяло.

Кум стоял на пороге с лицом без эмоций.

— Пойдёшь со мной, — сказал он. Не спросил.

Виктор кивнул.

Они шли молча. Кум впереди, Виктор сзади. По пустым улицам, мимо закрытых домов, мимо собак, которые лаяли из-за заборов, но не решались выйти.

Дошли до гаража. Его штаба. Виктора раньше туда не пускали. В гараже пахло вяленой воблой, тиной и йодом от сырой икры и сетей, которые сушились под потолком. Кум зажёг конфорку, поставил чайник. Они сели за низкий стол.

Кум долго смотрел на Виктора. Потом кивнул.

— Ты видишь больше, чем я думал. Что ты видишь во мне?

Виктор посмотрел на него и закрыл глаза.

Красный. Мутный. С примесью тёмно-жёлтого. Плотный. Но не холодный. Странно тёплый. Живой. Усталость. Много усталости. И ещё уважение. К силе. К тому, что больше.

— Ты устал. Очень устал, — сказал Виктор.

Кум усмехнулся.

— Это можно обо всех сказать.

— У тебя другая усталость. Из-за женщины. Это твоя жена. Вы поругались?

— Откуда знаешь? — голос Кума дрогнул. Он отвернулся и полез в карман за сигаретами.

— Она скучает по тебе. И твои дети, — тихо сказал Виктор, глядя в пол и одновременно чувствуя острую тоску по Алёше. Он нащупал в кармане круглую белую таблетку, но перед Кумом принимать не стал.

Кум закурил, выпустил дым в потолок и поднялся. Долго перебирал кружки, пока не выбрал самую чистую. Налил Виктору горячего чаю. Положил рядом конфету «Грильяж». Уже отходя, помедлил и, не глядя, положил вторую.

Потом вышел из гаража и долго стоял, глядя в небо. Сигарету он не докурил — просто держал её в пальцах, пока пепел сам осыпался на землю.

Вскоре после этого Кум исчез — будто его кто-то тихо вынул из здешней жизни.

Виктору было уже четырнадцать, когда он впервые понял, что может исцелять людей. Случайно.

Дед болел. Запой. Хуже обычного. Лежал на полу, трясся, бредил.

Виктор помог. Не знал как. Подошёл. Просто положил руку на лоб и на живот. Руки сами нашли эти места. Он закрыл глаза.

Дед успокоился. Через десять минут уже тихо спал.

А Виктор сидел рядом и вдруг начал чувствовать жалость к нему. Хотелось обнять этого уставшего от самого себя старика, который всё потерял. И в этот миг он понял с ледяной ясностью: тепло в груди и слёзы в глазах принадлежали не ему. Он давно уже не чувствовал ничего, кроме пустоты и холода. К деду тянулся не он — Алёша в нём.

За долгое время пришёл страх. Животный страх. Страшно было понимать, что ты заканчиваешься там, где начинает оживать подлинное.

В этот раз Виктор принял двойную дозу снотворного.

На следующий день дед поправился. Виктор заболел. Слёг на три дня. Лежал с высокой температурой, бредил. К нему приходили люди, которым он успел помочь. Несли подарки, еду, деньги. Дед не пил эти дни. Переживал за Виктора. А может за Алёшу?

Через три дня, как только Виктор поднялся, пришёл друг деда. Он страдал от язвы желудка. Вернее, от того, что не мог пить водку. Виктора попросили — он вылечил. Уже через день тот ушёл в запой на неделю. Вскоре этот человек умер.

Тогда Виктор понял: дар, которым он обладал, не исцелял — он отнимал у человека последний повод держаться за жизнь. Тогда он ещё не знал, что значит помогать по-настоящему. Это знание придёт позже. И будет стоить дороже.

Со временем Виктор заметил: чем чаще он помогал людям, тем меньше в нём оставалось силы слышать то, что невозможно услышать, и видеть то, чего никто больше не видел. Чем больше он отдавал людям, тем больше начинал чувствовать их боль и сам слабел от этого.

Однажды дед упал на кухне с инсультом. Виктор стоял в дверях и смотрел, как тот корчится на полу, не в силах даже позвать на помощь.

— Помоги, — прохрипел дед, уставившись на него пустыми красными глазами.

Алёша внутри тянулся к нему. Тёплый, живой поток — как у тех, кто знает, что важно. Руки Виктора дёрнулись, ноги сделали шаг вперёд. Но он остановился. Усилием воли, которое стоило ему больше, чем любая драка на реке.

Он отрезал этот поток. Словно ножом перерезал леску. Заставил себя стоять на месте, пока дед не затих.

В возникшей тишине Виктор впервые услышал, как внутри него что-то необратимо хрустнуло. Не кость. Не сустав. Та часть в нём, которую Алёша пытался сохранить живой.

С этого времени Виктор начал строить свою империю — настойчиво и неуклонно, как река, которая годами подтачивает берег, пока тот не начинает осыпаться. Он действовал так же — без спешки, без шума, но всегда точно зная, где ударить, чтобы трещина пошла сама.

Время для Виктора потеряло вес.

Годы больше не текли — они складывались как карты в колоде, которую он сам тасовал. Чем сильнее он сжимал Алёшу внутри, тем быстрее исчезали промежутки между решениями. Месяцы превращались в недели, недели — в дни. Он не жил эти годы. Он их просчитывал. Каждое новое дело начиналось там, где заканчивалось предыдущее, без пауз, без дыхания, без вкуса. Только холодный точный шаг вперёд — туда, где деньги, власть и пустота становились одним и тем же.

Сначала была икра. Устье Каспия. Своя бригада, чужие сети, договорённости с рыбнадзором, скупка конфиската. В час облавы всегда находился нужный звонок.

Виктор редко появлялся на берегу сам. Он просто знал — когда идти, с кем говорить, где не стоять и когда молчать. Он всегда оказывался на шаг впереди, и со временем люди перестали считать это удачей. Те, кто были поближе, стали уважать и бояться его одновременно.

Понимание втёрлось глубоко под кожу: близость лишает силы быстрее, чем любая потеря.

Поэтому он держал Алёшу на расстоянии. Ровно на том, которое было нужно. Ни ближе ни дальше. Для каждой задачи своя длина поводка. Своё определение свободы.

Он лишил Алёшу выбора — незаметно, превращая его способности в инструмент своих задач. Привязав его к чувству необходимости, держал редким одобрением и холодными выверенными импульсами.

Он дозировал его волю книгами, прививая в нём с раннего возраста вкус к тому, что было нужно.

Он оставил для него узкую щель в бронированном стекле: Гёте, Шекспир. Среди этих книг одна оказалась лишней. Виктор не помнил, как она туда попала.

К Шопенгауэру Алексей пришёл слишком рано — не из зрелой усталости, а из своего опыта боли, которому наконец нашлись слова.

Сам же Виктор изучал Гегеля, выстраивая точную внутреннюю конструкцию, в которой даже «Фауст» переставал быть историей и становился инструментом.

Он не уничтожал Алексея — он делал его управляемым. А Алексей не пытался управлять собой — он учился не мешать себе быть.

Иногда Алексей ловил себя на том, что понимает вещи, которым его никто не учил — словно вспоминал, а не узнавал.

К двадцати пяти годам Виктор уже вёл переговоры с рыбными колхозами, выкупал часть отлова, забирал конфискат через нужных людей. Круглосуточный подпольный цех по пастеризации икры. Сбыт расходился по всей стране длинными, почти невидимыми рукавами. Деньги шли тихо. Почти без усилий.

Скоро этого оказалось мало, и он начал входить в гражданское строительство — сначала как посредник, потом как человек, без слова которого не начинался ни один крупный подряд. В большом и легальном бизнесе хорошо работали советы Алёши: он подсказывал, кому можно верить, а кому нельзя даже пожимать руку.

Потом пришла нефть. Месторождения, которые все считали убыточными, он выкупал недорого. Он делал из них доходный бизнес. Из технологий, которые советовал Алёша.

Через несколько лет у него уже был инвестиционный фонд. Геополитические прогнозы превращались в решения, решения — в деньги. Идеи становились капиталом быстрее, чем другие успевали понять, что происходит. То, что люди называли удачей, скоро стало уважением к Виктору и одновременно страхом перед ним.

Но со временем голос Алексея начал медленно угасать. И вместе с ним Виктора затягивало в осуждения, в жадность, в цинизм. Он терял не контроль. Он терял опору. Мир стал сухим и постным — в нём можно было всё, но ничто больше не имело веса и вкуса. И в это время Виктор ясно осознал то, что старался долгое время скрывать от самого себя: всем его смыслам и ценностям живое дыхание придавал Алексей.

Тело Алексея лежало годами в институте неврологии, поддерживаемое искусственными аппаратами и деньгами Виктора. Его перевезли в специально созданную частную психиатрическую клинику — тихую, закрытую, под постоянным наблюдением. Именно там у Виктора появилась новая идея.

Он начал искать людей с повреждённой психикой. Взрослые ломались быстро — как сухие ветки. Дети держались дольше. В них была сила, природу которой Виктор не понимал, но чувствовал. Поэтому он начал искать детей. Сирот — чтобы никто не спрашивал. С патологиями — чтобы была польза.

Он разработал психотест «Майндчек» — систему, позволявшую определять скрытые особенности мозга и возможные направления развития способностей. Детей отбирали, наблюдали, обучали, развивали.

Большинство проходили лечение и возвращались к обычной жизни.

О клинике Виктора заговорили, методики начали использовать официально, статьи публиковали в научных журналах.

Но были и другие дети. С редкими способностями. Таких Виктор не отпускал. Он сопровождал их годами, направлял, помогал. Некоторых встраивал в эту обычную жизнь — до нужного момента. Со временем они начинали работать на него. Полностью. Без сомнений.

Но были и те, кто оставался, уже не задаваясь вопросами. Для них в клинике существовало другое пространство. О нём не писали в отчётах и не говорили вслух.

К этому времени его основной бизнес стал слишком большим, чтобы оставаться на виду, и Виктор увёл его в тень.

***

Когда Виктор впервые встретил Алису, ей было пять лет. Девочка с атипичным аутизмом сидела на подоконнике детского интерната. Мать умерла при родах, отец отказался от неё. Он приехал сюда из-за девочки, в истории болезни которой было слишком много того, что не поддавалось ни медицине, ни логике, ни самой природе психики.

Она смотрела в окно. Шёл дождь. По ту сторону стекла, каким-то невозможным образом удерживаясь на мокрой поверхности, сидела бабочка — прямо напротив её лица. Она едва заметно подрагивала ярко-жёлтыми крыльями. Девочка глядела на неё, тихо улыбалась, и на зеркальной поверхности стекла от них не было отражения.

Виктор навсегда запомнил тот миг, когда она обернулась. Он приехал сюда за пациентом для своей клиники. Но когда девочка обернулась, стало ясно: она видит не его. Она видит Алёшу.

В её зрачках вспыхнул тот самый свет — слабый, внутренний, как свеча под кожей мальчика на мокрой кровати. И она улыбнулась — легко, искренне, по-взрослому проницательно — именно Алёше. Потом отвернулась к окну и снова стала смотреть на бабочку.

Но её взгляд остался внутри Виктора как петля, которая однажды легла на запястье и уже не развязалась.

Виктор почувствовал это сразу: тёплое пульсирующее движение в груди. Глубоко. И внезапный болезненный укол — до слёз.

Алёша смотрел на девочку через его восприятие — тихо, жадно, с давно утраченной надеждой, словно узник, выращенный в стеклянной колбе.

Рука Виктора медленно достала из кармана таблетку. Но он разжал ладонь. Таблетка упала тихо на пол и потерялась.

Впервые за много лет он позволил ему остаться.

ОРИГАМИ

Вечерний летний свет, мягкий и золотистый, стекал по крышам московских особняков. К ресторану за кованым забором бесшумно подкрался чёрный «Бентли».

Первым вышел Виктор. Он поправил манжету рубашки чётким движением, точно хирург натягивает перчатку перед разрезом. Высокие скулы, нахмуренные брови, карие, почти чёрные глаза. Посмотрев на своё отражение в лакированном борту машины, он отвернулся.

Следом — Алексей. Светловолосый, голубоглазый. Он вышел последним и не посмотрел на забор. Уголки его губ чуть дрогнули — так, будто он знал заранее, чем закончится вечер.

