Бесплатный фрагмент - Планида

Трагедия

Недалеко от дач был рабочий посёлок завода «Лакокраска», да и сам завод невдалеке. На горке между дачами и заводом был сельмаг — единственный в округе, куда все и ходили. Там и произошла трагедия.

Утром бабушка вручила мне бумажный рубль, авоську, и послала за хлебом — свежий хлеб с завода всегда утром завозили. Бегом взбежал на вершину горки, открыл тяжёлую на пружине дверь и вошёл в маленький зал. Весь сельмаг был из одного зала, где с одной стороны был вход, а по трём другим располагались отделы — справа — хлеб, печенье, конфеты, прямо — овощи-фрукты и крупы, слева — водка, вино и консервы. И три продавщицы в халатах относительной белизны в каждом из отделов.

В хлебный стояла очередь из тёток и детей, ждали хлеб, машина с которым только приехала, и пока разгружалась. В овощном, ввиду практического отсутствия овощей, очереди не было.

В винном — тоже пусто. Утро рабочего дня — пить рано, а консервы покупать дороговато.

Пружина на двери заскрипела, и в магазин гуськом, один за другим, тушуясь и глядя в грязный из плитки «кабанчиками» пол, втекли три мужика в линялых и очень грязных комбинезонах. Лица у них были серые и с трёхдневной щетиной. Работяги, стараясь не глядеть на очередь в хлебном, и остаться незамеченными, сразу повернули налево.

Сохранить полное инкогнито им, однако, не удалось. Тётки в очереди задвигались и зашумели, лица эти в посёлке, видно, были известны:

— Во! Алкаши! Трубы горят! Похмелиться им! Ты, Семён, и так три дня не просыхаешь!

Мужики в комбезах принципиально хлебную очередь игнорировали, повернувшись к ней спиной. Они стали шарить по карманам комбезов, доставать трясущимися руками медяки, и передавать их тому, что стоял у прилавка. Тот, видно, сильный в математике, принимал их и предельно сконцентрировавшись, пересчитывал. Потом он, зажав эту мелочь в кулаке, протянул продавщице, и просительно законючил:

— Зин! Ну, десять копеек только не хватает! Ну, мы сейчас только… Мы тебе бутылку обратно принесём сейчас, ну, честно, ну…

— Пошли отсюда, алкаши, что, я ваши бутылки потом по кустам искать буду? Валите! — отрезала Зина и отвернулась к полкам.

Комбезы, немного постояв, и поняв, что «без мазы», развернулись, и под злорадный смех «хлебной» очереди понуро покинули торговый зал.

Через пять минут пружина скрипнула вновь, и та же троица тем же порядком потянулась к водочному прилавку. Теперь в руках у первого была пустая бутылка зелёного стекла изпод пива. Стоила она 12 копеек. Так что теперь у них было даже на две копейки больше цены самой дешёвой водки за 2,87. Бутылку они нашли, тщательно обыскав все кусты возле магазина, что было не просто, поскольку доходные эти места тщательно прочёсывали местные бабки. Бутылки были серьёзной добавкой к пенсии.

Зина презрительно взяла у них бутылку, проверила, не отбито ли горлышко, потом так же брезгливо приняла из кулака работяги мелочь, тщательно пересчитала, повернулась к полке, взяла с неё вожделенную бутылку водки и поставила на прилавок.

Первый комбез принял её с благоговением в руки, затем повернулся и зачем-то протянул стоящему за ним. Наверное, хотел разделить с ним счастье владения целительным напитком. А второй, также повернувшись, передал бутылку третьему. Бутылка сильно дрожала в руках, по стенам от неё прыгали солнечные зайчики.

Тут и случилось — бутылка при передаче эстафеты на какой-то миг зависла в воздухе — второй её уже отпустил, третий не успел подхватить — и она, блеснув на солнце, полетела вниз, со звоном ударилась о плитку пола, и разбилась вдребезги. Лужа стала растекаться по серой от вековой грязи плитке. Мужики замерли. Даже дрожь, сотрясающая изможденные страстью к зеленому змию тела исчезла. Они застыли, оглушённые несчастьем! Ведь счастье было так близко! Живительная влага! И вот теперь она растекается по грязному полу! Разбилась не водка, разбилась жизнь.

Ни слова упрёка, даже просто матерного, они не произнесли. Слова не вязались с масштабом трагедии.

«Хлебная» очередь злорадно загалдела!

— Так вам и надо, алкаши! Житья нет! Чтобы вы сдохли! Так вам и надо!

Комбезы, опустив лица, сгорбившись и сразу постарев, молча вышли в дверь. Такого горя на лицах я не видел никогда!

Ничего не знает твоя жена!

Девушка из нашей группы Наташа Недосекина на четвёртом курсе вышла замуж за аспиранта с кафедры ТЭС — нашей базовой кафедры. Наташа — девочка красивая и характер золотой, и в учёбе слабенькая-слабенькая — идеальная жена для молодого учёного. Муж её очень любил. И волновался сильно, когда Наташа экзамены сдавала. Он всегда приходил поддержать её, и, пока она сдавала, мялся в коридоре, очень переживая.

Так он и слонялся туда-сюда возле аудитории, когда наша группа сдавала специальность на 5 курсе. И тут в коридоре появился его научный руководитель доцент Гиршфельд — полненький неопрятный мужичок в мешковатом костюмчике, засыпанном перхотью, который всегда что-то жевал, сухарики в карманах таскал, что ли? А, может, он просто привычку имел губами шлёпать?

Вид у доцента был очень довольный. Явно шёл из институтской столовой. Увидев слоняющегося без дела своего аспиранта, он остановился, и пришамкивая, спросил:

— А ты что здесь?

— Жена экзамен сдаёт…

— Жена, жена, ну и что, жена?

— Волнуюсь за неё.

— А что сдаёт?

— Специальность.

— Какую?

— Нашу, тепловые станции.

— Я у неё приму! — проговорил, шамкая губками, Гиршфельд, и вошёл в аудиторию.

Он был с кафедры ТЭС, и имел право принимать этот экзамен, всё ОК!

Аспирант сразу повеселел, даже ростом выше стал, но от двери не отходил. Ждал супругу. Как удачно, что Гиршфельд появился! — думал он.

Минут через десять дверь аудитории открылась, и из неё выкатился довольный Гиршфельд, почмокивая леденцом. Проходя мимо мужа-аспиранта, он на ходу кинул:

— Ничего не знает твоя жена! Два я ей поставил! — и покатил по своим делам, причмокивая и перебирая коротенькими ножками.

«Центнер» и сифилис

Лекция по высшей математике проходила в большой аудитории. Ряды её поднимались амфитеатром вверх. На последних рядах обычно гужевались те, кто пришёл на лекцию поспать, поиграть в карты, крестики-нолики или почитать.

Лёня примостился вверху — и от лектора подальше, и места больше. Раскрыл книгу и увидел, что к нему поднимается «Центнер» — наш комсорг Вовочка Бурдов. Это было удивительно — Вовочка, как отличник, всегда восседал на первых рядах, аккуратно конспектируя ценные мысли, изливавшиеся из полости рта лектора.

«Центнер» уселся рядом и открыл конспект. Но, почему-то ничего не записывал, сидел, грустно уставившись в пустую страницу. Так он просидел несколько минут в молчании, а потом тихо, чтобы не слышали с соседнего ряда, спросил:

— Лёня, а какие признаки, ну, если… — он остановился, подумал немного и продолжил. — Ну, если, например, у человек сифилис?

Вопрос интересный, куда интереснее, чем лекция и даже книга. Мама Лёни врач и поэтому в группе его считали в медицине следующим. Лёня оживился.

— Ну, сначала — по мелочам всё начинается. Зуд, сыпь там всякая, шанкр…

— А это что такое?

— Ну, это вроде прыща здоровенного вулканического.

На розовом круглом личике Вовочки прорезалась складка на лбу.

— Болит? — очень заинтересованно спросил он.

— Ну, конечно! Шанкр всё-таки! Хотя от размера зависит!

Вовочка беспокойно заёрзал. А Лёня с воодушевлением продолжал:

— Но это только начало. Первая стадия…

— А потом?

— Потом хуже. Если запустить — дальше уже по всему организму пойдёт. Кости, мозг поражаются. Нос провалиться может. Так в средние века сифилитиков определяли по носу.

Тут Лёня заметил, что «Центнер» сидит, сгорбившись, уставившись в парту, и по лицу его текут слёзы.

— Ты чего? — удивился Лёня.

— У меня сифилис! — плача, проканючил «Центнер».

Этого ну никак не могло быть! Целомудренный Вовочка с девушками был крайне робок.

— С чего ты взял?

— У меня прыщ выскочил! Сидеть очень больно!

— Ну и что, что прыщ? Мало ли из-за чего, — попытался успокоить его Лёня.

— Нет, это сифилис! — горько вымолвил Вовочка.

— Так сифилис же только половым путём передаётся!

— Да? — ещё грустнее прошептал Вовочка. — Я в субботу на танцы в клуб ходил в Конобеево. И девушку пригласил танцевать!

— Ну и что?

— А она потом меня поцеловала! — слёзы капали на девственно чистый Вовочкин конспект.

— От этого не бывает!

— А симптомы? Шанкр?

— Это у тебя вулканический прыщ от того вскочил, что ты на танцах задницу натёр, — успокоил его Лёня.

Но Вовочка продолжал безутешно плакать.

Ходил он, убитый горем, недели две. До Дня Донора — когда студенты кровь сдавали. Перед этим её проверяли на сифилис и прочую дрянь.

И Вовочка успокоился.

Прыщ прошёл сам. Главное — не расчёсывать.

Теоретическая механика

На втором курсе сдавали мы теоретическую механику. Предмет, конечно, важный, но не слишком сложный, там заумного, абстрактного мало, всё представить можно наглядно. По крайней мере, я его трудным не считал, и, имея шпаргалки Коли Киреева, и плюс кое-что в голове, шёл на экзамен уверенно.

Принимал экзамен доцент Падалков. Он у нас и лекции и семинары вёл. Нормальный мужик, молодой, весёлый. Одевается модно, видно, что жизнелюб. Такой валить не будет! Захожу в аудиторию. Там уже студентов десять из нашей группы. Сидят, готовятся — за преподавательским столом Падалков. Беру билет и иду готовиться — то есть со шпаргалок вопросы переписать, и задачку решить. Тут уж сам! Начал с задачки. Решил её быстро, несложная оказалась. Начал писать вопросы. Первый завершил, перешёл ко второму, и при этом наблюдаю, как доцент принимает. Хорошо принимает, по-доброму, без придирок. Ребята от него довольные отходят — пять — четыре — пять — четыре.

Открывается дверь, и в аудиторию входит мымра. Сухая гражданка средних лет, безвкусно и небрежно одета, волосы кое-как в пучок уложены и в чёрных с толстой оправой круглых очках. Сразу видно — человек очень обиженный на жизнь.

Мымра занимает место за столом, и бросает на нас хищный взгляд. Все начали тянуть руки, что готовы идти к Падалкову. К мегере никто идти не хотел. Тогда она взяла первую по очереди зачётку и процедила:

— Бурдов!

Наш комсорг и отличник Вовочка Бурдов по кличке «Центнер», как суслик, загипнотизированный змеёй, пошёл к ней, и уселся рядом на стул. Я решил приглядеться к суровой даме — как она принимает.