Водитель в затемнённых очках открыл заднюю дверцу. Вышла Алиса: тёмные волнистые волосы, высокий лоб, большие карие глаза с зеленоватым отливом. Она поймала взгляд водителя, и в её глазах мелькнула тень понимания.

— Спасибо!

Уголки губ едва дрогнули. Она взяла под руку Алексея, и они втроём двинулись к входу.

Администратор — стройная блондинка в строгом платье, с безупречной улыбкой — взяла меню и повела их в глубину зала, где был отдельный кабинет.

Алиса переступила порог и почувствовала, как плечи невольно опускаются. Кабинет был похож на дорогой склеп: воздух — густой, неподвижный — пах старым деревом, воском и холодным подоконником. В центре стоял один-единственный стол.

Она инстинктивно шагнула к небольшому диванчику, обитому тяжёлым бархатом. Ей хотелось спрятаться в его тени, а не садиться за стол переговоров.

Алексей сел рядом. Кресло во главе досталось Виктору. Он опустился в него, как на трон, и вполголоса произнёс:

— Позовите моего официанта.

— Конечно, — ответила девушка и исчезла.

Алиса посмотрела на букет в центре стола. Протянула руку и кончиком пальца коснулась зелёного листа: пыль. Пластмасса. Она откинулась на спинку дивана и с острой ясностью подумала: как трудно людям в этом мире декораций различать, где завершается живое и начинается мёртвое. В памяти сразу вспыхнула ярко-жёлтая бабочка. Живая. За стеклом.

Лицо Алексея выражало почти физическую брезгливость. Виктор был в своей стихии — хозяин этого мавзолея.

В зале материализовался официант. Он подошёл к Виктору с широкой заискивающей улыбкой.

— Гера, привет! Набросай нам на стол что-нибудь мясное, пока у неё ещё есть такая возможность. И все напитки как обычно. Остальное позже.

Затем он потянул официанта за край жилетки и заглянул в глаза:

— Ты ведь всё помнишь и понимаешь, не так ли?

— Да, Виктор Анатольевич. Я всё понимаю, — ответил тот.

— Себе тоже закажи что-нибудь. Не стесняйся.

— Благодарю вас!

Виктор отпустил его, и Гера, разлив воду, незаметно растворился в тени. У самых дверей он на секунду обернулся — с той осторожностью, с какой смотрят на человека, в котором иногда появляется кто-то другой. Потом тихо прикрыл за собой дверь.

— Он всё понимает, — усмехнулся Виктор. — Скажи, Лёш… тебе сны снятся?

— Нет.

— Вот и мне тебя хватает, — произнёс Виктор, не подняв глаз, — как не смотрят в зеркало, когда не хотят себя видеть.

Алиса отломила хлеб и посмотрела на цветы перед собой.

— Иногда сон кажется лучше оригинала.

— Лучше — это об эстетике? — Виктор посмотрел на неё. — Убить паука — это нормально.

— А божью коровку? — тихо спросил Алексей.

— Вот именно. — Виктор пожал плечами: — Божьим коровкам повезло с маркетингом. Эстетика — прекрасное снотворное, — горько улыбнулся Виктор и, посмотрев Алексею прямо в глаза, произнёс:

— Непременно берите предоплату с суицидников. Из них всегда получались плохие сказочники.

Алиса перевела внимание с пластмассовых цветов на татуировку на своём левом запястье:

— Священная скрижаль психиатра? — её брови слегка изогнулись. — Или личный опыт?

Виктор усмехнулся.

Алексей снова взял вилку.

За окном свет сместился на один градус. И стало чуть темнее.

Бесшумно возник официант с подносом: запотевшая бутылка чилийского вина, графин коньяка, тарелки с закусками. Щелчок штопора, алая струя. Виктору налили коньяк. Он кивнул и опрокинул залпом, не чокаясь. Закусил лимоном, скривился.

Алексей неожиданно качнулся. С внутренним содроганием отодвинул бокал с вином. Стекло звякнуло о стакан с водой. Алиса вздрогнула.

— Убери это и принеси фреш. Апельсиновый, — сказал Алексей официанту.

Официант не ответил. Не посмотрел на Алексея. Его взгляд вопросительно метнулся к Виктору. Тот молча кивнул, и официант растворился в полумраке. У выхода он оглянулся на Виктора — с той осторожностью, с какой смотрят на человека, в котором иногда появляется кто-то другой.

Виктор пристально смотрел на Алексея. На его пустой, словно выжженный взгляд. Он чувствовал его дикую беспомощность: тот не мог даже заказать себе что-либо без его согласия…

— Хороший психиатр — это прежде всего религиозный социолог!

Голос Алексея — тихий, почти бесплотный — просочился сквозь пелену воспоминаний, вытаскивая Виктора обратно в душное тепло ресторана. Резкий аромат коньяка ударил в ноздри, перебивая въевшийся в память запах ила. Виктор встряхнул головой.

Он ещё раз внимательно посмотрел на Алексея, усмехнувшись, произнёс:

— Чем ближе друг к другу, тем чаще драки. Реальность ищет способы перезагрузки, как только у цивилизации начинается период пубертата.

Виктор залпом опрокинул очередную порцию коньяка.

— Какое восточное многословие! Для кого воздух сотрясаете, мальчики? — улыбка Алисы была лёгкой, но глаза оставались серьёзными.

Виктор горько улыбнулся и достал из нагрудного кармана «Монблан». Золотое перо скользнуло по тонкой бумаге салфетки — хирургическая точность. Он писал почерком Леонардо: рука сама выводила вывернутые наизнанку буквы, как привыкла с тех пор, как внутри стало двое. Но глаза его смотрели на Алексея — на его отстранённость, на почти мученическую линию губ.

— Вы ругаетесь когда-нибудь? Хотя бы ради секса, например? — голос Виктора был саркастическим. — Такое чувство, что вы живёте без цели. Без крови конфликта.

Он закончил писать и придвинул салфетку к центру стола.

Алиса притянула её к себе ближе.

Взяла нож для рыбы, поставила его на ребро над самой строчкой. В отполированной стали отразились перевёрнутые буквы. «Он только тень».

Холодок пробежал по кончикам её пальцев. Она подняла глаза на Виктора — всего на секунду. Потом взяла салфетку и начала раскладывать розу. Пальцы шли, изгибая края бумаги легко и уверенно, без единой остановки, как будто цветок уже был там, внутри, и нужно было только его приоткрыть. Она улыбнулась последнему сгибу и спросила, не поднимая глаз:

— Ты умеешь играть тенями?

Виктор не ответил. Тишина осела на стол раньше, чем он успел её почувствовать. Он опустил потяжелевший взгляд, и в чёрном лаке, в том слое между светом и деревом, где живут отражения, обнаружил её взгляд. Прямой. Неподвижный. Направленный на него. Виктор поднял голову. Алиса складывала оригами.

Виктор выпрямился. Плеснул коньяка. Осушил фужер.

Помолчал. Потом, будто вернувшись из другого места, промолвил:

— Здесь можно заказать превосходную утку в пино-нуар.

Никто не ответил.

Он посмотрел на Алексея, листавшего меню, и снова на Алису. Под её руками из салфетки уже распустился белоснежный бумажный цветок. На одном из лепестков темнели два слова — «…только тень».

Появился официант. Поставил перед Алексеем, замер у стола Виктора. Тот, не говоря ни слова, ткнул пальцем в меню.

В этот момент в дверь пронзительно постучали. Она распахнулась, и на пороге возник мужчина лет пятидесяти. Безупречный костюм-тройка тёмно-синего цвета.

Он улыбался так, будто пришёл в гости, но смотрел на Виктора так, будто пришёл за ним.

— Приветствую, дамы и господа! — произнёс он у входа, и от его интонации Алиса ещё глубже ушла в тень своего наблюдательного поста.

Виктор даже не повернулся. Кривая усмешка тронула его губы.

— Какая неожиданность. Знакомьтесь, Михаил. Акула журналистики. Шестнадцать расследованных преступлений. Два помощника мэра с тяжёлыми статьями. Смещённый прокурор области без права занимать должности. Кто у тебя сейчас на пере?

Алексей скользнул по гостю пустым взглядом, поднялся и пошёл к выходу, не глядя ни на кого.

Алиса обернулась к нему:

— Останься.

У дверей он остановился:

— Я скоро приду.

Дверь за Алексеем закрылась мягко, почти бесшумно.

Она проводила его взглядом и, когда он скрылся, с грустью посмотрела на оригами в своих руках.

Виктор, напротив, оживился. В его глазах вспыхнул холодный азартный огонёк.

— Михаил не просто акула дедуктивного пера. Он мастер всего того, что прибито гвоздями к штукатурке.

Алиса кивнула, укрывшись за вежливостью, как за щитом.

— Здравствуйте.

Виктор широким жестом указал Михаилу на место Алексея. Михаил сел, поставил телефон экраном вниз и выровнял его параллельно краю стола — движением человека, который привык раскладывать перед собой не приборы, а доказательства.

Виктор наполнил два бокала коньяком.

— Не тяни, — жёстко произнёс Виктор.

Михаил опрокинул бокал. Откусил лимон, прищурился.

— Как платить будешь? За инсайд.

Уголки губ Виктора дрогнули в усмешке.

— Ты ради этой мелочи решил устроить святую инквизицию?

Михаил подался вперёд, добродушная маска слетела.

— Мелочь?! Полтора миллиона долларов — это первая полоса, Витя. Это не мелочь, это приговор. Я такие суммы в эпиграф ставлю, а не в сноску.

— Информация, которую в замочной скважине услышал, — это не актив. Это долг, — оборвал Виктор, постукивая пальцем по столу. — Рад, что ты его осознал.

Михаил снова наполнил бокалы. Рука слегка дрожала. Он нахмурился. С едва скрываемой злостью посмотрел на Виктора и процедил сквозь зубы:

— Двойное убийство в твоей клинике, прикрытое суицидом и грифом «секретности». Странное стечение обстоятельств. Не правда ли?

Виктор смотрел на него. Глаза холодные. Он молчал.

Михаил зло улыбнулся молчанию Виктора.

— Премиальная статья для обложки. У редактора руки чешутся напечатать. У меня тоже. Левая ладонь. — Довольный собой, надел на вилку кусок варёного языка.

Виктор отвёл глаза. Выпил. На языке вместе с древесно-ореховым вкусом дорогого коньяка появился привкус речной воды и тины. Он уже слышал не фоновую музыку ресторана, а далёкий детский крик. Холод прошёл по его спине. Алиса вздрогнула и неловко поёжилась, глядя на Виктора. Но он смотрел только на свои холёные руки и видел другие — маленькие, исцарапанные, в крови, отчаянно вцепившиеся в скользкое тело рыбы.

Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение, но оно уже тащило его на дно, в ту ночь, в тот ужас, в ту точку невозврата. В запах сырой земли, речной тины, азарта и липкого животного страха. Ему снова было двенадцать.

Холодный, безразличный диск луны висел над чёрным стеклом воды. Апрельский ночной воздух — с сырой землёй. Вдоль берега Волги, пригибаясь под корявыми лапами карагачей, скользила вереница теней. В воздухе висело напряжение, густое, как на дне.

Ему двенадцать. Сердце стучало в горле — гулко, воровски. Это был его первый раз. Его посвящение. Рядом, вцепившись в рукав своей болоньевой куртки, семенил младший брат Алёша. Десяти лет. Его белобрысая макушка едва доставала Виктору до плеча.

— Помнишь, что я говорил? — Голос, как сухие листья, шуршит у самого уха — уже не детский, ломающийся, чужой.

— Да, — шепчет Алёшка, не отрывая взгляда от воды. — Рыбу — в кусты. Далеко.

— Если много, бросай рядом. Но не на леску, понял? «Бороду» сделаешь — убью.

Алёшкин взгляд соскальзывает ниже, к поясу Виктора. Туда, где висит отцовский нож. Оранжевая рукоятка светится в лунном свете. Это не просто нож. Это осколок отцовской силы, огромной, что осталась от того мира, где был папа, где было тепло и безопасно. Алёшка смотрит на него, как на икону.

— Поймаем большую… с икрой… подаришь? — его пальцы благоговейно тянутся к оранжевому пластику, касаются и тут же отдёргиваются, как бы обжёгшись.

На миг в груди Виктора что-то теплеет. Тает ледяная корка страха и важности. Он уже готов кивнуть, отдать, поделиться этим последним отцовским теплом. Но спину, как укол ледяной иглой, пронзает гнусавый смешок сзади. Стыд. Горячий, обжигающий. Стыд за свою минутную слабость. Тёплое податливое чувство каменеет, превращается в броню.

— Заслужи, — отрезает он. Слова царапают собственное горло. — Сперва заслужи.

Он хватает брата за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Пальцы жёсткие, чужие. Он ещё не знает, что запомнит это прикосновение навсегда — не как жестокость, а как последний момент, когда всё ещё можно было иначе.

— Самостоятельность. Понимаешь? Это когда только ты. Никого больше. На меня — нельзя. Папа так говорил.

— Да, — Алёшка понуро кивает, и его взгляд сквозь сомкнутые брови снова прикипает к ножу. — С ним я бы быстрее… стал самостоятельным.

— Придурки! — голос сзади, пропитанный сарказмом, дешёвым табаком и речной сыростью. — Водорослей наловите. Да трусы утопленника.

Виктор медленно оборачивается. В тенях, сливаясь с ветками, стоит фигура. Лунный свет выхватывает бледный оскал. Виктор смотрит на него с холодным взрослым злом, которое только что родилось в нём, вытеснив детскую обиду.

Из темноты правее — другой голос, грубый, прокуренный.

— Мальки, заткнитесьсь! Евсейчики, если не батя ваш, хрен бы вы тут тёрлись. Куму спасибо скажите.

Слова, как картечь. Цепляются за кожу, оставляя невидимые ссадины.

— Кум? — шёпот Алёшки почти не слышен.

Виктор не смотрит на брата. Он смотрит вперёд, в темноту, туда, где живут настоящие мужчины.

— Авторитет, — выдыхает он с придыханием, которого сам от себя не ожидал. — Он с папой дружил… когда наш папа ещё жив был.

Белобрысый мальчуган задирает голову. Сквозь голые ветки — россыпь ледяных колючих звёзд.

— Он там… сейчас? — голос дрожит.

В горле у Виктора встаёт горячий колючий ком. Он не может говорить. Он заставляет себя шагнуть вперёд, уклоняясь от острой ветки.

— Я скучаю, — шепчет Алёшка ему в спину. И Виктор слышит в этом шёпоте тихий звук слёз, катящихся по замёрзшим щекам.

Двое мальчишек в вытянутых спортивках ёжились от пробивающегося до костей холода. И свист из кустов — короткий, неожиданный. Команда.

Берег ожил. Тени метнулись к воде. Приглушённые всплески, сдавленное дыхание, ругань шёпотом. Мужчины, похожие на призраков, вытягивали из чёрной воды леску — метр за метром, тяжело, с надрывом.

Братья, заворожённые, сорвались с места. Виктор первым влетел в ледяную воду. Руки шарили по илистому дну. Вот она! Палка. И леска, натянутая как нерв. Под ногами было не дно — вязкая, всасывающая жижа. Его пальцы, уже онемевшие от холода, вцепились в тугую, почти невидимую в мутной воде леску.

Он потянул. И тут же почувствовал яростный ответ на том конце. Леска, как струна, зазвенела от напряжения и впилась в ладонь, готовая разрезать кожу. Что-то огромное, живое, полное первобытной силы, билось там, в глубине. Сердце заколотилось в кончиках пальцев. Он упирается ногами в дно, наматывая леску на суставы, чувствуя, как напрягаются все мышцы. Это был его момент.

На чёрной, подёрнутой рябью воде показалась она. Огромная, доисторическая, закованная в костяную броню шипов. Рыба не проиграла — она сдалась. Позволила вытащить себя из своей тёмной стихии в иной мир. Она была трофеем. Символом победы мальчишек над страхом, над неизвестностью, над самими собой. Виктор ещё не знал, какой ценой.

Алёшка смотрел, раскрыв рот. Его лицо в призрачном лунном свете светилось чистым детским восторгом.

— Отойди! — прошипел Виктор.

Но Алёшка не слышал. Он присел на корточки, его пальцы коснулись скользкой бронированной чешуи, как будто он прикасался к чуду.

В тёмное небо взорвался красный росчерк ракетницы. Алёшка восторженно задрал голову.

— Хочу парашют…

— Лёха, это облава! Беги!

Леска резала ладони. Он тянул, не чувствуя боли.

Руки были мокрые, в крови, в чешуе.

Виктор моргнул. В его руках была не леска — нож для рыбы. Он сидел за столом.

Виктор медленно разжал пальцы. Но привкус тины никуда не делся.

Напротив — Михаил. На столе лежал бумажный цветок, аккуратно сложенный из салфетки.

Михаил удивлённо смотрел на Виктора. Алиса, пригнувшись через стол, выйдя из своего укрытия, бережно держала в своих ладонях руку Виктора.

Виктор обернулся и понял, что Алексея нет рядом. Его слегка дрожащие руки соскользнули с ладоней Алисы. Он откинулся на кресло. Где-то глубоко под рёбрами что-то ударилось — тихо, робко, как шевелится пленник, когда слышны шаги за стеной.

В это время Алексей стоял в туалете, залитом белым светом. Он склонился над раковиной. Вода резво текла из-под крана. Он смотрел на её движение и чувствовал, как реальность вокруг истончается, становится такой же текучей.

Так бывало всегда — в замкнутых пространствах, в тишине, рядом с зеркалами, когда некому было держать его взгляд на поверхности.

Он поднял глаза. Медленно склонился к зеркалу и упёрся ладонями в холодную поверхность стекла. В отражении лицо двоилось. Контуры плавились, стекали вниз как горячий воск, обнажая то, что отражало. Выворачивая изнанку реальности, в стекле отразился ночной берег реки. Холод апрельской ночи. Яркий цвет красного парашюта в ночном небе. Крик Виктора:

— Лёха, это облава! Беги!

Он слышал это когда-то давно и сейчас одновременно. Крик не пугал. Было хуже: он стал привычным.

Алексей провёл мокрой ладонью по щеке, пытаясь стереть наваждение. Но холодное ощущение потустороннего не уходило. Оно было выжжено изнутри и вплавлено в саму основу его существования.

Из той стороны зеркала снова раздались слова Виктора: «Самостоятельность — это когда только ты. Никого больше».

Он опустил взгляд. Вода падала ровным жгутом, разбиваясь о фаянс с гипнотическим шумом.

Реальность снова дёрнулась.

Виктор закрыл глаза и слегка качнул головой, сбрасывая с себя остатки наваждения. Затем плеснул коньяк и залпом выпил содержимое фужера. Взяв со стола лимон, понюхал его, сбивая с восприятия образ Алексея и терпкий привкус тины.

Боль под рёбрами постепенно стихла.

Увидев обращённый на него вопросительный взгляд Михаила, спросил:

— Ты что-то сказал?

— Какая, к чёрту, у тебя связь между психиатром и инвестором?

Михаил, прищурив глаза, смотрел на него через стекло бокала, слегка взбалтывая коньяк. Он искал в словах Виктора лазейку, цифры, а находил лишь философию.

— В моё время «Камасутру» не преподавали, — вздохнул он огорчённо и громко поставил бокал на стол. — Поэтому мы могли многое.

— Не цепляйся за прошлое, если не знаешь, как его монетизировать, — прервал его Виктор, снисходительно посмотрев на собеседника.

Уголки рта Михаила медленно опустились вниз. Взгляд стал суровым. Он угрожающе встал, выпрямившись во весь рост.

— Я рассчитывал на более существенный афродизиак.

— Ты журналист, Миша. Твой товар — громкие слова. Мой — тишина до слов, — криво улыбнувшись, произнёс Виктор, глядя на него снизу вверх.

Затем в знак завершения диалога показал ему глазами на дверь.

Михаил столкнулся со взглядом Алисы, которая молча сидела в тени на своём наблюдательном пункте. Он оценил её взглядом, как дорогой актив, цокнул языком. Затем повернулся к Виктору. Голос стал жёстким.

— Такая дорогая лекция на эпитафию похожа в нашей газете. Береги себя и своих близких.

Как только дверь закрылась за Михаилом, тело Виктора обмякло. Он уставился перед собой тяжёлым взглядом и устало выдохнул.

Алиса словно не дышала всё это время. Напряжение уступило место глубокой нежности. Она потянулась через стол — её пальцы коснулись его руки и мягко накрыли её.

Виктор вздрогнул от её прикосновения. Глядя ей в глаза, спросил:

— Ты устала от всего этого?

Алиса улыбнулась и протянула Виктору другой рукой оригами. Он задумчиво посмотрел на него.

В этот момент в комнату вошёл Алексей.

Виктор и Алиса сидели рядом, держась за руки, и о чём-то тихо говорили. Алексей остановился у порога — не от неожиданности. Он знал давно. Просто каждый раз тело запаздывало с пониманием того, что голова уже приняла. Холод апрельской воды прошёл по ладоням. Тонкая гладь стекла, за которым чужая жизнь. Всегда за стеклом. Всегда чужая.

Руки разошлись прежде, чем он шагнул вперёд.

Алексей сел на своё место. Взял стакан с фрешем, медленно повернул его между ладонями, как будто проверял: здесь ли он ещё, на этой стороне.

Никто ничего не сказал.

Виктор поднял фужер, бегло посмотрел на бледное лицо Алексея и, уже обращаясь к Алисе, произнёс, не чокаясь:

— Поиск истины — это инфекция сознания.

Алексей взял стакан с фрешем, молча чокнулся о фужер Виктора.

Алиса ничего не ответила. Она смотрела на бумажный цветок — на тот лепесток, где в полумраке едва читались два слова.

Только тень.

ПРОТОКОЛ «ТИШИНА»

Чёрный «Майбах» проехал через широкие бетонированные ворота, по бокам которых в полной экипировке стояли двое военных, вооружённых автоматами. Машина остановилась возле порога кирпичного серого здания. Виктор, выйдя из автомобиля, молча кивнул охраннику у дверей и прошёл внутрь.

Приватная сауна «для своих». Нейтральная полоса, где смывались звания и погоны, но никогда не исчезала иерархия.

В парной царил полумрак, подсвеченный лишь тусклым красноватым светом из-под полков. Пахло распаренным горьковатым кедром, эвкалиптом и, едва уловимо, железом. Жар здесь был не ласковым, не обволакивающим, а агрессивным.

На верхней полке, широко расставив ноги и занимая собой, казалось, всё свободное пространство, сидел Сергей Филиппович. Куратор частной военной компании.

Без своего серого чиновничьего костюма он выглядел как древний языческий идол, вытесанный из морёного дуба. Мощный, оплывший жиром, но всё ещё зверино-крепкий торс блестел от пота. На его широкой волосатой груди, слева, там, где сердце давно покрылось мозолью, проступала сквозь красноту кожи старая выцветшая синяя наколка: щит и меч. Знак качества советской контрразведки. Символ касты, из которой не увольняются.

Сергей Филиппович носил эту татуировку как броню. Под ней была запечатана память о том, кем он мог бы стать. В юности, ещё курсантом, он полюбил девушку-художницу с глазами, полными космоса и странных видений.

Мать называла её «блаженной», отец — «психопаткой», но Сергей верил, что любовь всё исправит. Через полгода после свадьбы, завершив обучение в высшей военной школе, он вместе с однокурсниками нанёс этот узор себе на грудь в знак боевого братства. С тех пор его первая любовь, его жена начала спотыкаться о его строевой шаг, о командную речь, сквозившую сухим ветром в их диалогах. Эта татуировка, прижимавшаяся к её телу, когда они обнимались, стала выжигать её сердце. И она начала видеть в нём «демона», рисовать его лицо, искажённое в крике, сотни раз по всем стенам.

Диагноз прозвучал как выстрел: параноидная шизофрения.

В её больном восприятии его попытки спасти её — настойчивые, выдержанные в командной интонации уговоры лечиться — превратились в насилие, в преследование, в пытку.

Он возил её по врачам, тратил всё, что имел, но она уходила всё глубже — в мир, где он был чудовищем. В последнюю встречу, в белой палате, она вдруг посмотрела на него ясным просветлённым взглядом и прошептала: «Прости, что не смогла остаться с тобой в твоей реальности. У нас с тобой разные безумия». Через три дня она повесилась на простыне. Для него она стала символом боли, которую невозможно победить.