Пригляделся. Оказалось — хуже некуда! Вовочкин аккуратно исписанный листок никакого интереса не вызвал. На задачку тоже не взглянула и сразу принялась задавать дополнительные вопросы. Причём явно валила. Если Вовочка начинал бодренько отвечать на вопрос, она его тут же прерывала, и переходила к следующей теме, с неё прыгала дальше, и, наконец, допрыгалась до вопроса, где Центнер немного плавал. И тут уж она полезла вглубь, с остервенением задавая противные вопросы. Стерва!

Выражение Вовочкиного лица менялось быстро и не в лучшую сторону. Начинал он румяным, счастливым, улыбчивым поросёночком, потом появилась растерянность, он побледнел и стал заикаться, и затем личико его стало пунцовым, он грустно покачивал головой, а в финале этой экзекуции из глаз Вовочки потекли тихие горестные слёзы…

Два балла! Это у Вовочки, который и предмет знал и на все занятия ходил, и на экзаменах у него никогда ни одной не то, что двойки или тройки, четвёрки и то не было. Тихо плача, он вышел из аудитории, отхватив пару.

Все притихли, и ещё больше стали рваться к Падалкову, от которого также быстро отстреливались пять-четыре. Но, как бы шустро ни принимал доцент, у всех же принять он не мог, хотя и старался. Каждая поставленная мымрой двойка была двойкой и ему — он ведь вёл у нас предмет. Кто знает, может у них тёрки на кафедре, и эта мымра пришла отомстить за что-то?

Затем стерва выдернула, как редиску из грядки, Риточку Касаткину, девочку старательную и твёрдую хорошистку. Риточка быстро огребла пару, и грустно удалилась.

— Кто следующий? — вопросила мымра, подняв голову и блестя очками. — Кто готов?

К очковой змее идти желающих не было. Все склонились над листочками, делая вид, что старательно пишут.

— Так! — протянула мымра. — Тогда я сама вызову!

Она прошла к столу, взяла зачётку, что сверху, и громко зачитала:

— Владимиров!

— Я не готов! — бодро заявил я, склоняясь над листочком и ещё быстрее водя ручкой над бумагой — я всё уже написал, что знал, и больше писать было нечего. Я имитировал напряжённую работу мысли.

— На подготовку даётся час! — прошипела мымра. — Так что отвечайте, или Вы не готовы?

Пришлось идти. Положил перед её очками свой листок. Мымра мельком глянула на него, и, не задав не единого вопроса по билету — зачем я только с Колиной шпаргалки списывал — начала гонять меня по всем темам, в той же манере, что и Центнера. Если я начинал бойко отвечать, она прерывала, и перескакивала на следующую. А как только видела, что я не въезжаю, копала вглубь. Короче, закапывала по полной. «Ладно, — думаю, — пара так и так будет, но я её всё-таки пну».

— Я не буду отвечать! — сказал я.

— Это почему? — опешила стерва.

— Не хочу, потому что Вы ко мне придираетесь.

— Это почему это? — подняла выщипанные бровки мымра.

— А я откуда знаю? — ответствовал я, взял зачётку и вышел.

Ладно, пару я получил, но надо успеть в сессию пересдать, чтобы стипендию получить.

Через день пошёл к Падалкову на кафедру. Светило яркое солнце. Он явно куда-то спешил. Метнул на стол билеты, я выбрал, он даже не посмотрел какой, кинул:

— Готовься! — и убежал.

Я сидел в комнате один. Что-то написал на листке, приступил к решению задач.

Доцент вернулся и принялся названивать по телефону.

— А кто ещё едет? Да самолётом, конечно. Билеты обещали, сейчас должны позвонить. Да, до Сочи, там такси. Подожди, другой звонок…

Зазвонил второй телефон. Доцент подскочил к нему и поднял трубку.

— Да? Билеты? Еду!

Он сорвался со стула, подхватил висевший на спинке стула шикарный замшевый пиджак, и, пробегая мимо меня, не взглянув на мой неплотно исписанный листок, бросил на ходу:

— Четыре устроит?

— Устроит!

Доцент схватил зачётку, быстро вписал «Хор» и выскочил с кафедры.

Хороший преподаватель студента понимает!

Тряпка

Луховицы — замечательный городок между Москвой и Рязанью. Славился лучшими в России огурцами. Но, там и военные самолёты делали хорошие. Между огурцами и самолётами — вся Россия!

Такая же разница, как между огурцами и самолётами, была между Азой и Николаем. Жили они вместе, в одной квартире, были женой и мужем, вырастили сына. Но Аза была директором деревообрабатывающего комбината. А Николай без особого рвения работал слесарем в местной котельной. Мужиком он был не плохим — ну не активный — но не всем же быть шустрыми, и всё бы устраивало в нём, если б не любил он выпить. Может, поэтому и работал в котельной, что там ни напряга особого, ни дисциплины. Сиди себе, бей баклуши. Если иногда и приходится инструмент в руки брать — то это реже, чем стакан.

Аза часто приезжала в Москву на совещания ответственные и останавливалась у нас. Как-то вечером за чаем она, смеясь, рассказала:

— Прихожу в пятницу, Николая нет. Нет в семь, восемь, девять. Понятно, загулял. Злая я была на него — обещал — клялся больше не пить, только неделю продержался! Ладно, думаю, устрою я тебе завтра, а сейчас спать пора, неделя была трудная, ещё и авария… Легла спать. Проснулась — в замке ключ царапается. Николай вернулся. Пытался ключом в замок попасть. Не попадает. Ладно, думаю, чёрт с ним, не откроет — пусть хоть на коврике перед дверью ночует! Скрёбся он, скрёбся — открыл-таки замок. Слышу, в передней возится, сопит, обувь никак снять не может. Перестал сопеть. Тихо так просит из-за двери, языком еле ворочит:

— Аза, Аза, есть очень хочется! Ты сварила что-нибудь?

Сейчас дождёшься! Затих.

— Аза, Аза! — опять скулит он, а в комнату войти боится.

Жалко всё же его!

— На плите бульон, — бросила ему зло. Я успела после работы бульон приготовить и на плите оставила.

Слышу, кастрюли звенят на кухне, потом ложка застучала, заснуть не могу, зло берёт. Ещё и шумит тут!

— Аза! Аза! — доносится с кухни робкий голос. — Бульон какой-то не наваристый!

— Бульон не наваристый!

Сейчас я тебе по башке наварю! Затих, ложкой хлебал, слышно. Потом скрип ножа о тарелку.

— Аза, Аза! А мясо то совсем не жуётся!

Тут я совсем проснулась.

— Какое мясо? Мясо я из бульона вытащила! Нет там никакого мяса!

Встала, иду на кухню. За столом сидит Коля, культурно, с ножом и вилкой. Отрезал кусок серой тряпки и жуёт! Я покатилась со смеха!

А получилось так — в Луховицах были большие проблемы с водой. Её давали по часам. Надо было запасать, и потом расходовать. На плите рядом с бульоном стояла кастрюля с ополосками — водой, в которой тряпка мокла, которой стол и посуду протирали. Коля вскипятил эти ополоски, и хлебал их, жалуясь, что бульон «ненаваристый». А тряпку принял за мясо. Но тряпка не хотела жеваться!

Алкаш районного масштаба

В Луховицах, как и в каждом райцентре, был алкаш районного масштаба. Это был сильно пьющий человек, весёлый, душа компании, который хоть и пил запоями, при этом уважал Уголовный Кодекс. Привлечь его милиции было не за что, и с ним приходилось работать общественности — дирекции, исполкому и прочим организациям.

Аза, которая стала зампредом исполкома отвечала, в том числе, и за алкашей. Для «знаменитости» с большим трудом удалось получить квоту в Московском стационаре, где врачи наркологи навсегда избавляли от пристрастия к зелёному змию. С гарантией!

Алкаш-Костя ехать вовсе не собирался, пришлось пригрозить милицией, и на милицейском Газике его и доставить. Серьёзное заведение — высоченные стены, охрана, мышь не проскочит!

Сдали Костю под роспись. Срок лечения — месяц! Всё серьёзно! Раз в неделю исполком извещали об успешности лечения. Аза, когда приехала в Москву, даже заехала в клинику, поговорила с главврачом, который поведал о высокой эффективности лечения.

— Мы вернём вам совершенно другого человека! — заверил он.

— Спасибо Вам! Нам каждый работник нужен! — поблагодарила Аза, и уехала успокоенная.

Сильная у нас медицинская наука!

Прошёл месяц. В Исполкоме раздался звонок. Бодрый голос:

— Ваш пациент завтра покидает нас. Полностью исцелённым. Кто-то сможет его забрать — после процедур он может испытывать некоторую слабость и головокружение. Да и денег на дорогу у него нет.

Аза поняла, что это было главным — не хотели денег давать, а головокружение…

— Да, мы отправим за ним. Спасибо!

Пришлось опять посылать в Москву милицейский Газик. Вернулся он пустым. Участковый милиционер зашёл к Азе.

— А где Константин?

— Нет его!

— Как нет?

— А так. Приехали за ним, а нам говорят — он вчера раздобыл спиртное, напоил охрану и убежал!

Значит, наука ещё пока слабее человеческой натуры!

Пыжик

Студенты — народ беспечный и бескорыстный. Почти все. Но не без исключений. Если студент оказывается жлобом, то и остальные черты характера у него сильно повреждены обычно. Такой студент есть в каждой группе. У нас таких было даже два — Серёжа Пустосток и Анас Шалаев.

Серёжино гнилое нутро было видно сразу, он его особо и не скрывал. Всегда вылезал за счёт других, мог и своих заложить в деканат. Ему сразу дали прозвище «Дерьмасток» и вокруг образовался вакуум общения. Он пытался затесаться в нашу компанию, но быстро «забил» на это навсегда. Он был хотя и говно, но не дурак. Вторым жлобом был Анас Шалаев. Поступил он в МЭИ из какого-то села. Был мелким, большеголовым и по-сельски смекалистым мужичком с хитрым «ленинским» прищуром. Анас вёл себя предельно дружелюбно, даже заискивающе, улыбался, заглядывал в глаза и всё время вынюхивал, какой можно извлечь личный гешефт. Был он редким скопидомом, и не прочь был и на своих ребятах сделать бизнес. Однако на свадьбу Шихмамед его всё-таки пригласил.

Шихмамед — студент из Бакинского института, которого за отличную учёбу перевели в Московский Энергетический. Он был хорошим и очень добрым парнем. В первый год ему трудно приходилось — русского языка он почти не знал. И, когда его по-доброму поливали на великом и могучем, он ответить не мог, и только повизгивал от досады. Через год уже прекрасно изъяснялся на русском, в том числе матерном — он умным был и быстро учился.

Анаса Шихмамед тоже не уважал, но не пригласить на свадьбу не мог — они в одной комнате в общаге жили. Пригласил Шихмамед и ещё четверых из нашей группы, и в середине июля мы полетели в Баку, чтобы дальше пересесть на древнюю электричку, и проехать ещё сто километров на юг, где в Мингечаурской пустыне находился полустаночек — село Кызылбурун, где и жил Шихмамед.

Жарким был тот июль в Москве. Но это было сущей ерундой по сравнению с жарой, которой нас встретил солнечный Азербайджан. Небо там было не синим, как в средней полосе России, где возлежит Москва, а фиолетовым от жары. Когда открылась дверь нашего поюзанного ТУ-134, и я шагнул на раскаленный трап — попал в печь. Выходившие из самолёта сначала делали шаг назад, и лишь потом заставляли себя выйти в пекло, под палящее солнце.