С тех пор Куратор ненавидел «психов» и всё, что с ними связано, той ненавистью, что рождается из бессилия: его воля, сила, погоны, власть ничего не значили перед болезнью, которую нельзя победить приказом. Проект Виктора давал ему иллюзию реванша — превратить болезнь в оружие, доказать мёртвой жене и самому себе, что он всё-таки сильнее их безумия, что может контролировать то, что когда-то вывело из-под контроля его собственную жизнь.

Рядом с ним на расстоянии вытянутой руки сидел Виктор.

Куратор с хозяйской вальяжностью поддал ковшом воды на раскалённые камни. Печь ответила яростным змеиным шипением. Клуб невидимого обжигающего пара ударил в потолок и медленно осел вниз, обнимая сидящих.

— Тебе необходимо двигаться на «ленточку». На обмен. С военными всё согласовано.

— Почему я?

— Это твои лучшие бойцы. Или как вы их там называете? Объекты? — Он криво усмехнулся и бросил оценивающий взгляд на Виктора.

Тот молча и отстранённо смотрел на горячие камни на печи, словно находился в другом измерении.

Куратор вытер с лица пот и добавил:

— Ты на войне сделал бы хорошую карьеру. Руководство до сих пор восхищается работой твоих ребят в Африке.

Виктор молчал. Он сидел вполоборота. В тусклом свете на его левом плече отчётливо, почти гипнотически, чернел сложный рисунок. Глаз Гора. Древний символ всевидения, вписанный в чёткую геометрию треугольника.

Куратор приоткрыл один глаз. Тяжёлый, налитый кровью взгляд скользнул по Виктору, задержался на татуировке, а затем с ленивой угрожающей улыбкой упёрся в глаза собеседника.

— Жарковато? Терпи, солдат! Хорошая сауна не только поры открывает, но и душу.

Он подался вперёд, нависая над Виктором массивной потной глыбой.

— Эффективность проекта падает.

— Это не падение. Это изменение протокола, — резко прервал его Виктор.

— Протокола?! «Объект №14» должен был дать точный квадрат. Вместо этого артиллерия отработала по пустырю. 20 метров погрешности!

— Это не погрешность. Объекты начали видеть не цели, а их тени.

— Я не собираюсь слушать лекции по философии. Мне нужны координаты.

— Координаты — это прошлое. Я даю вам будущее.

Куратор ударил кулаком по полке так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Мне плевать на будущее! Мне нужен ресурс!

— Ресурс истощён. Во второй сектор нужен новый диспетчер. Мы его инкубируем.

— Ускорьте процесс.

Сквозь поволоку водяного горячего пара в сомкнутых бровях Виктора и во взгляде читалось напряжение.

— Объекты начали вести собственную игру. Они разговаривают ещё с кем-то, в обход наших протоколов.

Куратор молчал. Тяжёлое сиплое дыхание выдавало его напряжение.

— О чём могут говорить эти спящие овощи?

— В системе появился шум. Сначала мы думали — наводка. Сбой оборудования. Но потом поняли: это не помехи. Это новый язык.

— Что за бред? Ты хочешь меня запутать?

Виктор провёл пальцем по мокрому полку, рисуя сложную кривую.

— Объекты создали свою сеть. Внутри нашей. И они используют ресурсы мозга не для поиска наших целей. Они стали задаваться вопросами.

— Задаваться вопросами? Кто задаёт им вопросы, кроме нас?!

— Что-то их активирует. Мы пока не уверены, но, возможно, это Объект Номер Один.

В этом сухом казённом обозначении прозвучало столько подавленной застарелой боли, что даже толстокожий Куратор это почувствовал. Он знал о существовании «Объекта №1», но кто это — не знал.

— Не понимая того, мы превратили объекты в одно единое сверхсознание… В маршрутизатор. В хаб. Их сознание не умерло. Оно проснулось. Но не в нашем мире. А там, в изнанке, куда мы их всех старательно загнали.

Куратор недоверчиво хмыкнул.

— Без нашего искусственного поддержания жизни они никто!

Виктор поднял взгляд.

— Эта энергия другой природы. Сверхсознание не измеряется механизмами картирования.

— Тогда как ты обо всём этом знаешь?

— Чувствую.

В парной повисла тяжёлая тишина. Куратор переваривал услышанное.

— Чудес не бывает, Витя. Бывают неучтённые переменные.

Куратор медленно повернул голову. Его шея хрустнула. Взгляд стал свинцовым. Он медленно зачерпнул ковшом с длинной ручкой воду из деревянного ведра и плеснул всё содержимое разом на груду камней на печи. Пар обдал своим жаром пространство сауны и на время накрыл собой людей. Виктор прикрыл глаза.

Куратор, заметив это, с садистской удовлетворённостью улыбнулся и проговорил:

— Витя, запомни: если вовремя не утилизировать неработающие вещи, то такой человек сам становится недееспособным.

Виктор, вытирая ладонью стекающий на глаза пот, произнёс:

— Я справлюсь. У меня есть для этого ключ.

— Пациент с первого уровня?

Куратор просверлил своим злым взглядом Виктора. С кончика его носа сорвалась тяжёлая капля пота, разбившись о деревянную полку.

— Алиса?

Он поднял руку, указывая мясистым пальцем куда-то вверх, в закопчённый потолок сауны, подразумевая не этажи здания, а те кабинеты, где решались судьбы мира.

— Есть задачи сверху. Нам нужен диспетчер, который сможет заглянуть в намерения противника ещё до того, как они станут приказом.

— А я и работаю именно над тем, как создавать эти намерения в самом сопернике. Скоро мы сможем имплантировать свои задачи в сознания врагов. Вся суть «Сталкера» направлена не на победу, а на возможность создавать свои условия для внутреннего распада врага.

Сергей Филиппович подался вперёд, и его татуировка — щит и меч — сжалась, словно готовясь к удару.

— Мы знаем, что показатели Алисы уникальны. Она контактирует с первичными данными напрямую, минуя фильтры воспалённого эго. Это чистый проводник. Идеал!

Виктор напрягся. Мышцы на его спине, под тонкой плёнкой пота, превратились в стальные жгуты.

— Мы не можем пока постичь уровень и масштаб её сверхспособностей. У неё высокий риск распада личности. Поэтому её возможности могут как активировать проект «Сталкер», так и разрушить его.

— Плевать на личность!

Он перевёл дыхание, и его взгляд стал холодным, расчётливым, как дуло пистолета.

— Переводи её на второй уровень. Завтра же.

— Нет.

Виктор покачал головой и злобно посмотрел на собеседника:

— Вы хотите ещё одну простыню на тонкой шее? Вам недостаточно своего кадетского опыта?

Куратор медленно приподнялся со своего места и удивлённо прошептал:

— Откуда? Откуда ты знаешь?

Виктор вместо ответа уверенно и грозно проговорил:

— Пойми! Личность человека — это ключ! Только влияя на приобретённые рефлексы, которые формируют в человеке качества личности, мы и можем создавать нужный режим для работы объектов.

Куратор опустился на место. Удивление не сходило с его запотевшего лица. Он задумчиво коснулся своей татуировки на груди, словно ткнул пальцем в своё прошлое.

Виктор продолжил:

— Я выстраивал её психику по кирпичику много лет. Так же, как архитектор строит храм. Это скрипка Страдивари, а ты хочешь забивать ею гвозди.

— Храм…

Куратор скривился от боли, поднявшейся из прошлого.

— Ты влюбился в свой эксперимент, Пигмалион?

Виктор проигнорировал выпад.

— Она должна сама перейти во второй сектор. Добровольно. Это необходимое условие роста для всех объектов.

— Она должна сама прийти к этому?!

Куратор рассмеялся, и этот смех был похож на кашель.

— Я не ослышался?! Здесь никто ничего не делает добровольно. Даже ты.

Сергей Филиппович медленно, тяжело поднялся с полка. Его массивная фигура заслонила собой тусклый свет, отбрасывая на Виктора длинную уродливую тень.

— Ты забыл, доктор, что сам являешься лишь обслуживающим персоналом.

Он сделал шаг вперёд, нависая над Виктором.

— Эта клиника, это оборудование, эти «объекты» являются собственностью компании. И Алиса тоже наш актив.

Он ткнул толстым мокрым пальцем в грудь Виктора и с угрозой проговорил, впившись глазами в собеседника:

— В самое ближайшее время она должна быть во втором секторе. Это приказ!

Вместо ожидаемого страха, который Сергей Филиппович привык видеть в глазах людей, загнанных в угол, лицо Виктора исказилось в холодной злой улыбке. Это была не улыбка жертвы.

Виктор медленно поднял руку. Его движения были плавными, замедленными в густом пару. Он перехватил толстый палец Куратора, упиравшийся ему в грудь. Сжал его жёсткими пальцами — не до хруста, но с силой гидравлического пресса. И медленно отвёл руку Куратора от своего тела, затем отпустил её.

Куратор не успел ничего сказать.

Виктор уже не смотрел на него. Он говорил ровно, без остановок, и в какой-то момент просто оперся левой рукой о раскалённые камни на печи. Не глядя. Как опираются о край стола, когда думают о другом.

— Третий уровень, говоришь, — произнёс тихо Виктор. — Ты скверно блефуешь, Сергей. У тебя нет даже доступа к этому сектору.

Куратор, застыв на месте, не сводил своего внимания с руки Виктора. Прошла секунда. Другая. Виктор продолжал говорить.

Сергей Филиппович знал этот запах. Он видел ожоги. Знал, как ведёт себя тело, когда болевой порог пробит. Ничего из этого не происходило.

Виктор умолк сам — не потому, что закончил, а потому, что почувствовал испуганный взгляд собеседника. Он опустил взгляд на свою руку. Убрал её с камней — спокойно, как убирают со стола пустой стакан. Мельком посмотрел на ладонь. И снова на Куратора.

Тот сидел неподвижно. Лицо белое.

Виктор смотрел на него спокойно, не мигая. Затем молча развернулся и толкнул тяжёлую деревянную дверь сауны. Прохладный воздух из предбанника ворвался внутрь, разрывая душную, липкую пелену пара.

— Я работаю, но в своём темпе. И по своему протоколу. А ты пока помолись своему богу в погонах, чтобы эти пробуждённые второго уровня не решили, что они здесь главные. И не начали охоту на пастухов.

Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Куратор остался один. Он сидел в клубах остывающего пара, глядя на пустую дверь. Его грудь тяжело вздымалась. Через минуту, злобно оскалившись от пришедшей к нему идеи, он поднёс палец к груди и словно в молчаливом ритуале ткнул его в свою татуировку.

— Ты у меня, сумасшедший доктор, ещё за всё ответишь.

Выйдя в предбанник, Виктор взял полотенце и подошёл к зеркалу во всю стену. Из зазеркалья на него смотрел усталый человек с потемневшими глазами.

В его памяти всплыл тот день, много лет назад. Серое здание детского психоневрологического интерната. Дождь, барабанящий по карнизу. И маленькая девочка, сидящая на подоконнике, отрешённая от всего мира. Она не играла с куклами, не смотрела мультики. Она смотрела в дождь. И в её глазах, слишком взрослых для пятилетнего ребёнка, он увидел не болезнь. Он увидел Бездну. Ту самую, в которую он когда-то заглянул сам и уже не смог из неё выйти.

КОСТРЫ ВАРАНАСИ

Алиса прилетела в Индию не за мистикой. Мистики ей хватало и в собственной жизни. Внутренняя тревога, накопившаяся до состояния физической тошноты, просто выплюнула её из привычного мира, как кость, к берегам Ганги.

Автобус до ашрама трясся по улочкам Варанаси. За окном мелькал город — натянутый, как нерв, узел человеческого отчаяния, прикрытый гирляндами бархатцев. Она вдыхала этот воздух — смесь пряного шафрана, прогорклого масла с уличных жаровен, вездесущей пыли и сладковатого запаха тлена — и чувствовала, как город проникает в неё, становится частью её. Отвращение боролось с непонятным, почти болезненным чувством узнавания. Что-то внутри неё отзывалось на эту безысходность. Что-то родное.

«Оазис спокойствия и гармонии», — всплыли в памяти слова из буклета. Она не искала спокойствия. Она искала место, где её внутренний хаос не будет казаться чем-то чужеродным.