43 градуса в тени, которая там вообще в природе не существует. Мы — пятеро студентов — Лёня, Миша, Серёжа, Анас и я, решили всё-таки осмотреть Баку — мы ведь в путешествие поехали, а туристам положено осматривать достопримечательности.

Отправились в город. Баку на Москву непохож совершенно, но было и родное и привычное — огромные плакаты с портретами «Дорогого Леонида Ильича Брежнева» и с цитатами из его произведений на азербайджанском. Непонятно, но однако родное. Слава КПСС всё-таки!

Прошли мы Старым Городом, где «Бриллиантовую руку» снимали. Так же ветхо и убого, как в кино.

Ещё предстояло осмотреть местную достопримечательность — Приморский Парк. Полное отсутствие зелени и стойкий запах гниющей в море нефтяной плёнки.

Запомнился местный туалет типа «сортир» — бетонная коробка внушительных размеров, внутреннее пространство которой было до порога заполнено жижей, которая на жаре пузырилась, пенилась и здорово воняла. Она уже не помещалась внутри этого бассейна, широким потоком переливалась через порог и текла речушкой по серым дорожкам парка, быстро пересыхая под палящим солнцем.

Джентльмены, в силу неодолимой естественной потребности желающие воспользоваться этим сантехническим сооружением, войти в него не могли, и наполняли этот бассейн прямо через порог, соблюдая по возможности приличия. Вернулись в город. Пока мы по раскаленным улицам передвигались, Анас в пару магазинов забежал, и тут же стал у нас в долг просить, рублей по десять у каждого, то есть примерно половину нашего бюджета. Мы не особо заморачивались, на что ему нужно Анас сообщил, что через два дня ему вышлют из дома и он вернёт.

Собрал он наши денежки, уговорил подождать минут пять — это на солнцепёке-то! — и убежал. Вернулся с большим узлом чего-то мягкого и белого, и очень довольный.

— Постельное бельё купил! — заявил он. — Здесь оно дешевле! Домой отправлю! Там его продадут и деньги вернут!

Мы его чуть не заставили одну из купленных простынь сожрать. Так нагло вложить необходимые в путешествии деньги в свой мелкий гешефт!

Теперь у нас оставалось меньше, чем по десятке на нос на десять дней путешествия.

Что поделаешь, теперь вместо желанной поездки в Ленкоранский заповедник придётся ограничиться пешими прогулками по пустынной местности вокруг Кызылбуруна. Одна из этих прогулок чуть не стоила нам с Лёней жизни. Но Анас тут был ни при чём, мы сами организовали эту рискованную авантюру.

Трёх часов экскурсии по Баку нам вполне хватило, и мы двинулись на вокзал, где сели в древнюю электричку. Сделали её ещё, наверное, при царском режиме — вагоны из фанеры, лавки дощатые, двери или отсутствуют или открываются вручную. Это чудо техники медленно ехало по рыжей раскалённой пустыне, где кое-где стояли вышки и поблёскивали чёрные нефтяные лужи.

Ехали долго — часа три, пока поезд не остановился прямо посреди пустыни. Кызылбурун в километре. Большое село, в паре километров за ним — цепь невысоких гор. Это вулканы. Но не обычные, а грязевые. На вершинах их кратеры, в которых кипит озеро сернистой грязи, и поднимается удушливый пар. При извержении эта грязь потоками устремляется вниз и останавливается это варево далеко от подножия вулкана, уничтожая всё живое. Год назад в этом потоке чуть не погибла маленькая деревушка недалеко от Кызылбуруна. Жители бросили дома и ушли. Остались змеи и мыши.

Гостеприимство в Кызылбуруне исключительное. Тем более, что в селе все были родственниками или друзьями. В любой дом, куда мы заходили попросить воды — а пить воду можно было только из холодильников — другая была слишком тёплой, нас усаживали за стол в тени винограда, и тут же забивали барашка. После этого уйти, не поев шашлыка, приготовленного специально для дорогих гостей, было невозможно. И ещё очень популярно в местной кухне было блюдо из молока — что-то среднее между творогом и кефиром, обильно приправленное зеленью. Еда обильная, но непривычная для студенческих желудков. Анасу, который всегда любил халяву, и отжирался про запас, она оказалась совсем не на пользу. Через пару дней он уже не отходил от дома дальше сотни метров, иначе рисковал не добежать до стоявшего во дворе деревянного сортира, где вместо туалетной бумаги были журналы «Коммунист Азербайджана» на местном языке. Отец Шихмамеда, директор совхоза, был коммунистом по должности и традиции ислама соблюдал, и партийную прессу обязан был выписывать. Партийная литература не пропадала, использовалась по назначению.

Анас проявил необычайную способность к изучению иностранных языков. Через два дня он, часами сидя в сортире, который был не слишком далеко от увитой виноградом беседки, где мы, спасаясь от жары, пили из маленьких стаканчиков чай, громко вопрошал:

— А вы знаете, как будет «Пролетарии всех стран соединяйтесь?», — и произносил эту цитату на чистом азербайджанском.

И очень скоро он зачитывал нам целые статьи из «Коммуниста». Жаль только, что его полиглотство было лишь партийно-пропагандистским. Нас и в институте достали научный коммунизм и история ленинской партии.

Поскольку мы приехали путешествовать, мы и путешествовали, насколько было возможно по жаре. Ездили на поезде на «пляж». Так называлась здесь полоса серой каменистой земли, с редкими сухими растениями, примыкающая к морской глади, покрытой радужной нефтяной плёнкой, которая на жаре разлагалась и изрядно пахла. Азербайджан в СССР был не здравницей, а бензоколонкой. В воду заходить желания не возникало, зато немноголюдно, не Сочи.

Ещё мы ходили к подножиям грязевых вулканов или на речку — вернее, то, что так называлось — это был маленький ручей, из которого воду брали, чтобы бахчи поливать. Решили по бахчам прогуляться за дынями, но увидели возле ручья немалых размеров скелеты змей, и решили, что лучше не надо. В этой местности разводили гюрзу для медицинских целей. Не сказать, что очень уж интересные путешествия, но Анасу и того тоскливей было — он несколько дней вообще дома сидел, боясь отходить от любимого отхожего места. И очень он удивил нас, когда однажды утром бодро объявил, что тоже с нами в поход пойдёт.

— Анас, ты не забудь сортир с собой прихватить! — деликатно напомнил ему Михалыч.

— А, нормально! — весело махнул рукой Анас. — Мне уже можно!

И он бодренько зашагал с нами. Был он чрезвычайно весел и говорлив. Рассказывал анекдоты, которые, правда, смешили только его, видами окрестных гор любовался. Но постепенно он становился всё более молчалив и сосредоточен, как будто вглядывался внимательно внутрь самого себя. Вернее — внутрь своего организма.

— Пошли обратно! — начал канючить он.

— Анас, не хочешь идти — вали назад! — урезонил его Михалыч. — Мы тебя не заставляли.

— А чего тут смотреть! — заныл снова Анас. — Жарко!

— Всем жарко!

Идти один он не захотел и поплёлся с нами. Шёл он всё медленнее, как будто что-то ему мешало. И походка у него какая-то странная стала — колченогая. Он шёл, широко расставляя ноги и с выражением муки на лице.

Мы дошли до грязевого вулкана. Посмотрели на небольшое озеро, булькающее кипящей грязью, вдохнули сернистый воздух и повернули обратно. Теперь Анас шёл совсем медленно, да ещё и разводя руками ягодицы и постанывая.

— Ты часом не обосрался? — участливо спросил Михалыч.

— Пыжик! — простонал Анас.

— Какой пыжик?

— Из «Коммуниста Азербайджана». Я его скрутил и вставил, а то из меня текло. Сначала хорошо было, а потом он мне всё натёр. Болит страшно. Бумага грубая.

— Отойди от меня подальше! — заявил ему Михалыч. — Я с тобой рядом не пойду — вдруг из тебя пыжик вылетит, и ты всех обрызжешь!

Так Анас и ковылял за нами, мучаясь жарой и пыжиком. Но сочувствия не вызывал. Не будь жлобом! Больше он в походы не ходил.

Папаша, как скрипку держишь?

Давид Р. был великим скрипачом. Его сын Леопольд Р. был известным скрипачом. Его сын Серёга Р. ненавидел скрипку всеми фибрами своей души. Однако, ему на роду было написано, что со скрипкой он родился, со скрипкой же и… Впрочем, Серёга с этим не был согласен, и откашивал от музыкальных занятий, как только мог.

Понять его можно — солнышко за окном, ребята в футбол гоняют на школьном дворе, а ты как му… на скрипочке часами пиликаешь. Или — снег идёт, ребята на санках с горки, а ты как му… на скрипочке… Или — тёплый летний вечер, ребята с девчонками собрались у Пузырька, там Битлз и портвишок, а ты как му…

Тяжко жилось Серёге. Жалко его. Сушил он душу свою порывистую этой скрипкой, пилил юность смычком! Но был в этом и плюс — отец его, тот, что не великий, но известный, Серёге, чтобы он эту «хрень деревянную» — как Серёга свой инструмент называл, в окно не выбросил, за муззанятия деньги ему давал — по рублю за урок. Что по тем временам шикарно.

Серёга парнем был щедрым и компанейским, и денег не зажимал, когда другие на мели, мог и за всю компанию в кафе-мороженое «Космос», что на улице пролетарского литератора Макса Горького, заплатить. Мог и куртку джинсовую, что дед ему из Америки притаранил, дать на свидание сходить, и кассеты давал послушать, и на даче мы гуляли с его немецким магнитофоном Ухер-стерео, который стоил как «Жигули» и играл как скрипка Страдивари… Про скрипку, правда, при Серёге — табу. Он от этого слова сразу начинал материться и в озлобление впадал.

Особенно Серёге обидно было, когда он повинность в консерватории отбывал. А приходилось. И частенько. Он несколько раз соскакивал с этого мероприятия нуднейшего. И был за это наказан дополнительным терзанием скрипкой и смычком, причём, что обидно — без оплаты. Но потом рациональный папа Леопольд решил этот вопрос через материальное стимулирование — за каждый вечер, что Серёга в концерте высиживал, он получал десять рублей — сумма по тем временам гигантская! Стипендия была — сорок за месяц, а тут — 10 за два часа! Шикарный бизнес.

Серёга стал частенько в консерваторию заходить. Но до конца музыкального действа не мучился — поквасит мордой минут двадцать — и свалит на тусовку какую-нибудь, хоть бы и к нам. Папаня это просёк — и халяву прекратил — стал оплачивать только те концерты, где сам выступал — и следил со сцены, чтобы сынок из зала не свалил после увертюры. Ох, и тоскливо Серёге тогда стало! Особенно он терзался, когда мы в это время где-нибудь весёлой компанией собирались. Он нас уговаривал подождать его, когда он обязательный концерт отсидит, и потом уже ехать, но кто ж ждать будет, когда он отмучается?

Тогда Серёга решил и нас к прекрасному приобщить — и стал уговаривать:

— Ну, это только на пару часов, в девять — всё, пиз…! И сразу в «Космос», ну что вам, два часа для друга жалко?

— Не, ну нормально, Серёга, ты за десятку паришься, а мы должны даром? Если бы там «Машина времени» или «Аракс», а там что?

— Скрипичный концерт Мендельсона! — с ненавистью выговорил Серёга и сплюнул на грязный асфальт.

— Ну, вот, мы и говорим, херня полная. Да ещё два часа!

— Ну, ладно! — настаивал Серёга, очень ему не хотелось, чтобы мы без него тусовались. — Всё по-честному сделаем!

— Что, Мендельсона разделим?

— Мендел… не будем! Просто на всю десятку в кабак пойдём! В «Космос».

Идея не плохая! Один коктейль «Шампань Коблер» и мороженое в вазочке двушник стоили. Десятка — это круто!

— Ладно, — согласились мы. — Но не больше двух часов, как обещал!

— Не, не больше! Если будут кота за хвост тянуть — слиняем!

Пошли. До концерта время ещё было в буфет зайти — все голодные, после занятий. Кроме бутербродов — из еды — ничего. Зато по 10 копеек. Взяли по два. Серёга предложил:

— Шампанского давай возьмём! А то два часа сидеть, пить захочется!

— Шампанское — по 70 копеек! Что деньги транжирить на этот лимонад! — возразил Михалыч.

— Я плачу! — ликовал довольный Серёга.

— Нет, мы лучше эти деньги потом пропьём, а сейчас у меня есть! — и Михалыч показал на свой рюкзак.

— А что? — оживился Серёга, и глаза у него заблестели.

— Что-что? Портвейн! Я на вечер затарился! — проворчал Михалыч. — Сейчас его выпьем, а на вечер купим. Я для кафе купил, чтобы деньги на ветер не бросать. Экономить надо! «Экономика должна быть экономной», — процитировал Михалыч лозунг ЦК КПСС. Он вчера Научный Коммунизм сдал.

— Класс! — согласился Серёга. — Открывай!

Михалыч долго, не вынимая бутылку из рюкзака, с пробкой боролся, пока пластмасску откупорил.

— Тихо надо! Выгонят! — предложил осторожный Олег.

— Выгонят — ну и хер с ним! — воскликнул Серёга. — Им же хуже будет!

Кому и почему, он не объяснил. Но ему виднее — он здесь местный. Разлили под столом, конспиративно, и закусили бутербродами. Хорошо пошло! Сразу веселее стало, к прекрасному сильнее потянуло.

— Сколько у тебя там? — осведомился Серёга, вытирая рот культурно, платочком.

— Две!

— А чего же ты тогда зажал?

— Да не зажал! А на вечер?

— На хрен! Три куплю! Открывай! — оживился Серёга.

Михалыч, сопя, открыл вторую. Она пошла ещё лучше. Крепкий сладкий напиток тягуче тёк по пищеводу и загорался в желудке. Бутерброды, правда, кончились. Олег предложил взять ещё четыре. Но Михалыч урезонил — не стоит деньги переводить, и эффект от портвейна смазать. Зачем тогда пили вообще? Серёга его поддержал.

А эффект и правда был хороший, но до зала мы всё-таки дошли. У Серёги с отцом контракт был, что он будет в зале присутствовать, а где конкретно — не указано. Поэтому мы до последнего ряда доплелись, и там уселись. А зал красивый!

— Ну, ни хрена себе! Народу — больше, чем людей! — удивился немузыкальный Михалыч. — И охота за свои деньги?.. — на него стали озираться и он замолк.

Да и все замолчали. Приготовились в Мендельсона вслушиваться. Тут на сцене музыканты появились. Солидные, в чёрных фраках.

— Серёга! Ты что, также во фраке будешь? — участливо спросил Олег.

— В х… ке! — прошипел Серёга. — Я на электрогитаре лобать буду!

Началась увертюра. Мендельсон — это не тяжёлый рок! Вовсе нет! Под него трудно не заснуть после портвейна! Однако мы держались стойко. Уважение проявляли к высокому искусству.

На Серёгу только портвейн сильнее нужного подействовал. Может, потому, что он и так музыкой изнурён? Он со злостью смотрел на музыкантов, которые вообще-то ни в чём были не виноваты, а потом со злостью прошептал:

— Папаша мою гитару запер, уже две недели… Я эту скрипку…

— Тихо, Серёга, Мендельсон-то тут при чём? Не хочешь, не слушай, а нам не мешай! — сказал я. Серёга мрачно обратил взор на сцену.

В конце первого акта известный скрипач Леопольд Р., и по совместительству отец Серёги, исполнял сольную партию, энергично водя смычком и встряхивая ухоженной шевелюрой. Серёга внимательно и оценивающе, взглядом профессионала, долго вглядывался в него, а затем вскочил с кресла, и возмущённо заорал на весь зал:

— Папаня, как скрипку держишь?

После концерта папаня вместо того, чтобы отстегнуть Серёге десятку, гонялся за ним со смычком за кулисами. Не догнал!

— Ты чего, Серёга, — подкатили мы к нему, когда он вырвался со служебного входа, — пропали десять рублей! Что ты разорался!

Серёга грустно задумался, а потом произнёс:

— А хрен его знает! Мендельсон навеял!

Щука

Летом 2005 года мы с Катюшкой и Димкой увлеклись рыбалкой. Ездили на платный пруд «Золотой Сазан» на Калужке. В это лето мы в Москве остались, не поехали никуда — в мае Никусик родилась. И тут-то я вспомнил про рыбалку! Это детям интересно, и на свежем воздухе — приятно и полезно. На толкучке возле магазина «Рыболов» купил китайские удочки, накопал червей, и мы поехали на платник. Насаживали червей, забрасывали, меняли места, и поймали за целый день одного карпика. Доставая его, утопили телефон. Правда, когда он просох, заработал. А вокруг у серьёзных рыболовов клевало постоянно, тащили больших серебристых рыбин, которые весело бились в подсачниках. На нашу рыболовную команду «профи» смотрели с нескрываемой иронией. Вернулись мы с нашим карпиком, за которого заплатили 1500 рублей. На платнике платишь не за рыбу, а за само развлечение. Есть лимит вылова — если много наловил — доплачиваешь. С нас за нашего карпика только за входной билет взяли.

Рыбалка — дело тонкое. Клёв не предсказуем. Если у всех не клюёт — это нормально — нет клёва — и нет! Но когда вокруг ловят, а ты пустой — это обидно. Но обижаться — не продуктивно. Значит, что-то не так делаешь!

Поэтому я поехал в Спорт Хит, там целый этаж магазинов для рыбалки. И большой магазин «Английские капрповые снасти». Всё что угодно для ловли карпа. Попросил продавцов:

— Объясните, как карпов ловить?

Профессионалы целую лекцию прочитали, нужное оборудование предложили и книжку чемпионов мира по ловле карпов-англичан.

Оказывается, ловить карпов — это искусство! Вообще, всё, что хорошо делается, можно искусством назвать.

С утра пораньше мы были на озере. Теперь никаких червей.

Их заменили разноцветные шарики — бойлы. Жёлтые, зелёный, оранжевые. Со вкусом и ароматом креветок, клубники, апельсинов. Удочки тоже были серьёзные, с прочной леской, большими катушками и электронным устройством, которое сигнал подаёт, когда рыба на крючке. Хай-тех!

Фирменной прикормкой место прикормили, и пошёл клёв! Мы с Димкой едва успевали рыб вытаскивать! Одна проблема — по правилам водоёма пойманную рыбу запрещено отпускать. За этим в бинокль сторож посматривает. Но мы всё равно отпускали, когда сторожа на берегу не было, а то слишком уж много рыбы получалось!

Катюшке, чтобы ей не скучно было, я маленький спиннинг дал с серебристой рыбкой — блесной. И она пошла по берегу, бросая его в разных местах, в озере щуки, как говорят, водились. Правда, при нас их никто не поймал — сплошь карпы да сазаны. Отошла от нас Катюшка довольно далеко, и вдруг кричит:

— Папа! Рыба!

Смотрю, спиннинг её в дугу согнулся, и она не может блесну из воды вытянуть. Ну, думаю, какая рыба — зацепился крючок. Надо пойти — вытащить. Не спеша направился к ней. А Катюшка продолжала с огромным трудом, удерживая удочку, крутить катушку. И вдруг вода закипела буруном, и показалась голова огромной щуки. Хвост её ударил по воде, щука выпрыгнула, мотнула головой, в пасти у неё блеснула блесна, и щука ушла под воду.

Я кинулся на помощь. Димка с подсачником в руке тоже бежал к нам. Пока бежали, Катюшка подвела щуку к берегу. Здоровенная щука делала мощные рывки, пытаясь уйти. Спиннинг согнулся так, что казалось, сломается.

Берег в этом месте крутой, глубина начиналась сразу. Я попробовал подхватить щуку нашим немалым подсачником. Но ничего не получалось — рыба такая огромная, что большая её часть оказывалась снаружи, и щука вываливалась из подсачника. Я забежал в воду. У берега глубина по пояс. Щука кругами ходила передо мной. Я изловчился и подхватил голову щуки подсачником, а другой рукой поймал хвост. Только так смог вытащить гигантскую щуку.

Глядя на эту борьбу, со всего озера сбежались рыбаки. С уважением смотрели на Катюшку, интересовались, на что клюнула, и как она вела блесну в воде. Никто такой огромной щуки здесь не ловил. Она весила шесть кило! Катюшка стала авторитетным рыболовом!

А всего мы за этот день наловили 55 килограммов. Хорошо, что на платнике давали огромные мусорные мешки и тачку, иначе бы мы рыбу до машины не дотащили. В мешки мы налили воды, и привезли домой живую рыбу. Чистить её пришлось до полуночи!

После этого нам запретили рыбу привозить. Но мы её ловили и выпускали в озерцо на даче. Огромные сазаны жили там много лет!

На кого Бог пошлёт!

Очень нужная вещь — мотыль! Маленькие красные червячки, живущие в чёрном иле на дне пруда. Лучше всяких червей! Добывать их просто — зачерпываешь ободом с мелкой металлической сеткой ил, промываешь его в воде, и выбираешь красненьких шевелящихся мотылей, из которых потом выросли бы комары. Двойная польза от ловли мотыля — и для рыбалки классная приманка, и комаров поменьше будет. А после промывания ила на берегу остаются чёрные лепёшки, которые постепенно смываются дождями обратно в пруд. Но у этих лепёшек может быть и ещё одно, вполне, правда дурацкое, предназначение — ими можно играть в «На кого Бог пошлёт!».

Дурацкая забава, прямо сказать, и рискованная на предмет порчи одежды. Играют в неё так: из чёрного, жирного ила лепится лепёшка, и кидается вверх с криком: «На кого Бог пошлёт!» — и все разбегаются в разные стороны, поглядывая в небо, с которого летит этот грязный диск, который может сильно попортить одежду.

В эту глупую игру играли редко, только когда шли без дела компанией по берегу и натыкались на эти лепёшки. И как-то солнечным днём, намывали мотыля для вечерней рыбалки, человек шесть нас было — двое промывали ил, остальные от скуки подбрасывают в небо чёрные лепёшки, и со смехом разбегались. Риск попадания, и, соответственно, порчи одежды минимальный, если вверх смотреть и уворачиваться. Да и одежда, в которой мы ходили на даче — линялые, выгоревшие на солнце, застиранные майки и такие же брюки-техасы, вряд ли могли сильно пострадать. Даже если на майку и попадает, простирнуть майку в том же пруду можно было. И быстро высушить на солнце.

Но тут появился приехавший из Москвы Вовка Муратиков. По-городскому принаряженный в новые шорты и белую рубашку. Он сразу включился в игру. «На кого Бог пошлёт!» была его любимая!

И он зачерпнул изрядную пригоршню ила, и слепил огромную лепёшку. Долго любовно придавал ей красивую форму — реально очень качественная лепёшка получилась, гораздо лучше наших, наскоро слепленных.