Ашрам встретил её тишиной, но это была тишина природы, а не покоя. Бросив сумку в аскетичной келье, она пошла обратно, в город. Узкие, как щели, улочки затянули её, всосали в себя. Музыка, обрывки фраз на хинди, английском, русском — всё смешалось в одно ритмичное горячее дыхание. Она позволила этому дыханию укутать себя, словно в старое, пахнущее чужой жизнью сари.

И вот она на берегу. Ганг. Мутно-коричневая живая вода. Люди чистят зубы, моются, пьют эту воду, и в их движениях безропотное тысячелетнее принятие. Алиса съёжилась. Выше по течению, на фоне пепельного неба, дымили костры. Погребальные костры. Они горели как огромные бесформенные свечи, и что-то внутри неё, тёмное и упрямое, потянулось к этому огню.

Лодочник гнал утлую лодку по глянцевой поверхности воды. Мимо проплывал мусор: обрывки сари, пластиковые бутылки, венки увядших цветов. Когда до ветхого причала оставалось несколько метров, из воды вынырнул мальчишка. Чёрные мокрые волосы, блестящие, как маслины, глаза. Он вцепился в борт, и вода стекала с его смуглого лица. Он улыбался, показывая ослепительно белые зубы, и что-то говорил, протягивая ладонь. Алиса достала мятую купюру. Её пальцы коснулись его мокрой головы. Она знала, что нельзя. Но рука не подчинилась. Словно не она, а что-то большее, живущее в ней, хотело прикоснуться к этой юной бесхитростной жизни. Мальчишка что-то радостно прокричал и, зажав деньги в кулаке, оттолкнулся и поплыл дальше.

Лодка ткнулась в причал. Воздух стал гуще, тяжелее. Запах дыма, горелой плоти, сандала. Берег был усыпан брёвнами, щепками, и поверх серого пепла, как капли крови, алели лепестки ритуальных цветов. Она шагнула на берег.

Прямо перед ней пылал костёр. И жар его был не очищающим, а пожирающим. Все её философские мысли о цикличности бытия, о бренности тела рассыпались в прах перед этим первобытным безжалостным огнём. Тело, знавшее любовь и боль, сгорало как ненужная ветошь. Зачем? Этот вопрос больше не был интеллектуальным упражнением. Он кричал внутри неё беззвучно и отчаянно.

И тут она увидела руку.

Она торчала из полыхающих дров. Смуглая, сморщенная, с пальцами, скрюченными в последнем немом усилии, — ухватиться, удержать, не отпустить. На какое-то мгновение в бликах костра Алисе показалось, что она увидела копию своей татуировки на запястье этой руки. А может, это была просто затянувшаяся прозрачная леска. Безжалостный огонь в следующую секунду жадно слизал видение вместе с контурами человеческой плоти. Горящая рука, как ритуальный факел, кричала громче любых слов. Кричала о том, что не успела. Не простила. Не долюбила.

Алиса покачнулась и чуть не упала. Она неловко присела на влажный песок берега.

В это время из воды на берег вышел мальчик. Лет восьми. Он отряхнул со своих волос речную воду и, широко улыбаясь, что-то сказал ей на хинди. Затем он присел. Совсем рядом. Прикасаясь к ней своим плечом.

Что-то необъяснимое накрыло её как волна, набежавшая на сухой выгоревший лист.

Что-то продолжало смотреть её глазами на обугленную руку. Лёгкий сернистый запах горящих волос и сладковатый тошнотворный смрад тлеющей плоти привели её в чувство. И это чувство было древним, как ритуал, который увлёк её в дикую первобытную… Любовь. Любовь к этим мёртвым чужим пяткам. Любовь к обугленным костям, которые с сухим стуком упали из костра и которые чья-то проворная палка тут же вернула обратно в огонь.

Это больше не казалось ей странным. Невидимый ластик стёр все мыслимые границы. Голоса людей, плеск Ганга, запах Смерти и Жизни, танец противоречий и парадоксов — всё слилось в одно целое.

Рядом с костром бегали дети, запуская разрисованных воздушных змеев. Они заливались жизнерадостным смехом, бегая друг за другом между дымом от погребальных костров.

Чёрные хлопья сажи, как траурные бабочки, кружили в воздухе и нежно садились на её одежду, на волосы, на кожу.

Алиса не помнила, как вернулась в ашрам. Не помнила ни дороги, ни лиц. Тело двигалось на автопилоте, пока выжженный дотла разум молчал. Она рухнула на жёсткую кровать своей кельи и провалилась в тяжёлый глубокий сон без сновидений.

На следующий день солнечное и тёплое утро пахло корицей и кардамоном. Плющеный рис со специями, арахис, рисовые лепёшки. Чай масала.

Она пыталась вспомнить события вчерашнего дня, но вчера уже не существовало. Была снова она, нечто незыблемое, что не нуждалось в воспоминаниях. Незаметно вместе с этим осознанием поиски ушедшего растворились в многоликой толпе, заполнившей пространство ашрама.

Разные страны. Разные культуры. Разные истории. Но здесь, за стенами, окольцованными своим регламентом и ритуалом, все различия растворялись в одном желании.

Истинная природа — слова, произносимые здесь так часто, что они потеряли вес. Как монета, стёртая миллионом ладоней. Но каждый искал её по-своему: кто-то в медитации, кто-то в молчании, кто-то в бесконечных разговорах об истине.

Ашрам напоминал инкубатор. Пространство, где старое «я» должно было умереть, чтобы родилось новое. Но что, если новое — всего лишь очередная форма, скованная другими правилами? Что, если истинная природа не то, что нужно найти, а то, чего невозможно избежать?

Думая об этом, она доела рис. Допила чай. Вышла во двор, где толпа уже готовилась к утренней практике.

Неожиданно чей-то костыль задел её плечо.

Хромой смуглый старик с жиденькой бородкой — одна нога вогнута внутрь, плечи искривлены годами боли. При столкновении костыль выскользнул из его ладони, и он тяжело осел на землю — беззащитно, как складывается то, что держалось из последних сил.

Алиса опустилась рядом. Руки сами нашли его искалеченные колени — не жестом помощи, а жестом узнавания.

Что-то сдвинулось. Не снаружи — глубже, в том слое бытия, где слова уже не достают до дна. Праздничная толпа текла мимо, шумная и цветная, равнодушная ко всему, что лежало ниже уровня глаз. Алиса не отпускала рук.

Через минуту старик осторожно тронул своё колено так, как трогают то, во что не верят. Губы что-то прошептали — беззвучно, словно молитву. Потом он осторожно начал подниматься. Без костыля. На прямых ногах.

Он стоял перед ней и смотрел — с таким изумлением, будто впервые видел мир без боли.

Алиса огляделась. Поднялась. Тихо извинилась и пошла дальше, не оглядываясь.

Уже через пять минут она с задумчивым выражением лица вошла в зал. Он уже был наполнен людьми, сидящими в молчаливом ожидании. На низком подиуме в глубине зала восседал седобородый гуру. Алиса не пошла в центр. Она нашла себе место у самого входа, на прохладных каменных ступенях.

Она попыталась погрузиться в себя, вслушиваясь в слова. Сначала — в ломаный певучий английский гуру, но его произношение было преградой, которую её беспокойный ум не мог преодолеть. Тогда она переключилась на голос переводчика. Неспешная, плавная русская речь, обволакивающая как тёплая вода. Синтаксис плыл как река. И её разум, заворожённый магией плавного течения происходящего, наконец сдался и затих. Тихая бездумная улыбка тронула её губы.

Когда гуру закончил говорить, музыка, до этого едва слышная, полилась громче. Ритм вошёл в Алису, заставляя тело откликнуться. Она начала покачиваться, что-то беззвучно напевать. Это было неосознанно. Она не знала ни традиций, ни ритуалов, но её тело, казалось, помнило что-то древнее. Оно двигалось само, сливаясь с пульсирующей энергией зала.

Время остановилось.

Когда она открыла глаза, прямо перед ней, на коленях, сидел гуру. Его седая борода коснулась её щеки, он что-то шептал — или пел? — ей на ухо. Его рука легла на её левое запястье. Он внимательно посмотрел на татуировку. И в этот миг её рука стала той самой рукой из погребального костра. Она физически ощутила жар, увидела, как плавится и исчезает вытатуированный рисунок, её связь с прошлым.

Он поднял глаза от её запястья, посмотрел ей в лицо и что-то вдохновенно спросил. Она не поняла слов. Но ум уже не пытался. Он сдался этому вопросу, этому взгляду, этой обжигающей боли в запястье. По телу прошёл электрический разряд. Она подалась вперёд и, не осознавая, что делает, обняла его. И выдохнула. Глубоко, беззвучно, выдыхая из себя то ли боль, то ли своё перерождение.

Гуру мягко привстал, продолжая держать её за плечи. Он низко, почтительно поклонился ей и тихо, с почти интимным восхищением произнёс:

— Атма!

Она прикрыла веки, и её швырнуло в торжествующее Небытие. Тело забилось в сильной дрожи. Она догорала. Капли пота выступили на коже, охлаждая горящую плоть. Все её страхи, её неуверенность, её надежды — всё смешалось в безумном хороводе, стирая, смывая очертания той, кем она себя считала. Она начала падать назад, но чьи-то бережные руки подхватили её, уложили на пол у порога. Кто-то ласково коснулся её головы, напевая на хинди успокаивающую мантру.

Пространство вокруг распахнулось. Словно легко стало не ей, а самому миру, обнимавшему её тлеющее тело. Лёгкий ветерок с порога подхватил последнюю случайную мысль и унёс прочь.

Алиса открыла глаза. Неловко привстала на колени. Старца в белых одеждах уже не было. Рядом с ней сидел другой старик, который столкнулся с ней перед утренней медитацией. Он улыбался ей всем лицом, радостно обнажая свой беззубый рот. Возле Алисы лежали его костыли.

События последних суток пронеслись перед глазами Алисы яркой укачивающей волной. Она уставилась на эти деревянные палки перед собой, словно старалась опереться за что-то реальное, что позволило бы ей устоять и снова не уйти в забвение.

МААН

Прохладный шершавый камень пола. Мокрая, пахнущая хлоркой и сыростью тряпка в руке. Алиса стояла на коленях посреди огромной гулкой столовой. Задымлённый воздух с реки свободно гулял сквозь широкие проёмы без стёкол, принося с собой запахи тропических цветов и дыма далёких костров. Лень здесь считалась грехом сродни гордыне, поэтому каждый день начинался со служения — монотонного очищающего труда. Мыть и без того чистый пол.

После встречи с гуру она осталась. Не потому, что приняла решение. Просто исчезла та, кто мог бы его принять. Она двигалась, ела, работала, но внутри была тишина. Вчера на кухне её окружала суета — взрослые европейские женщины, приехавшие за просветлением, спорили из-за рецепта чечевичной похлёбки. Их городская нервозность казалась здесь нелепой, как смокинг на пляже.

В нескольких метрах от неё, также на коленях, двигалась ещё одна женщина. Лет пятидесяти. Бритая голова туго обтянута шёлковым платком с ярким, почти психоделическим орнаментом. Её сгорбленная спина была воплощением какой-то застарелой молчаливой скорби… и неземного принятия. Она мыла пол, словно кистью рисовала облака на камне.

Заметив Алису, она остановилась. Положила тряпку на мокрый камень, сложила ладони в намасте. Её глаза — глубокие, тёмные, с сеточкой морщинок в уголках — устало, но дружелюбно улыбнулись.

— Я вижу, вы только недавно из дома добрались? — голос был низким, бархатным.

— Да. Недавно прилетела.

Алиса выдавила из себя подобие улыбки и представилась:

— Меня Алисой зовут.

— Приятно! Меня здесь называют Маан, — ласково улыбнулась женщина. — А я отсюда словно никуда и не уезжала. Здесь дни прозрачные.

Она снова улыбнулась и вернулась к своему занятию.

Алиса водила своей тряпкой по полу, глядя на тёмные расползающиеся разводы. «Прозрачные дни», — безмолвно повторила она.

— Наверное, это хорошо — настолько забыться, — тихо произнесла Алиса.

Женщина снова замерла, посмотрела на задумчивый профиль Алисы.

— Забыться — это как убежать? — тихо спросила собеседница, по-доброму и нежно заглядывая в глаза Алисы.

Алиса немного подумала и неуверенно ответила:

— Наверное.

Маан улыбнулась своей приветливой и открытой улыбкой.