Вовка размахнулся изо всех сил, с криком «На кого Бог пошлёт!» — запустил её в небо, и, смеясь, и пригнувшись, бросился в сторону. Ну и мы все кинулись врассыпную.

Я бежал рядом с Вовкой, это было безопаснее — кидать надо было по-честному, вертикально вверх, но всё же кидающий хитрил, старался кинуть так, чтобы на него не попало. Вовка за два дня, что в Москве был, совсем зазнался, забыл, главное правило этой игры — надо поглядывать вверх — вдруг на тебя летит! Но он был уверен, что он в безопасности. Огромная лепёшка, зависнув высоко в синем небе, начала стремительно падать. И падала она на бегущего, пригнувшего к земле Вовку. И упала прямо ему на спину. Огромная, чёрная клякса с чавкающим звуком приземлилась на белую рубашку…

Я никогда не видел, чтобы человек в доли секунды переходил от весёлого смеха к горестным рыданиям. Вовка, только что заливавшийся смехом, всхлипывая и подвывая, кинулся к дому, а прямо посередине белой спины чернело грязное пятно.

Больше в этот день Вовку гулять не отпускали.

Не надо было про зубы спрашивать!

Четыре года было Никусику, и на ночь няня Галя читала ей сказки. В этот вечер сказка была про Красную Шапочку. Длинная сказка, интересная. Подходили уже к страшненькому её финалу.

Галя тихо читала, в комнате горела лампа у кроватки.

— Проглотил волк бабушку, надел её чепец, и лёг в кровать. Тут к бабушке пришла Красная Шапочка, пирожки принесла. Увидела, что бабушка на подушках лежит, и что-то выглядит плохо, подошла, и спрашивает…

— Бабушка, бабушка, ты не забыла?

— Нет, внученька! «Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие большие глаза?». А волк отвечает тоненьким голосом: «А чтобы лучше тебя видеть, внученька». «Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие большие уши?». «А это, чтобы тебя лучше слышать, Красная Шапочка!». «Бабушка-бабушка! — продолжает любопытствовать внучка. — А почему у тебя такие большие зубы?». «А это, чтобы лучше тебя съесть!» — зарычал волк, открыл пасть и проглотил Красную Шапочку!

Ника помолчала задумчиво, и произнесла:

— Не надо было про зубы спрашивать!

И действительно, напрасно Красная Шапочка про зубы речь завела. Юридически это называется — «Провоцирующее поведение жертвы». Ни к чему. Не пришлось бы дровосекам её из живота волка вытаскивать!

Парад

В десятом классе у нас была НВП — начальная военная подготовка. Всякие по жизни крайне необходимые вещи изучали — как автомат Калашникова разобрать, как в случае ядерного удара простынкой накрываться, и в какую сторону от эпицентра ногами ложиться в сторону кладбища, или наоборот, и прочее…

Но самым главным и необходимым умением в армии, как я понял тогда, была маршировка. Ей наш подполковник-военрук Владимир Яковлевич больше всего внимания уделял. И на майские праздники мы к параду готовились. Для этого школьный двор уже в марте, как только лёд сошёл, белой краской на линии и квадраты расчертили, и мы стали тренироваться.

Военрук пообещал, что принимать парад настоящий генерал приедет, и тот класс, что лучше всех пройдёт — будет отмечен. Только нас это не вдохновило. Нашему классу ничего не светило. Потому, что в нашем классе был Серёжка Тананаев. Хороший парень, только ни к учёбе, ни к спорту ну никак не способный! Он даже умудрился в шестом на второй год остаться, хотя старательным был, и уроки не прогуливал. Был он на год старше и на голову выше. Мы уважительно называли его «Батя».

Отец Бати был реальным генералом, но Серёжке искусство маршировки не давалось совершенно. У него были нелады с координацией. По команде «Шагом марш!», он всегда начинал движение не с той ноги, что строй, и в движении заплетал идущим впереди ноги, так что они спотыкались, и, чтобы идти в ногу со всеми, он начинал передвигаться вприпрыжку, подбирая шаг, но в ногу всё равно редко попадал… И ещё он ходил, одновременно двигая вперёд левую ногу и левую руку, а потом, правую и правую. У лошадей это называется «иноходь». Иногда иноходцы очень быстрыми бывают, я про такого книжку читал: «Мустанг-иноходец». Но к Бате это не относилось. Он «как все» ходить хотел, а не получалось.

В маршировке с большим отрывом лидировал класс А, мы же надёжно были на последнем. Как ни старался Батя — ничего у него не получалось. А потом и мы забили. Пустое дело! И вот майским днём выстроились мы на школьном дворе на парад. Солнышко, листики зелёные распускаются, и настоящий генерал, как и обещано, невысокий, но солидный на трибуне. Выстроились — «А» и наш «Б» в колонну по три для парада. Мальчики класса «А» на нас бросали самодовольные взгляды. Они уже видели себя победителями. Так и будет, конечно.

Поскольку никто не хотел идти рядом с Батей, а он был лишним в колонне «по три», то долговязая фигура Бати одиноко маячила в заднем ряду. А в классе «А» только одного человека в последнее ряду как раз не хватало — там двое стояли.

В армии закон — «Пусть безобразно, зато единообразно». Генерал неустрой сразу заметил, и обратился к Бате:

— Молодой человек! В другом классе одного не хватает! Перейдите к ним!

Батя иноходью двинулся заполнять пустоту в классе «А». С лиц ребят из «А» улыбки тут же сползли, лица вытянулись, они тихо загудели, но не скажешь же генералу!

А мы ликовали! И не зря! Когда классу «А» генерал командирским голосом команду «Шагом марш!» подал, коробка их стройно двинулась, как один человек. Но был ещё Батя! Он не хотел никого подводить, и очень старался! Он опять не с той ноги пошёл. Поэтому над ровным строем, возвышаясь на голову надо всеми, подпрыгивал и размахивал руками Батя.

До конца парада ногу он так и не подобрал… И мы победили! Спасибо, Батя!

Клубничка

В конце июня на дачах созревает клубника! Великолепные красные ягоды блестят на солнце. Нет ягоды вкуснее! Но начинаются и заботы — по клубнику повадились ходить жулики. Причём не дети, а взрослые мужики — ну, не специально по клубнику — просто, когда из деревни на завод рабочие идут мимо дач — а на первую смену ходят рано — ещё и шести нет, они через забор перелезают, и клубникой лакомятся. Сторож, что с ружьём, солью заряженным, по ночам ходит, за всем уследить не может, и дачники дежурят по очереди — с четырёх утра и до восьми, из оружия — только один свисток милицейский — жуликов пугать.

Очередь дежурить выпала на наш участок. А к нам приехали погостить родственники из Луховиц, — и дядя Витя — Вовкин папа предложили вместо дедушки подежурить. Но потом решили — лучше вместе — веселее.

Утром встали и пошли вдоль заборов, поглядывая, не сидят ли на клубнике воришки. Солнышко светит, птички поют, приятно в такую погоду дежурить. Ну и клубнику воровать приятно. Понятно, в дождь кто же полезет! Видят они — сидит на грядке мужичок в чёрном комбинезоне, клубнику ест и по карманам распихивает. Дедушка хотел в свисток свистеть, но дядя Витя остановил.

— Надо поближе подкрасться, тогда он больше испугается! — и они стали тихо приближаться.

Но и утро было тихое, и шум за спиной мужик услышал, вскочил и рванул к забору. Тут дедушка засвистел — мужик прибавил ходу, и уже подбегал к ограде, когда дядя Витя, давясь от смеха, громко закричал:

— Митя! Стреляй! Стреляй! Уйдёт!

От этого крика у мужика подкосились ноги, и он на полном ходу врезался в штакетник, проломил пару жёрдочек, воткнулся в него головой, и, вырвав целую секцию ветхого заборчика, побежал с ней по лугу, петляя влево и вправо, уклоняясь от преследователей. За ним никто не бежал. Да и зачем? Трудно бежать, когда смеёшься до слёз!

Велосипедный поход

Нет ничего лучше лета — во-первых — каникулы, а во-вторых — велосипед. Если нет дождя. Этот июль выдался удивительным — три недели — ни капли, небо от жары стало фиолетовым. Для колхозных полей это плохо, но мы об этом не парились — на нашу детскую жизнь это не влияло — это сейчас мы понимаем — если засуха — продукты подорожают. Если дождь — подорожают тоже. Такие сейчас экономические метаморфозы в стране победившего её капитализма.

Нам такое лето очень нравилось, каждый день на великах гоняли и не просто так, по делу — то травы лечебные собирали и сдавали на заготпункт за городским рынком. Столько травы нарезали, что ножницами пальцы до крови натёрли. Ездили в дальние леса ягоды собирать. То ещё дальше — в глухие леса за дальние деревни — туда, где и дороги кончались, но зато грибов видимо-невидимо.

И задумали отправиться в большой велосипедный поход — настоящий, на целый день. Вернее, это не мы придумали. Мы о нём только мечтали, а организовало его правление дачного посёлка. У нас на дачах даже ответственный за спорт был Май Васильевич.

Спорт инструктором он был профессиональным — работал учителем физкультуры в московской школе, а летом с нами занимался. То в футбол нас тренировал, то волейбольную площадку мы строили, в настольный теннис играть учил. А теперь решил большой поход организовать.

С посещением музея в Абрамцево. А от наших дач до Абрамцево, если по прямой — километров пятнадцать. Но по прямой не проедешь — леса непроходимые. А по дорогам километров двадцать пять будет. Значит, туда и обратно — пятьдесят. Поход серьёзный. Надо с собой продукты брать, привал устраивать. На весь день ехать придётся!

Желающих в походе участвовать девять человек набралось. Сначала желающих больше было, но кого-то родители не отпустили, а кто-то был для такого серьёзного похода слишком слаб. Костю Федотова и Шурку Костогрыза мы не взяли. Они и до озера в лесу, до которого километров пять было, доехать не могли — уставали. Куда им в дальний поход? Готовились к походу основательно — велосипеды с вечера проверили, все гайки подтянули, шины подкачали. С утра выдали нам продуктов на дорогу — кому бутерброды, кому булки, огурцы, яйца, соль. А Сашке со второй линии даже мама дала персики. Она в магазине работала, и всякие редкие фрукты домой приносила. Сашка, хоть и любил персики, один их никогда не жрал, с нами делился. Отличный парень — добрый и весёлый. И сам он был кругленький и румяный. Мы его Персиком-Абрикосиком звали.

В девять утра мы в сторожке собрались все. Май Васильевич нас в колонну построил, чтобы порядок был, и чтобы сильные в конце ехали и слабых не обгоняли.

Сам он колонну возглавил, дорогу указывать. У него карта была и компас. Правда, это не помогло, мы всё равно заблудились.

Двинулись. Май Васильевич на огромном чёрном велосипеде фирмы «Прогресс» впереди. Сам он невысокий, кругленький, лысина на солнце блестит, мы за ним. Едет он не быстро, особенно в горку — чтоб никто не отставал, говорит. Но никто и не отстаёт, все даже намного быстрее ехать хотят. Но тренер нам разъяснил, что силы следует экономить, дорога длинная… Ну, ладно, экономить, так экономить. Едем себе, по сторонам смотрим — красота, поля, перелески, птички поют, солнышко!