— Значит, терять уже не страшно.

— Я даже не знаю, от чего убегаю. Скорее, застряла, — призналась Алиса, глядя на то, как под её тряпкой исчезает мокрый след.

— Иногда «застряла» — это не когда не знаешь, куда идти. Это когда всё, что ты знала, уже не двигает, — женщина глубоко вздохнула. — Я много лет взвешивала, люблю или нет. А потом поняла, что любовь не взвешивается. Вопрос не в том, что делать, а в осознании того, что по-настоящему боишься потерять. К сожалению, для этого требуется много времени.

Немного задумавшись о чём-то своём и потаённом, она дополнила:

— Знаете, как важно чувствовать то, что ещё живое?!

Алиса удивлённо посмотрела на неё. Эта женщина, произнося свою странную проповедь, не прекращала методично водить тряпкой по полу. В этот момент в кармане её бирюзового сальвара запел телефон. Маан взглянула на экран, и её лицо преобразилось — усталость исчезла, в глазах зажглось тепло.

— Привет, доченька!

Её голос изменился, стал мягче, интимнее. Она слушала, и её лицо светилось.

— У меня всё хорошо. Температуры нет, и одышка почти прошла. Сегодня почти не пользовалась ингалятором… Нет, не переживай. Здесь за мной ухаживают… Спасибо! Я сейчас на служении. Созвонимся немного позже. Хорошо? Обнимаю, родная!

Алиса не сводила с неё взгляда. Она не слышала голоса в трубке, но что-то в этом коротком монологе коснулось её как прохладный вечерний бриз. Что-то до боли знакомое.

Женщина, заметив её пристальный взгляд, виновато пожала плечами.

— Доченька. Волнуется.

Она убрала телефон, снова взяла тряпку. Задумалась.

— А я учусь здесь быть мамой, — сказала она тихо, глядя перед собой в пустоту.

— Здравствуйте! — раздался голос за спиной — знакомый, с мягкими бархатными обертонами. Алиса обернулась. Перед ней стоял он — переводчик с сатсанга. Светлые вьющиеся волосы, эспаньолка, пронзительные голубые глаза. В руках он держал грубую метлу из пальмовых листьев, и этот контраст был настолько разительным, что Алиса невольно улыбнулась.

— Меня зовут Кирилл, — сказал он, отвечая на её улыбку своей.

— А я вас знаю, — кивнула она.

— Я заметил, как вы слушали. Не так, как остальные. В вас было нечто иное.

Она пожала плечами.

— А как по-другому?

— С кем вы говорили? — спросил он, обводя взглядом пустую столовую.

Алиса растерянно посмотрела на то место, где только что была женщина. Пусто. Лишь на камне медленно испарялся тёмный влажный след от её тряпки. Алиса приподнялась на коленях, вглядываясь в дверные проёмы. Никого.

Кирилл, видя её смятение, присел рядом с ней на корточки. Его метла легла на пол между ними.

Алиса растерянно и тихо, словно говоря самой себе, произнесла:

— Здесь только что была женщина. У неё побритая голова, и её зовут Маан.

— В этом ашраме когда-то жила женщина по имени Маан. Но она умерла от онкологии месяц назад.

— Умерла?! Я с ней только что разговаривала, — настойчиво сказала Алиса.

— Вы не могли с ней разговаривать. Её кремировали здесь на берегах Ганги, а прах передали дочери, которая приехала на церемонию. — Кирилл заглянул куда-то в свои воспоминания и с каким-то благоговением добавил: — Мы все любили Маан.

Алиса ещё раз обернулась и посмотрела на место, где недавно сидела женщина.

Она опустила голову и глубоко задумалась, стараясь вспомнить подробности диалога с ней. Но её внимание странным образом скользнуло куда-то вглубь прошлого, к тому, к чему она не была готова… и чего давно ждала.

В её восприятии проявилась Тьма, которая не пугала. Это было до её рождения. Тьма, наполненная светом! Тёплая, живая, пульсирующая в такт глухим ударам, где-то совсем близко. Это первая вселенная. «Это моё первое соприкосновение с моей Мамой», — что-то воскликнуло в сознании Алисы, оживляя пределы Восприятия и привнося с собой Голос Жизни!

Здесь нет верха и низа, нет прошлого и будущего. Есть только сейчас, растворённое в тёплой, ласковой воде, похожей на невесомость. Потому что никого не было на поверхности. Невесомость, которая и есть я, и есть весь мой мир.

И в этом мире есть Бог. Вернее, только Он и есть!

И это не образ. Это чувство! Вернее, Живое Ощущение Самого Чувства. Чувства словно были на ладошке воспринимающего.

Кирилл, её неожиданный новый собеседник, что-то продолжал говорить о Маан. Но она слышала об этой женщине через какую-то другую призму своего собственного Сущностного опыта. Чувствовала непрерывное всеобъемлющее тепло, которое окутывает её в этой невесомости, которое защищает её, питает. Бог — это ритм сердца, который она слышала не ушами, а всем своим существом. Он — моя первая музыка.

Сначала это была лишь вибрация, проходящая сквозь воду, сквозь растущее присутствие тела. Мягкая глубокая дрожь, от которой всё внутри замирает в блаженстве. Это говорит Бог. Его голос — это продолжение её тепла, её любви. «Моя девочка… Моя хорошая… Я тебя никому не отдам… Я тебя защищу…» Эти слова не просто звуки. Они — физическая сила, возводящая вокруг меня невидимый, несокрушимый купол, придающий смысл росту.

Извне доносятся другие голоса. Резкие, холодные, колючие. Они бьются о стенки моего хрупкого мира, как град о стекло. «Риск… Патология… Прервать… Беременность опасна для твоей жизни… Вам необходимо сделать аборт, иначе вы умрёте!» Эти слова-иглы пытаются проникнуть в мой кокон, но голос Бога становится громче, теплее. Он поёт мне колыбельные, он рассказывает о прекрасной жизни, в которой уже есть я. Он рассказывает мне о солнце, которого я ещё не видела, он говорит о теплоте ждущего меня мира.

Я не знаю, кто эти чужие холодные голоса. Я чувствую только одно: они хотят разрушить мой мир. А Бог не позволяет. Она — мой единственный абсолютный любящий Бог. И я учусь любить в ответ, ещё не зная этого слова. Я просто отвечаю на её тепло своим теплом, на её пульс — своим едва заметным движением.

Тёплая, питающая, ласковая вода ушла, оставив после себя холод и слепящий безжалостный свет. Первый крик — не мой, а всего мира, который обрушился на меня. Это был не крик рождения. Это был крик изгнания.

Тело Бога, которое было моим домом, содрогалось в агонии. Я чувствовала, как медленно уходит её величавая и добрая сила, как затихает мамино сердце.

Потом всё стихло. На мгновение.

И я увидела её.

Она стояла у изножья белой казённой кровати. Она больше не была телом. Она была светом! Мягким, золотистым, обладающим каким-то иным, особым теплом. Мерцающий силуэт, сотканный из доброты и знакомой, родной мелодии. Она улыбалась мне, и в этой улыбке не было боли. Только бесконечная сакральная нежность.

Чьи-то холодные руки в белых перчатках подняли меня, завернули в грубую ткань. Они были чужими. А я смотрела только на неё, на мой единственный маяк в этом ревущем океане хаоса. Она протянула ко мне свою призрачную светящуюся руку, и я почувствовала её прикосновение — не на коже, а где-то глубоко в том, что было по-настоящему живым! «Я здесь, моя девочка. Я всегда буду здесь». Её голос больше не вибрировал сквозь воду. Он звучал прямо в моём восприятии, чистый и ясный, первозданный.

Мамы не стало. Но она осталась. Мой живой, мой единственный ангел-хранитель, видимый только мне.

Сквозь обнажённые, как свежая рана, воспоминания, состоящие из влажного воздуха, Алиса почувствовала голос Кирилла и ощущение мокрой тряпки в руке, холодного камня под коленями. Другой мир снова наполнял её восприятие плотными и логичными событиями. Мужчина, сидевший напротив неё, словно пытаясь вывести свою собеседницу из молчаливого, как ему показалось, ступора, робко спросил:

— Мне кажется, — сказал он, поймав её взгляд, — что духовность — это портал в зазеркалье.

Только сейчас, внимательно присмотревшись к нему, Алиса обнаружила, что у него тряслись кисти обеих рук. Увидев её внимание на своих руках, Кирилл быстро взял метлу в руки, пытаясь скрыть тремор.

— Вы болеете? — просто, без какой-либо жалости и сочувствия спросила Алиса. — Я вчера не заметила этого.

— У меня это проходит, когда я начинаю говорить о том, о чём проповедует гуруджи. Даже сонный паралич исчезает куда-то, — словно оправдываясь, произнёс Кирилл и улыбнулся.

— Портал в зазеркалье? — спросила Алиса, словно предлагая ему отвлечься от своей проблемы.

— Да. Духовность — это переход между параллельными реальностями. — Он неожиданно замолчал, озадаченно взглянув на Алису, и неуверенно сделал шаг к ней.

— Мне кажется, что вы живёте между этими реальностями, — произнёс он с удивлением в голосе.

Алиса печально улыбнулась и, прислушиваясь к возникшей в коленях боли, опустила взгляд на мокрую тряпку в своей руке.

Кирилл, заметив это, виновато улыбнулся и добавил:

— Просто скучно не играть. — Затем он перевёл внимание на руки. Они больше не дрожали.

— Интересная гипотеза, — улыбнулась она и почему-то снова вспомнила слова своей недавней собеседницы: «Здесь дни не считаются. Они здесь словно прозрачные».

Возникла тишина, словно прозрачный день неожиданно заявил о себе. Где-то в стороне на кухне, где недавно шумела разношёрстная толпа поваров, воцарилось странное молчание. Алиса посмотрела в сторону возвышающегося зелёного холма, по которому вверх по склону брели маленькие фигурки людей в разноцветных одеждах на вечернюю молитву.

Неожиданно в кармане её платья зазвонил телефон. Алиса вздрогнула, словно её вырвали из глубокого сна, и достала смартфон.

Кирилл поднялся и, взяв свою метлу, деликатно отошёл в сторону.

— Алексей, привет!

— Привет, родная! Как ты? Всё в порядке? — его голос в трубке был полон тревожной нежности.

— Всё хорошо, — она почувствовала, как щёки заливает горячая краска. — Прости, не предупредила, что задержусь.

— Я скучаю.

— Я тоже, — эта ложь была лёгкой, почти невесомой.

— Ты когда в Москву?

— Пока не знаю. — Алиса закусила губу, обвела взглядом гулкую пустоту столовой. — Надеюсь, к Индии ревновать не будешь.

— Отдыхай. Береги себя, родная! Обнимаю.

— Обнимаю.

Она нажала отбой. На мгновение прикрыла глаза, пытаясь удержать хрупкое равновесие, которое только что нащупала. Она снова почувствовала боль в коленях. Убрала телефон. Рядом с ведром стоял её маленький термос. Она открутила крышку и сделала глоток тёплого горьковатого настоя. Травы пахли солнцем и пылью. Она снова посмотрела на небольшую вереницу людей на холме, но в этот момент телефон в кармане требовательно завибрировал. Она вздрогнула. СМС.

— До встречи! — улыбнулся Кирилл и, вежливо кивнув головой, скрылся в глубине зала.

Она достала смартфон. На экране светилось имя: «Виктор».

«Привет, Алиса».

Её пальцы забегали по клавиатуре.

«Привет!»

«Как ты? Алексей тяжело болен. Он не звонил?»

Кровь отхлынула от лица. Болен? Только что… Его голос…

«Насколько серьёзно?»

«Тяжело. Неделю не встаёт».

«Неделю? Дома? Что-то новое». — Она отправила сообщение, и кривая злая усмешка тронула её губы.

«Ты же знаешь, он не может без тебя».

Алиса замерла. Её взгляд бессмысленно скользил по каменному полу. Она видела трещины, пятна, но не осознавала их. Мир снова терял резкость. Она побледнела так, что веснушки на носу проступили яркими точками.

Телефон завибрировал снова.

«Алиса, почему молчишь?»

Она смотрела на вопрос, и в голове была пустота. Потом медленно, словно каждый символ весил тонну, она набрала:

«Я устала. Устала быть зажатой между вами».

Ответ пришёл мгновенно.

«Ты разве не понимаешь, что если ты выйдешь из игры, то он исчезнет?!»

Алиса посмотрела на последнее сообщение и неожиданно отчётливо и ярко вспомнила Мир, который уже сходил с ума. Она оглянулась вокруг себя. Рядом никого не было. Колени онемели. Она неловко встала. Руки дрожали, а на камне перед ней медленно испарялся тёмный влажный след от её тряпки.

***

Запах погребального костра, сладковатый и жирный, казалось, въелся под её кожу. Никакой дорогой парфюм из дьюти-фри, никакой кондиционированный воздух бизнес-класса не могли его перебить. Он стоял в носоглотке, напоминая о бренности всего сущего громче, чем любые проповеди.

Алиса сидела в глубоком, обтянутом бежевой кожей кресле бизнес-класса. Прохладный, кондиционированный воздух овевал кожу — долгожданное облегчение после липкой жары Дели. На плечах лежал кашемировый плед, в руке — тяжёлый стакан с виски. Ей казалось, что если она сейчас проведёт пальцем по накрахмаленной салфетке под стаканом, то оставит чёрный, сажный, маслянистый след той самой сгоревшей руки, тянущейся к небу. Но салфетка оставалась издевательски белой. Всё было безупречно, стерильно, правильно. И от этой правильности ей было тошно.

Стюардесса с улыбкой, приклеенной к лицу так же прочно, как макияж, убрала пустой бокал. Мир вокруг снова стал стерильным, безопасным и абсолютно мёртвым. Алиса чувствовала, как с каждым километром, приближающим её к Москве, на неё снова нарастает старая привычная броня — слой за слоем, чешуйка за чешуйкой. Она возвращалась в игру, правила которой ей никогда не были понятны, но без которой уже не умела двигаться.

За иллюминатором плыли облака — пухлые, нелепые, похожие на оторвавшиеся от великанов мысли. Они меняли форму, таяли, превращаясь из ватных замков в седую дымку. И вместе с ними меняли форму её собственные воспоминания, такие же бесплотные и навязчивые.

Самолёт летел навстречу перспективам, а её мысли упрямо цеплялись за прошлое, вплетая в белоснежную вату облаков серые нити тревоги. Она сделала глоток. Янтарная жидкость обожгла горло, но не принесла тепла.

Она взяла книгу.

— Что будете заказывать на обед? — бархатный голос стюардессы, склонившейся над ней. Безупречная улыбка, идеальная форма.

— Виски со льдом повторите, пожалуйста, — улыбнулась она в ответ.

Алиса летела домой, на родину. В храм, в котором идёт война.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Семь часов спустя она вышла из VIP-зала аэропорта. Воздух Москвы после Индии показался безвкусным, выхолощенным. Она сразу увидела его. Виктор. Идеальный костюм, идеальный узел галстука, причёска. Он шёл ей навстречу, рассекая толпу как ледокол.

— Здравствуй. Хорошо, что ты прилетела.

— Привет. — Она увернулась, её тело инстинктивно отшатнулось от его прикосновения.

Она прошла мимо, бросив короткий кивок водителю, застывшему в тени. Виктор подхватил её чемодан, тут же передал его невидимому помощнику.

— Что не так? — он шёл рядом, его шаг был выверенным, контролируемым.

Она молчала. Перед тем как сесть в машину, она остановилась и посмотрела на него. Долго, пристально, словно пытаясь разглядеть что-то за безупречным фасадом. Затем молча скользнула в полумрак салона.

Виктор на миг замешкался. Затем сел рядом.

В машине пахло дорогой кожей и его парфюмом. Алиса откинулась на сиденье, закрыв глаза. Её тело было расслаблено, но это была расслабленность струны, готовой в любой момент лопнуть. Она не спала. Она ушла в себя, выстроив вокруг непроницаемую стену.

Её пальцы дрожали. Ключ никак не попадал в замочную скважину. Наконец — щелчок.

Она шагнула в пентхаус, в знакомый запах пыли, остывшего кофе и одиночества. В просторной квартире никого больше не было. Она прошла на террасу, затем снова вернулась в большой зал.

Алиса повела плечом, словно отгоняя комара. Села на край кожаного дивана.

— Ты его снова запер? — спросила она глухо, глядя в широкие окна.

— С ним что-то стало в последнее время. Я не понимаю, но, когда ты уехала, я потерял сознание и долгое время не мог прийти в себя, — его голос дрожал.

Она медленно опустилась рядом в кресло.

— Надоело, — слова вышли из неё с выдохом, лишённые всякой силы.

— Я боялся потерять тебя.

— Мне ничего не угрожает, — она повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Зачем ты это делаешь? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

— Мы любим тебя, — он выпрямился, его голос обрёл силу и твёрдость. — Ты делаешь нас обоих сильнее.

— Ты знаешь, что такое любить? — спросила Алиса, еле сдерживаясь. Она подалась вперёд, её взгляд впился в него.

— Брось всё это. Уедем отсюда подальше от твоих бесконечных экспериментов, — её голос стал вкрадчивым, с нотками надежды.

— Никто отсюда не уйдёт. — его лицо стало непроницаемым. Он встал, начал мерить шагами большой зал.

— Ты боишься? — в её голосе появилась язвительная нотка. Она отвернулась.

— Может, в клинику? — предложил он тихо. — Отдохнёшь. Витамины.

— Ты серьёзно? — она снова повернулась к нему и удивленно распахнула глаза.

— Вполне. — Он отвернулся и добавил с металлической ноткой в словах. — Ты устала.

Она заплакала. Беззвучно, отчаянно. Он подошёл ближе притянул её к себе. Она обмякла в его руках, её тело сотрясалось от рыданий.

— Мы ведь любим тебя.

— Кто «мы»? — прошептала она ему в плечо. — Ты сейчас просто тень.

— Это я настоящий. Я первый! — его голос неожиданно стал жёстким.

Она попыталась вырваться из его объятий.

— Отпусти!

— Я люблю тебя.

— Так не любят, — крика не было, только хрип.

— Ты бросила его ради сектанта. Я всё про него узнал, — он выплёвывал слова. Его глаза превратились в щели. — Этот твой гуру…

Она забилась в его руках как птица.

— Здесь только я.

— Отпусти! — её ногти впились в его кисть, вкладывая в этот жест всю свою боль, ярость и бессилие.

— Не надо, — шептала она, глядя в сторону. — Пожалуйста…

— Никто не услышит. Все спят! — его голос был хриплым, безразличным.

— Нет… прошу… — редкие всхлипы тонули в шёлковых подушках.

— Все спят, — повторил он как заклинание.

Он был совсем рядом. И смотрел. Такой взгляд она в нём ещё не видела. Холодный, злой, отчаянный. Виктор подался к ней, толкнул на кровать и начал молча методично рвать на ней ткань одежды.

Потолок качнулся и исчез. Она не понимала или не хотела понимать, что происходит.

Алиса очнулась в тёмной спальне. Тело было чужим, ватным. Даже слёзы высохли, оставив на лице горячие опухшие дорожки.

Он вышел из спальни, на ходу застёгивая белую рубашку.

— Я здесь. Только я, — бормотал он себе под нос, накидывая пиджак, обуваясь в коридоре. — Только я здесь.

Дверь хлопнула. И он исчез в подъезде.

После того как Виктор ушёл, Алиса робко вышла в коридор. Она прислонилась к холодной стене, чувствуя её твёрдость. Хотелось плакать, но не было сил.

Ей хотелось смыть с себя его запах, его реальность, этот день, который ещё начинался с Индии.

Медленно проходя мимо комнаты с Алексеем, она толкнула дверь. Пусто. Кровать аккуратно заправлена. А на полу, на том же месте, лежала книга — с надписью на обложке: «Беспокойный разум».

В ванной она стояла под струями горячей воды, не двигаясь. Вода хлестала по плечам, по спине, но не могла смыть чувство осквернения.

С мокрыми спутанными волосами она вышла в гостиную. Надела первое, что выпало из раскрытого чемодана. Двигалась, как во сне. Подошла к серванту. Её рука сама потянулась и вынула прозрачную стеклянную матрёшку — подарок Алексея. Она посмотрела в окно. Небо было безликим, серым.

Что-то внутри, какой-то упрямый животный инстинкт, заставлял её двигаться.

Она тяжело выдохнула, сжала плечи. Положила матрёшку в сумку и вышла из квартиры, не оборачиваясь.

***

Летний ветер вяло шевелил листву в парке. Несмотря на будний день, людей было много. Где-то вдалеке белым шумом звучал щебет птиц. Этот шум смешивался с гулом человеческих голосов, смехом детей, шуршанием шин по асфальту. Мир жил своей обычной жизнью, и эта безмятежность казалась Алисе кощунством, почти оскорблением.

Она сидела одна за шатким пластиковым столиком уличного кафе и никак не могла вспомнить прошедший день. А может, два. А может, просто не хотела.

На ней было платье из индийского хлопка, бежевое, бесформенное, со сливочным оттенком — одежда-кокон, одежда-убежище, в которой можно было исчезнуть, как в чужую мантру.

Она сделала маленький глоток остывшего кофе из бумажного стаканчика. Горький, кислый вкус на языке.

Он возник из ниоткуда. Просто материализовался на стуле напротив, не нарушив тишины, не потревожив воздуха. Алексей.

— Привет, Алиса! — его улыбка была такой же мягкой и светлой, как этот летний день.

Она не ответила. Она увидела то, что стояло поодаль у обочины. Чёрный хищный силуэт «Бентли». Он стоял там, молчаливый, угрожающий, лениво моргая оранжевым глазом поворотника.

Алексей огляделся вокруг, затем откинулся на спинку стула и начал разглядывать Алису.

— Как ты себя чувствуешь? — его голос был полон тревожной, почти отцовской нежности.

Она медленно повернула к нему голову. И тут же отвернулась. Поднесла к губам стаканчик, сделала глоток безвкусного кофе. Алексей внимательно, с тревогой, присмотрелся к ней.

— Что случилось?

Она посмотрела на него — на его лицо, на его руки, на его одежду. Алексей придвинулся ближе. Она не шелохнулась. Он выдохнул и переставил свой стул вплотную к ней. Он попробовал обнять её, коснуться плеча. Она отпрянула. В её глазах на миг вспыхнул огонёк. Холодный. Злой.

— Мне Виктор сказал, чтобы я заехал за тобой. Он хочет встретиться, — говорил он, держа руку на спинке её стула, но не решаясь коснуться. — Почему ты молчишь?

Она взяла стакан и перевернула его. Тёмно-коричневая кофейная гуща медленно, как лава, поползла по белому пластику стола, рисуя уродливые бесформенные пророческие узоры.

Она смотрела на расползающуюся по белому пластику стола кляксу. Это было уродливое бесформенное месиво. В нем не было ни узоров, ни знаков, ни подсказок.

— Знаешь, почему на кофейной гуще надо гадать в стакане, а не на столе? — её голос был ровным, безжизненным. — Потому что на столе перспектив будет гораздо больше.

Алиса посмотрела на Алексея. Пусто. Затем встала, взяла свою дамскую сумочку и, не глядя, пошла к машине. Алексей торопливо вскочил, догнал её у самого «Бентли» и распахнул перед ней заднюю дверь. Она рухнула на холодное, кожаное сиденье. Алексей быстро сел на переднее сиденье, рядом с водителем.

Машина тронулась плавно, беззвучно, словно отталкиваясь от земли, а не катясь по ней. Алиса откинула голову на прохладную кожу подголовника и сомкнула веки. Город за тонированным стеклом превратился в смазанное бесцветное пятно. Она погрузилась в серое вязкое небытие. Состояние, когда тело ещё здесь, а душа уже где-то очень далеко, в холодной звенящей пустоте.

Голос Алексея доносился откуда-то издалека, словно фоновый шум. Он что-то говорил, повернувшись к ней вполоборота. Она слышала слова. Слышала заботу в его голосе. Но сейчас они не проникали внутрь. «Бентли», чёрный и беззвучный как катафалк, плавно замер у подножия трёхэтажного монстра из стекла и бетона. Алиса сидела в коконе своей пустоты — спасительном, анестезирующем поле, которое не пропускало внутрь ни тревожных мыслей, ни боли, ни острой, как осколок стекла, брезгливости.