Пришла дорога к большому лесу. Мы эти места уже плохо знали — за грибами сюда мы не ходили. Но знали, что лес этот очень большой. Через него высоковольтка идёт, и под ней тропа. Не совсем в нашем направлении, но выводит к дороге на Абрамцево. Крюк получается здоровенный, зато не заблудишься.

Май Васильевич остановился у края леса — привал! Мы возле сгрудились и Май Васильевич достал карту, компас и стал с солидным видом карту к местности привязывать, как он это называл. То есть, то на карту смотрел, то головой вокруг крутил. Потом линейку достал, и стал по карте что-то мерить и прикидывать.

— Так! — произнёс он. — Если через лес напрямую километров на пять короче! Здесь поедем! — уверенно указал он прямо в чащу.

Мы посмотрели — густой лес, троп не видно. Но — приключение так приключение!

Вперёд! Въехали в лес. Сначала он был светлый, и даже уютный. Деревья росли редко, всё больше берёзы. Трава низкая, аккуратно коровами подстриженная. Можно спокойно на велике ехать. Главное — коровьи лепёшки объезжать. Они тут огромные и очень опасные. Поскользнуться на них запросто! Мы от них лихо уворачивались, а Серёжка Федотов затормозить не успел, въехал в здоровенную лепёшку. Переднее колесо его велика тут же в сторону заскользило, и он рухнул на четвереньки прямо в свежий навоз. Ему даже никто обычное в таких случаях: «Что нашёл — пополам!» не сказал. Кому охота!

Серёжка пытался травой колени и руки оттереть, да не оттёр. Ему отмываться надо, а воды в лесу совсем нет, даже луж. Теперь рядом с ним никто ехать не хотел.

Дальше пошло хуже и хуже. Лес становился всё дремучей и дремучей. Въехали в чащу. Берёзы сменились старыми замшелыми елями. Кроны смыкались над головой. Мрачно. Ещё и деревья упавшие перегораживали дорогу. Приходилось обходить или перетаскивать через них велики. Продвигаться стали медленно, пешком. Лес оказался гораздо больше, чем на карте. И заканчиваться он не собирался.

Но мы ещё не успели устать — перед лесом на привале стоптали по паре бутербродов — и двигались весело, смеясь и перекидываясь шутками.

Потом перед нами встала стена высокой крапивы, осторожно раздвигая её, мы оказались перед крутым и высоким обрывом, на дне которого протекала речка с совершенно чёрной водой. Речка-то на карте была, но про обрыв там не было ничего. А он очень крутой, и рыхлые склоны его осыпались при любом движении. С него не то, что с великом, и пешком не спуститься. А внизу — река, не слишком-то широкая, но глубокая, похоже, очень — в чёрной воде дна не видно. И также круто поднимается противоположный берег.

Назад повернуть? Жаль времени потерянного. Пошли вдоль берега, и — удача! Через обрыв лежала упавшая здоровенная ель. Ветки её успели сгнить, оставался только ствол. Очень удобно для прохода, если без велосипеда, конечно! Но ведь велосипед не бросишь! И каждый, с велосипедом в руках должен был перебираться по этому стволу.

Никакой ловкости фантастической для этого не требовалось. Просто надо, идя по дереву, смотреть на дальний его конец, и ни в коем случае вниз не смотреть. А то голова закружится и сразу упадёшь!

Так мы перебирались успешно, пока очередь не дошла до Персика-Абрикосика. Он всех пропускал и пошёл последним.

Плохой знак — боится значит. Боится-не боится, но идти надо. И Персик пошёл. Медленно, очень медленно и осторожно, немного покачиваясь со своим «Орлёнком» в руках, он дошёл до середины бревна.

Все стояли уже на другом берегу и помогали ему, чем могли, то есть советовали: — Вниз не смотри — упадёшь!

До середины бревна Персик выдержал — вниз не смотрел. А на середине остановился, опустил голову, и уставился в чёрную воду. Качание его опасно увеличилось.

— Давай! Персик! — закричали мы.

И Персик дал! Он разжал руки и зелёный велосипед полетел вниз и исчез в чёрной воде. Но это не помогло. Персик, всё так же глядя в чёрную воду, соскользнул с бревна и чуть не рухнул вниз. В последний момент, соскальзывая со ствола, он успел ухватиться за него, и теперь раскачивался между деревом и водой, обхватив ствол руками. Руки его едва смыкались. Дерево было толстое.

Понятно, забраться снова на ствол ему не удастся, и вытащить мы его тоже не могли — попробуешь — только сам в воду рухнешь. Мы стояли и смотрели, как Персик под стволом покачивается, пытаясь не упасть. По лицу его было видно, что очень ему этого не хочется. Персик так под деревом долго провисел, а потом с криком: «Больше не могу!» — отпустил руки и с глазами, полными ужаса, рухнул в чёрную воду! Он упал, но погрузился в пучину не полностью, а только чуть выше колена. Как там велик смог утонуть — вообще не понятно! Наверное, в ил воткнулся.

Вытащили Персика мы быстро. У нас верёвка была. Один конец ему кинули, он «Орлёнок» свой привязал, мы подняли его, а потом и Персика вытянули.

Чаща эта бесконечная всё же вывела нас в поле, на просёлок, и дорога стала веселее. Доехали до Абрамцево.

Музей запомнился только лотком с мороженым — здоровенным зелёным термоящиком у ворот в усадьбу, в ящике был люк, из которого шёл пар ото льда, и толстая тётка-продавщица извлекала оттуда покрытые инеем пачки и стаканчики. Мы, естественно, брали фруктовое в стаканчиках. Очевидный профит — оно самое дешёвое — 7 копеек. Лучше два фруктовых, чем один пломбир за 19.

Потом на берегу речушки Вори мы сделали привал, расстелили газеты, вывалили на них всё, что из дома дали, и весело перекусили. Теперь к дому. Ещё 20 километров. Решили, что проще и короче — по тропинке вдоль железки. Тропинка узкая, и едва видна, так заросла травой. Ходили по ней редко.

В одном месте тропку пересекал большой овраг. Глубокий, но не крутой. Дорожка полого спускалась вниз, а потом, так же плавно поднималась. Всего-то надо было разогнаться посильнее на спуске, чтоб на скорости влететь наверх. Кто проехал, останавливались наверху и ждали.

Все овраг успешно преодолели. Вернее, почти все. Замыкающим ехал Май Васильевич. Для спортивного тренера выглядел он странновато. Очень похож был на комиссара Жюва из фильма «Фантомас». Невысокий, полноватый и самоуверенный без меры. Ездил он на огромном, чёрном велосипеде «Прогресс». Прогрессивным это творение советского велопрома было только по количеству вложенного в него железа. Весил он килограммов тридцать, наверное. Это и плюс и минус. Под горку — плюс. А вот в гору… Поэтому Маю Васильевичу разогнаться на спуске надо было сильно. Он пропустил всех вперёд, чтобы, сказал «не мешали под колёсами», и, когда тропка освободилась, начал разгон.

Тяжеленный «Прогресс» устремился вниз с огромной скоростью. Не полагаясь только на силу гравитации, Май Васильевич ещё и педалями накручивал. Тропинка была прямая, как стрела. Май Васильевич сначала летел по ней, а потом начал уходить в сторону, сначала он ехал по высокой траве, потом зачем-то ещё довернул вправо, въехал в кустарник, и на огромной скорости исчез среди зарослей ольхи. Мы видели только качающиеся верхушки и треск сучьев. Потом удар, кустарник замер и всё затихло.

Мы переглянулись. Зачем Май Васильевич решил свернуть с тропки в чащу? Однако, он не появлялся, пришлось спускаться за ним. Спустившись, увидели просеку из примятой травы и сломанных кустиков, в конце которой стоял наш физрук, и колдовал с велосипедом. Мы спешились и пошли к нему. Ворча сквозь зубы, он пытался выправить огромную восьмёрку на колесе. Колесо едва проходило в вилку.

— Май Васильевич, вы зачем с тропы-то съехали?

— А! — он зло махнул рукой и показал на глубокую колею в траве.

Не повезло Маю Васильевичу! Видно, когда-то тут грузовик прошёл и оставил глубокую колею, за годы заросшую кустарником.

Велик Мая Васильевича в эту колею и попал, и выехать из неё было невозможно. Как и затормозить — тормоз у «Прогресса» был только один — задний. Чтобы затормозить — надо было педали назад прокрутить. А колея глубокая, и педали никак не прокручивались. Остановило Мая Васильевича только небольшое деревцо. Повезло ему — дальше дуб рос! Колесо кое-как подправили и дальше поехали. У самой дачи ещё приключение было с Андрюшкой с третьей линии. В самом безобидном месте. Тропинка через лес шла, и в одном месте в пару осин упиралась, и раздваивалась, огибая их слева и справа. Выбирай где объехать.

Андрюша сперва на левую нацелился, потом решил, что вправо удобнее… Нет, всё же влево… И так он до самых осин сомневался, а потом уже поздно было, и он поехал прямо. Осины тесно росли, руль между ними ну никак не проходил, и велик Андрюшки между осинами застрял, а он через руль полетел вперёд. Хорошо, что мягко, на траву. Больше испугался, чем поцарапался. Интересный поход получился!

Дедушка не плакал

«Не пьём, а лечимся» — так говорил отец моего друга Женьки, крупный учёный, когда у них в большом деревенском доме собирались соседи по деревенско-дачному посёлку — такая же московская научно-техническая интеллигенция. Субботние дачные застолья были «глотком свободы». Возможностью пообщаться вне рамок службы и партийных собраний.

И в эту субботу в саду Женькиной избы собралась компания с жёнами и многочисленными внуками, которых молодые родители охотно сплавляли на дачи к своим молодым ещё бабушкам и дедушкам.

Застолье долгое, погода замечательная — солнышко, птички поют, тепло, но не жарко, очередная бутылка водки приносилась из холодильника непосредственно перед употреблением, и быстро покрывалась мелкими каплями конденсата. Наступал ранний вечер, когда дедушка вспомнил про свою ежевечернюю обязанность — съездить в соседнюю деревню за парным молочком для внука. Долг есть долг. И он решительно, хотя и не совсем твёрдо встал из-за стола.

— Ты куда собрался? — урезонила жена. — Сиди уже!

— Спокойно! Счас привезём молочка! — уверенно ответил супруг, и направился к дому, откуда вернулся, ведя большой чёрный велосипед «Украина».

На руле болтался алюминиевый молочный бидон.

— Витька! Поедем за молоком! — предложил он внуку — шустрому парнишке лет пяти.

— Ты ещё и Витьку с собой хочешь брать! — возмутилась жена. Ехал бы сам!

— Да ладно, мы всегда с ним ездим. Хочешь поехать с дедушкой, Витулька?

— Хочу! — прогнусил внук, запрыгнул на багажник, ухватился за седло и они поехали.

Дорога в соседнюю деревню шла вверх по большому полю, и сидящая за столом компания за беседой получала эстетическое удовольствие от созерцания просёлочной дороги, освещённой тёплыми лучами склоняющегося к закату солнца. По плавному изгибу дороги катил чёрный велосипед.

Спустя время на той же дороге появились три раздельных, но движущихся силуэта.

Высокий, справа, мужчины, слева — маленький — ребёнка, а между ними — велосипеда. Вскоре они появились во дворе. Путники вид имели жалкий. Одежда мокрая и в грязи, на переднем колесе «Украины» огромная восьмёрка, колесо заклинило, и велосипед волочился, а не ехал, бидончик, в котором должно было быть молоко, тоже грязный и пустой. Жена выскочила из-за стола, хлопотливо подскочила к внуку:

— Витулька, что такое?

Витулька шмыгнул носом и начал рассказывать:

— Мы поехали по деревне, а там лужа. Мы въехали в лужу, а там лежал камень! И мы упали! Мне было больно, и я плакал…

— А дед? — воскликнула бабушка.

Витулька замолчал на секунду и произнёс:

— Нет, дедушка не плакал. Дедушка говорил: «У еб твою мать… У еб твою мать…»!

Привидение

То привидение, что Вовку Муратикова испугало, конечно, только в его воображении богатом существовало. Подумаешь, храбрец — в темноте куста испугался.

Но однажды я видел привидение настоящее — может, и не привидение, а… Лучше я об этом расскажу совершенно правдиво, как и всё, о чём пишу.

Лет мне было шестнадцать. В конце августа мы с отцом и младшим братом моим Димой собрались по грибы. Год грибной был. И место выбрали хорошее — Михнево, километрах в 80 от Москвы по Павелецкой дороге. Известные грибные места. К тому же леса эти отец хорошо знал — у нашего деда там домик недалеко был на садовом участке.

Для грибного успеха два условия: чтобы грибов было много, и чтобы в лесу очутиться раньше других. Это же не тайга сибирская, Подмосковье, грибников в лесу больше, чем грибов бывает. А как раньше оказаться? Очень просто — выехать из Москвы на последней электричке, ехать часа два, потом ещё до леса дойти — час — так к рассвету в лесу будем!

Решили — поехали! В последней электричке ехать в пятницу — большой плюс — народа нет, все спешат после работы уехать, а мы на поезд 23:38 сели. Прекрасно, пустой вагон, новенькие, лаком покрытые дощатые лавки, едем с комфортом, чай и бутерброды есть!

Так и доехали до Михнево — город-не город, так, посёлок. Прошли по безлюдным улицам, дома там только возле станции каменные, остальные — деревня-деревней. Закончились и они, и вышли мы на огромное поле. Видно, пшеница была, но она уже скошена, стерня, и дорога по полю вьётся, уходя далеко к горизонту, где в чёрный лес упирается. Нам туда. Идти по просёлку хорошо — дождей не было, только пыльно, но зато грязи нет. И луна огромная, круглая. Высоко стоит в небе, и свет яркий, белый, голубой даже. Мертвенный свет какой-то. Хорошо, что луна. Можно фонарики не жечь — мы их всё равно с собой взяли — мало ли что, как на луну надеяться — а если она в облаках скроется? Облаков не было. Но фонарики мы всё равно зажгли — раз уж взяли. Светим по сторонам — там мышь пробегает, там птица кричит… Так и идём втроём. Беседуем. С отцом всегда интересно говорить было — о технике, самолётах, автомобилях, кораблях. И время быстрее летит. Про дорогу даже забываешь. Так, поглядываешь иногда, приближается ли лес? Нет, далеко ещё. Дорога сначала плавно вниз уходила, потом медленно на бугор поднималась, и там, за бугром, уже лес. И далеко, на бугре, человек появился. На встречу идёт. На серой дорожной пыли ярко белая рубашка выделяется. Ну ладно, идёт мужик и идёт себе. Мы вот тоже идём, мало ли у кого дела какие?

Эта мысль так, между делом мелькнула — слишком интересный разговор был, чтобы на пешехода отвлекаться. Я о нём и думать забыл. И вспомнил только когда в низину спустились. Вернее, не вспомнил, а увидел, что этот в белой рубахе на нас идёт, близко совсем.

Поднял глаза — и фонарик поднял непроизвольно, и прямо в лицо ему направил…

То, что я за белую рубашку принял — было длинным белым саваном — не халатом, пуговиц спереди никаких не было, прямо мешком одето. И саван этот драный, большие лоскуты из него вырваны во многих местах и сквозь эти дыры тело видно. Чёрное совсем.

Голова с короткими волосами под лунным светом почти голубыми. Серые, с серебряным блеском глаза неподвижно вперёд уставлены. Мой фонарик прямо в лицо светит. А он не реагирует, как не замечает. И идёт, босыми ногами неслышно ступая по дорожной пыли.

Прошёл он прямо по середине дороги, как будто нас не заметил. Если бы мы не расступились — он бы в нас врезался. Когда он мимо проходил, было ощущение, что в организме остановилось всё — и мысли, и дыхание. Разговор наш прервался. Долго шли молча. Потом вернулись к беседе, но о том жутком путнике ни слова не сказали. Я пару раз обернулся — белое пятно удалялось, поднимаясь на взгорок, за ним и исчезло.

Я потом пытался придумать, что это могло быть из мира реального?

Ну, мужик, выпил где-то, подрался и возвращается домой! А почему не рубашка, а саван? Значит, сбежал из больницы или психушки, там такую одежду дают… Так! А почему драная и тело чёрное? Дрался, или через лес пробирался. Но не всё же тело в синяках должно быть, а оно всё было, и не синим, а чёрным… Босой — это детали. Ботинки мог и потерять или пропить… Но то, как он шёл — прямой, как кол, и глядел мёртвыми глазами перед собой — и когда я ему в глаза фонариком светил — он не реагировал совсем — этого я объяснить не могу…

— Может и правда привидения бывают?

Маленькие походы

Путешествия — это круто. Походы — мелковато! Что-то вроде «поход вокруг дома с ночёвкой». Не то, что рассказать — самому-то вспомнить нечего.

Но бывает походы, даже простые перемещения из точки А в точку Б, которые запоминаются. Потому, что в них что-то пошло не по плану. Потому, что нет ничего не только удивительного, но даже и достойного упоминания, когда всё идёт так, как и должно. Автобус пришёл вовремя, и поезд прибыл на конечную станцию точно по расписанию, и самолёт поднял колёса в воздух ровно в 15.45 и именно в 19.40 приземлился, и в том аэропорту, куда летел, а не сел из-за пожара в двигателе в 18.27 где-нибудь в Тмутаракани — это бы на всю жизнь запомнилось, и внукам было бы что рассказать. Почему так? Наверное, потому, что неопределённость и непредсказуемость в самой природе человека. Не согласны? Тогда один пример. Человеку точно известно, когда он родился. Но представьте себе, что ему лет за сорок до срока стал бы точно известен день и час смерти. Интересен ли был для него этот промежуток в 40 лет? Думаю, не очень. Но тут каждый может рассудить, что бы он стал делать в эти сорок лет, будучи уверен, что никакой смертельной опасности нет — ни в автоаварии, ни в эпидемиях и цунами — ничто ему фатально не угрожает! Даже с парашютом прыгать скучно! В космос слетать — раз плюнуть! В клетку ко львам — пожалуйста! Но — так не бывает, ибо ещё Воланд сказал — что человек, ладно бы смертен, проблема в том, что он внезапно смертен. Так что, ни от каких превратностей судьбы гарантий нет. Пускаться ли в одиночное кругосветное плавание, или в пятницу вечером поехать после работы на дачу на пригородной электричке — будьте внимательны — возможно, вас ждёт приключение!

Началось моё поздним июльским вечером на Ярославском вокзале, откуда мы с одноклассником Генкой собрались на дачу к дедушке под Сергиев Посад ехать. Вернее, с бывшим моим одноклассником, потому что школу мы давно закончили, я в институте учился, а Генка работал на автобазе. Решили выехать попозже, чтобы полтора часа в переполненной электричке не стоять. Правда, на автобус мы при этом не успевали — но это — не проблема — можно пройти пешком, срезав часть пути. Правда, не близко — километров восемь получается. Зато дорога красивая. Конечно, в сухую погоду, да при луне. Но в эту пятницу всё совпало — и погода жаркая всю неделю стояла, и луна — круглая, полная.

За полночь уже вышли мы из электрички на тёмной и пустой платформе «Абрамцево». Теперь она «Радонеж» называется. Просто бетонный перрон посреди леса. Электричка вильнула хвостиком, мелькнули красные фонари — и мы на платформе вдвоём с Генкой остались. В электричке и так народа мало было, а на полустанке и совсем никто не вышел. Фонарь на столбе не горел — лампочка давно перегорела, но это и не нужно — ярким светом луна всё заливала. Белым мертвенным светом. Стояла она высоко, почти в зените, так что деревья и столбы тени не отбрасывали.

Двинулись в путь. Сначала — по асфальтовой дороге. Её для военных строили. Потому что не было на ней деревень, машины и днём-то мало ездили, а уж ночью… Можно прямо по асфальту идти, не по обочине. Дорога прямая и по холмам идёт — то вверх — то вниз, и видно с пригорков далеко-далеко, где над серым асфальтом чёрный лес смыкается. Прорублена она прямо сквозь чащу. Леса здесь раньше глухие были, медвежьи. Сергей Радонежский здесь жил и творил чудеса, медведи к нему в гости приходили… С тех пор в лесах этих днём медведей не видели… а ночью — кто его знает, ночью всё меняется.

Идём мы, на дальнюю дорогу настроились, чтобы не скучно было, анекдоты да истории рассказываем. Не ужастики, конечно — нам ещё сквозь глухой лес идти, там и без них ночью страшновато!

Вдруг вижу — у дороги на пригорке пень стоит, и у пня этого глаза зеленоватым светом горят!

— Генка! Смотри, пень у дороги!

А Генка в это время историю рассказывал об очередных подвигах своих, когда он хвастается, увлекается очень. Не видит и не слышит ничего.

— Генка! Пень, смотри! — уже громче говорю я, и дёргаю его за рукав.

— Ну и что, пень!.. — произносит он и замолкает…

— Глаза у него, видишь?

— Вижу!

— Погоди, у него ещё и уши!

— Точно!

— Это не пень! Это рысь сидит у дороги здоровенная, неподвижно сидит, на нас смотрит. Так, наверное, проще добычу искать — кто дорогу перебегает — хорошо видно! Не надо по чащам шарить!

Мы стоим и смотрим на рысь. Рысь смотрит на нас.

— Что делать будем? — спрашивает Генка. — Рысь — самый опасный хищник наших лесов!

— Другой дороги здесь нет! — отвечаю. — К тому же нас двое, хищники, я читал, только на одиноких путников нападают! Даже львы!

— А я читал, что они и на отряд напасть могут, когда голодные. Не на весь отряд, а на первого или на последнего чаще! — вспомнил Генка. — А нас как раз двое — первый и последний!

— Да ладно, рысь одна, нас двое! К тому же она не голодная — лето сейчас, еды полно! Пойдём!

— Главное, ей в глаза всё время смотреть, не отворачиваться, тогда не нападёт! — уверяет Генка, и мы движемся вперёд.

Рысь сидит неподвижно, только голову поворачивает, следя за нами зелёными глазами. Мы движемся мимо. Сначала это не трудно — мы на неё идём. Потом идём, глядя вправо, потом, чтобы не упустить её взгляд, идём спиной вперёд, хорошо, что дорога ровная. Рысь так и остаётся сидеть, и постепенно снова превращается в маленький пенёк, глаза её гаснут и она сливается с лесом.

Идём дальше, скоро нам уже сворачивать в чащу. Вдруг на дорогу падает свет фар. Нас догоняет автомобиль. Попутка! Надо ловить! Мы вытягиваем руки, и рядом останавливается зелёный военный вездеход ГАЗ-66. За рулём солдатик с добрым весёлым лицом. Мы объясняем, куда идём, и он охотно соглашается подкинуть, ну не до дач — он не туда, но пол дороги сократить можно! Мы прыгаем в кузов и едем. Так и дорога быстрее, и не сожрёт никто!