Она вздрогнула от звука открывающейся двери. Заглянув в тёмные, непроницаемые стёкла очков водителя, она вдруг с ледяной ясностью поняла, что ей снова придётся играть. Говорить, улыбаться, притворяться живой, чтобы замаскировать эту зияющую рану за непроницаемыми стёклами услужливости. Водитель, почувствовав тяжесть её взгляда, опустил голову и быстро отступил в тень машины. Она вышла и подняла голову.

Клиника Виктора. Холодная, высокомерная, как и её создатель. Первый этаж — сплошное, натянутое до предела стекло, похожее на хирургическую нить, готовую лопнуть от напряжения.

Второй — упакованный в изящную, почти готическую кованую решётку, словно капризная безумная драгоценность, которую боятся украсть. А над всем этим нависал третий этаж — глухая, монолитная серая панель без единого окна, похожая на солдатскую каску или крышку саркофага.

Тёмные пустые бойницы вентиляции смотрели в никуда, молчаливо храня тайну того, что происходит внутри. Она опустила голову и медленно, как во сне, пошла к ступеням. Вдруг остановилась, обернулась. Алексей стоял за её спиной, молчаливая, сочувствующая тень.

— Кажется, я нашла то самое место, — её голос был ровным, без всякого выражения.

— Какое место? — спросил он.

— Пойди туда — не знаю куда.

Она отвернулась и начала подниматься. Под ногами — строгая безупречная мозаика крыльца, отполированная до зеркального блеска. Мраморные плиты стен источали холод показной мёртвой роскоши. Она толкнула тяжёлую, массивную двустворчатую дверь и провалилась внутрь.

Холл. Высокие потолки, безжалостный дневной свет, льющийся сквозь панорамные окна. За стойкой ресепшена, выполненной в виде прозрачного стеклянного куба, на неё взирала высокая брюнетка с приклеенной, как у манекена, улыбкой. Огромные зеркала на стенах дробили и умножали пространство, создавая ощущение бесконечного, стерильного, сводящего с ума лабиринта. Ад перфекциониста.

Алексей мягко, почти невесомо, коснулся её плеча, подводя к кожаному креслу. Она позволила ему увлечь себя, её тело двигалось безвольно, как кукла. Мягкая кожа приняла её в свои объятия. Он присел перед ней на корточки, стараясь поймать её взгляд.

— Звони мне. Я сразу приеду. Ты ведь знаешь, — прошептал Алексей. Он потянулся, чтобы поцеловать Алису на прощание. Она медленно, почти незаметно, покачала головой, глядя мимо него.

— Сейчас Виктор за тобой подойдёт, — с нескрываемой горечью в голосе сказал Алексей. Он поднялся, оглядел холл и бесшумно растворился в одном из длинных коридоров первого этажа.

КРОЛИЧЬЯ НОРА

После ухода Алексея Алиса посмотрела в сторону входной двери. Люди — тени, скользящие туда-сюда. Входили. Выходили. Безликие, беззвучные. Её глаза ни на чём не задерживались. Сейчас она мысленно пыталась вернуться туда, к погребальному костру Варанаси, ухватиться за мёртвую руку упавшую с костра.

Бессознательно она встряхнула головой, словно пытаясь сопоставить два мира.

Её взгляд упал на чёрную сумочку на коленях. Рука сама потянулась, достала телефон.

— Алло. Здравствуйте! Это турагентство «Пилигрим»? — спросила она, глядя прямо перед собой, в мельтешение теней за дверью.

— Да.

— Передайте, пожалуйста, трубочку Алине.

— Сейчас.

Лёгкая, безвкусная, как дистиллированная вода, музыка ожидания.

— Да, здравствуйте.

— Аля, здравствуй! Это Алиса, — она улыбнулась сама себе, своему отражению в тёмном экране телефона.

— Привет, дорогая! Как ты? — голос в трубке был живым, брызжущим энергией, и этот контраст с окружающей её мертвенной тишиной был почти физически болезненным.

— Потом поговорим, — устало проговорила Алиса. — Есть сегодня прямой рейс в Дели?

— Ты ведь только вернулась оттуда?! — в голосе подруги прозвучало искреннее удивление.

— Потом всё объясню.

— Да, — протяжный, задумчивый ответ. — Да, есть. И даже билет кто-то забронировал, но не выкупил. Только об этом с девчонками разговаривали.

— Оформи на меня, пожалуйста, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала живая отчаянная нотка. Она вцепилась в эту возможность, как утопающий за соломинку.

— Хорошо. Сейчас. Ну ты, подруга, крутишься! Челночный бизнес реанимируешь? — весёлый, беззаботный смех в трубке.

Алиса ничего не ответила.

— Та-а-ак, — растянула Алина. — У тебя остаток средств ещё есть. Сейчас, как билет оформлю, сразу перезвоню тебе.

Алиса кивнула головой пустоте и убрала телефон. Она по-прежнему смотрела на входную дверь. Люди всё сновали и сновали, сменяя друг друга в этом бесконечном калейдоскопе теней. То и дело открывающаяся дверь, как гортань самой клиники, напоминала ей о дыхании этого здания.

Напротив Алисы сидела женщина средних лет и девочка шести лет в цветастом платье. Она была похожа на маленький букет из полевых цветов, распустившихся посреди этого зала. Женщина поправляла сбившийся локон волос на её голове. «Солнечная» девочка не сводила взгляда с Алисы и молча улыбалась ей.

Чуть в стороне от них, на небольшом диванчике развалился парень лет двадцати. Всё это время он не сводил с неё оценивающего взгляда, скользя по её платью с этническим узором. Заметив, что она смотрит на него, он выпрямился и слегка присвистнул.

— Чё, хиппи? — кивнул он на неё. Она безучастно, бегло осмотрела его. — День велосипеда отмечаешь?

Алиса молчала.

— Времена нью-эйджа давно закончились, — ухмыльнулся парень.

Алиса молча отвела взгляд, возвращая его к единственной стабильной точке в этом хаосе — входной двери. Парень продолжал тихо давиться смехом.

— Беги, пока не поздно, — бросил он, откидываясь на диванчик: — Здесь за такой прикид срок дают!

Его смех стал громче, заливистым, но в нём не было веселья — только злость и горечь. Алиса не смотрела, но чувствовала спиной — его вальяжность, презрение, его собственную боль.

Входная дверь снова вздохнула, впуская в стерильный холл новую порцию уличной суеты. На пороге появилась женщина лет шестидесяти, нагруженная авоськами, из которых, как зелёные языки, торчали перья лука. Невысокая, полноватая, с лицом, которое жизнь лепила без особой симметрии, она тяжело прошла к свободному креслу и с выдохом, похожим на стон, опустила на пол свои сумки.

— Таксисты! — запричитала она в пространство, едва её тело коснулось холодной кожи кресла. — Ну откуда они могут что-то знать? Зарабатывают на нас и ещё про политику рассуждают. Говорят, говорят, не умолкая! А в салоне воняет… То ли чебуреками, то ли самсой. И сигаретами. Ужас!

Она говорила со всеми и ни с кем, её голос заполнял вакуум холла. Из сумки она извлекла помятую пачку влажных салфеток, протёрла ими лоб и щёки, оставляя на коже влажные, блестящие разводы. Затем, кряхтя, наклонилась и принялась той же самой салфеткой усердно тереть носы своих стоптанных туфель.

— На экономе катаетесь? — ухмылка так и не сошла с лица парня. Он задрал подбородок, глядя на женщину свысока.

— Да. И чё? — рыкнула та, сверкнув на него глазами из-под лба.

— Да ничё. Мы сами выбираем, что нам нюхать, — он улыбнулся своему внезапному озарению и, обведя взглядом притихший холл, изрёк, подняв указательный палец: — Сначала выбираем, потом нюхаем!

Женщина, проигнорировав его, подошла к терминалу, выбила талончик и снова рухнула в кресло.

В это время в холл робко, слегка согнувшись, вошёл ещё один мужчина, тёмноволосый, плотный. Взял талончик, опасливо оглядел сидящих и неуверенно примостился на краешек кресла. Почувствовав на себе несколько безразличных взглядов, он тут же потупился в пол.

— Вся одежда едой пропахла, — продолжила причитать со своего места полноватая женщина.

Она снова достала салфетку и принялась тереть рукав своей блузки. Сидевшая рядом с ней худая дама лет сорока пяти, с короткой стрижкой и длинными, качающимися как маятники, серьгами, вся напряглась. Уголки её губ мелко-мелко задрожали.

— У вас из сумок пахнет не лучше, — её голос был тонким и дребезжащим. — Не могли бы вы их отодвинуть от меня?

— Вот ещё! — вскинулась полная женщина, её голос подскочил до визгливых нот. — Раскомандовалась тут!

— Не кричите на меня! Я нервная! — зашипела дама с серьгами, почти подпрыгивая в кресле. Она начала махать руками, её дыхание стало частым, прерывистым. — Я ещё миртазапин не принимала! Я вам сейчас всё здесь разнесу! И вас, и вашу вонючую одежду!

Полная женщина мгновенно сдулась и втянула свои сумки под кресло. Парень всё это время наблюдал за перепалкой с весёлым прищуром.

— Звучит как-то матерно… то, что вы не принимали, — протянул он.

Худая дама впилась в него взглядом. Её правое веко бешено задёргалось.

— Это нейролептик? — уже тише, на всякий случай, спросил он.

— Не твоё дело!

В этот момент Алиса почувствовала, как кто-то наклонился к ней с соседнего кресла. Это был невысокий мужчина в поношенном сером пиджаке, из-под которого, как пожар, кричала оранжевая футболка. Его щербатое лицо было совсем близко, от него пахло пылью и кислыми яблоками.

— Вы когда-нибудь ночевали в голове Стивена Кинга? — вкрадчиво прошептал он, словно доверяя ей великую тайну.

Алиса молча посмотрела на него.

— А я вот на свою голову попробовал, — продолжил он настойчиво. — Странная, знаете ли, затея… оказаться там без осиновой зубочистки.

Он подождал ответа, не дождался, вздохнул, откинулся в кресле и уставился в угол потолка, скрываясь в объятиях своей вселенной.

Возникшую тишину нарушил приятный, с тёплой хрипотцой голос. По другую сторону журнального столика, ссутулившись над тростью, сидел пожилой мужчина лет семидесяти.

— А мне вот с таксистами как-то везёт, — сказал он добродушно, и его голос, как тёплое одеяло, окутал напряжённый холл. — Я ведь тоже на работу только экономом. Всегда сажусь на переднее сиденье, с ними так интересно беседовать.

Обстановка неуловимо разрядилась. Словно кто-то убавил громкость общего безумия и одновременно прибавил света.

— Мне всё больше отзывчивые попадались. И неглупые, — старик улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. — Один рассказывал, как сильно маму любил. Она ему последнее отдавала. А другой водитель о брате говорил, который ему почку отдал для пересадки. Но сам умер от анестезии. «Брат со мной всегда теперь здесь», — говорил он и ладонь к сердцу прижимал. Он ведь всю семью своего брата к себе забрал, заботится теперь о них…

— А однажды, в сильный дождь, — продолжал старик, — таксист всю дорогу говорил, как сына своего единственного любит, хоть у него ещё три дочери. А когда приехали, он вышел из машины с зонтом и под дождём меня до самого подъезда проводил.

— Чё, и в этой истории кто-то умер? — не выдержал парень, ёрничая.

— Да, — тихо, с печалью в голосе ответил старик. — Его старшая дочь. В пятнадцать лет, от лейкемии. — Он добродушно и несколько виновато улыбнулся. — Нельзя, видимо, любить кого-то отдельно.

Он хотел сказать что-то ещё, но в холле появилась медсестра.

— Здесь есть Смирнов? Николаевич? — нараспев спросила она, оглядывая присутствующих.

Пожилой мужчина медленно, с усилием, поднял руку, в которой была зажата трость.

— Мы здесь.

— Вас врач ожидает, — медсестра кивнула, её голос был ровным и безразличным. — Пойдёмте, я вас провожу.

В этот момент мужчина с ноутбуком, до сих пор молчаливый и погружённый в свой мир мессенджеров и отчётов, оторвал взгляд от монитора. Его лицо выразило изумление. Он смотрел на старика так, словно увидел призрака.

— Вас зовут Николай Николаевич? — его голос прозвучал с неожиданным трепетом.

Старик, опираясь на трость, медленно поднимался. Каждый сустав, казалось, протестовал.