Ехать в машине быстро, а в кузове в жаркую ночь и приятно. Мотор ревёт, ветер свистит, деревья по обочинам мелькают в свете фар.

Мы пребывали в прекрасном настроении до того места, где дороги наши и грузовика должны разойтись. Но грузовик наш поворот миновал и безмятежно покатил дальше. Мы начали колотить в крышу кабины и кричать солдатику, чтобы остановил, но где там! Мотор заглушал крики, и машина катила дальше по пустынному ночному шоссе. Становилось не весело. Теперь уже каждая минута езды увеличивала наш путь.

Долго так мы колотили в крышу и кричали, пока машина не остановилась. Спрыгнули. Как теперь до дома добираться? Если возвращаться — это километров десять. Можно срезать через лес, тогда получится четыре.

Однако, дорога эта не хорошая, мало кто по ней и днём ходит. Место безлюдное, мрачноватое. Спустились с дорожной насыпи и пошли по начинающему зарастать молодыми берёзками полю. На краю поля чернеют брёвна изб. Здесь деревня была. Сейчас пустые дома остались, крыши провалились, крапива и травы разные выросли выше заборов. Мрачноватенько. Деревню эту покинули потому, что стала неперспективной — работы нет, но это — если днём рассуждать. А когда ночью мимо глазниц пустых окон проходишь — кажется, что в них нечисть всякая сидит, и на тебя из черноты пялится. Может, из-за нечистой силы и покинули деревеньку?

Чёрные глазницы домов всегда напрягают. Не важно — где это — на испанском курорте Кульера, покинутом на зиму обитателями, в теснинах небоскрёбов которого ходят лишь одинокие коты, и тридцатиэтажные коробки смотрят друг на друга чёрными пустыми окнами, или в маленькой заброшенной деревушке в России, где те же чёрные окна и те же коты. Коты — не люди, они не покидают родных мест. Может, в них переселяются души ушедших? В котах есть что-то мистическое.

Решили мы с Генкой мимо заброшенной деревни идти, а потом по лесной тропинке вдоль края болота. Только почему-то громче стали говорить — от страха, что ли?

В сторону заброшенных изб старались не смотреть, было такое ощущение, что из пустых глазниц кто-то за нами наблюдает.

Деревня небольшая, домов пятнадцать, и поле плавно начало спускаться вниз, к маленькой речушке, через которую был переброшен мосток в два бревна, тропинка шла к лесу, а около леса речушка растекалась, переходя в большое болото. Тропинка обходила болото краем, иногда ныряя в лес, потом снова возвращаясь к болоту. Болото покрыто высокими стеблями рогоза, которые в свете луны казались мертвенно-синими. Ветра не было совсем, и лес стоял молчаливым. А болото жило какой-то таинственной жизнью. В нём всё время что-то хлюпало, чавкало, раздавались пронзительные крики птиц.

И вот, когда слева от нас снова показались высокие стебли рогоза, в болоте раздался какой-то то ли хлюп, то ли стон, и показалась бледная высокая фигура, на человеческую похожая. Она стояла, и как бы покачивалась, растворяясь в чёрном воздухе.

Вообще-то Генка совсем не спортивным был, но тут он так припустил, что я за ним едва успевал. Всё думал, что Генка скоро устанет, и я его обгоню, да где там, только когда мы до калитки дач добежали, я Генку догнал. И только потому, что он остановился.

Странно устроен мозг — мы знали, что из болотных глубин иногда вырываются газы, которые светятся в темноте, но почему-то об этом ночью на болоте совершенно забыли.

Мотоцикл с коляской!

В детстве мы мечтали о мотоциклах! С футбольного поля было видно Ярославское шоссе — длинный спуск к речушке, и крутой подъём, за ним дорога исчезала в сосновом лесу. Мы после игры сидели на траве, и спорили, какие мотоциклы лучше. Из советских котировались только ИЖи, и то, невысоко. В топе были чешские «Явы» и венгерские «Паннонии». Шёл спор, какой быстрее. Скорость определялась «на глаз». Когда на дороге появлялась красная «Ява», те из нас, кто «болел» за «Яву», сразу оценивали скорость красной стрелы в 130 км/час. Хотя, по техническим данным больше 125 она «не выжимала». Но под гору и 130 могла, спорили поклонники «Явы».

Те, кто был за «Паннонию», радовались, когда появлялся красивый чёрный мотоцикл с серебристым баком. «Паннония» была красивее, но движок слабее, но «болевшие» за неё, всё равно спорили, что «Паннония» быстрее.

Все мы, лет в 10—12, мечтали о мотоциклах, которые были тогда очень популярны. Сейчас это — спорт и мода, а тогда — утилитарное транспортное средство.

На дачах мотоциклов было мало — люди в основном солидные, в возрасте. Редко у кого были автомобили, большинство ездили на электричке.

Но родители Шурки Костогрыза купили мотоцикл! И не какой-нибудь, а «Паннония». И к тому же с коляской! Конечно, обидно, когда мотоцикл, ещё и с коляской, нагружают, какая уж тут максимальная скорость! Но зато удобно было в коляске с дачи кабачки и картошку возить.

Красивая новенькая «Паннония» появилась возле Шуркиного дома. Шурик очень гордился. Однажды, в воскресенье вечером, когда родители, что на выходные приезжали, в Москву начали тянуться, мы на улице, круто спускавшейся от Шуркиного дома к озеру, из кучи песка соорудили трамплин, и прыгали на великах — разгонимся с горы, въезжаем на кучу, и летим с неё, кто дальше!

А родители Шурки в коляску всякие овощи-фрукты укладывают. Полную нагрузили! Шуркина мама — дородная дама с выбеленным взбитым шиньоном — она была модным парикмахером, из Москвы в коляске с комфортом приехала, а теперь ей предстояло на заднем сиденье ехать. Но — что поделаешь — овощи тоже нужны!

Жалко мотоцикл — как ему, бедному, всё это в горку тащить — а гора-то крутая! Ну, сел папа за руль — в шлеме. Мама сзади на сиденье. Двигатель заработал. Пару минут, как и положено, Шуркин отец двигатель прогревал, чтобы мощность набрал, а потом дал полный газ, так что гравий из-под колеса полетел. Дородная жена его, не ожидая рывка, и не успев схватиться руками, свалилась с мотоцикла назад. Муж этого не заметил, а мотоцикл даже обрадовался, и весело покатил в горку.

Жена вскочила, отряхиваясь и поправляя причёску, и принялась кричать вслед удаляющемуся тарахтящему мотоциклу. Но тот взбирался всё выше. И остановился только на самом верху. Муж повернулся, и увидел, что сзади — пусто. А снизу — от озера, к нему бежала, размахивая кулаками, злобная растрёпанная фурия.

Мудак и мудачёнок

Родственники мои живут в славном городе Луховицы — родине лучших в мире огурцов. У брата Вовы сын Витулька пяти лет. День рождения его справляли у бабушки Лиды — матери Вовиной жены. Очень доброй и молодой ещё бабушки, активно занимавшейся доходным очень бизнесом — выращиванием этих знаменитых огурцов.

В большом деревенском доме бабы Лиды накрыли щедрый стол, собрались гости, родственники — две бабки — Лида и Валя, два деда, многочисленная родня и соседи.

Все очень уважали бабы Лидин самогон, лучший в деревне. А в деревне самогоноварение было поставлено на высокий уровень. Конкуренция высокая!

Откушавши этого самогона изрядно, один из соседей, из тех, что поречистее, решил завязать беседу. И тему выбрал самую дурацкую. Про любовь. Обратившись к Витульке, он спросил, слегка заплетающимся языком:

— А скажи, Витулька, ты какую бабу больше любишь, бабу Лиду или бабу Валю?

Нормальный человек ответил бы — обеих… Но это — у взрослых. А в пять лет ребёнок ещё не такой хитрый, и Витулька громко и радостно сказал:

— Бабу Валю больше люблю. А бабу Лиду не люблю!

Соседу бы замять тему, да закусить огурчиком, но он решил прояснить, и задал новый вопрос в наступившей неловкой тишине.

— А почему ты бабу Лиду не любишь?

— Потому что она меня мудаком обозвала!

Услышав это, баба Лида вспыхнула:

— Витулька, это я не тебя, это я деда мудаком обозвала!

— Да, ты на деда сказала «мудак», а на меня «мудачёнок»!

Не надо было про любовь спрашивать!

Экзамен по вождению

В 9—10 классах в школе были уроки автодела. Мы проходили устройство автомобиля и правила, а после уроков учились водить автомобиль. Легковой «Москвич» и грузовой «ГАЗ». И в мае, перед окончанием школы сдавали экзамены в городском ГАИ в Подкопаевском переулке. Переулок в центре старой Москвы был узкий, мощёный булыжником и круто шёл в гору. Трогаться с места на раздолбанном гаишном Москвиче сложно. Очередь в ГАИ, как и всегда, была изрядная и наша группа, подавшая документы ещё утром, до обеда пройти экзамен не успела.

Ровно в час ГАИ закрылось, всех выгнали на улицу, сотрудники разъехались на обед. А мы остались стоять в переулке, стараясь втиснуться под тень древних огромных лип. Тени на всех не хватало. Было очень жарко.

Кроме нашей группы, сдавали вождение ещё несколько мужчин и красивая дама лет 30, блондинка с тщательно уложенной причёской, явно от дорого парикмахера. Одета она была в элегантный розовый брючный костюм. Холёная и ухоженная. Прямо с картинки в рекламном журнале. Держалась она высокомерно, но не слишком для дамы такой красоты. Хотя было несколько странно, что она тут ждёт вместе со всеми, изнывая под солнцем затрапезного московского переулка. К двум часам начали подтягиваться с обеда гаишники, постепенно разбирать по машинам экзаменуемых и уезжать на проверку навыков вождения, у кого они были, конечно. Одним из первых прибыл майор, сразу видно — большой начальник. И не на Москвиче приехал, а на новой, только недавно появившейся, «Волге» ГАЗ-24 белого цвета. Невиданная роскошь! Он важно вынес из «Волги» свою довольную рыхлую фигуру — сказывался нездоровый сидячий образ жизни, с довольным видом вытер рот платочком, и собирался войти в здание, но тут заметил даму в розовом, и остановился в дверях, явно впечатлённый.

Гаишный начальник явно решил пофлиртовать. А лучший способ для этого — принять экзамен. Он развернулся, пересёк улицу и подошёл к «розовой» даме. Она, как и все, держала в руках экзаменационную карту. Майор учтиво взял у дамы листок, и галантно предложил ей сесть в белую «Волгу». Обычно в машину сажали человека по три, чтобы ускорить сдачу. Но в «Волгу» повезло попасть только ей. Дама решительно села на водительское сиденье. Майор уселся на правое. Довольство и чувство «жизнь удалась», разливались по его круглому розовому лицу.

Машина стояла на крутом подъёме, и трогаться было сложно. На этом многих и валили. Заглох при трогании с места — свободен! Мы смотрели на «розовую» даму и завидовали ей. Она-то точно сдаст!

Дама запустила двигатель. Дальше всё произошло мгновенно — она нажала газ «в пол». Мощный мотор в 100 лошадиных сил взревел и дама бросила сцепление, Волга подпрыгнула всеми четырьмя колёсами, почему-то не вперёд, а вверх, раздался громкий удар, лязг, двигатель встал, а из-под днища автомобиля посыпались какие-то винты и пружины, и с тихим звоном запрыгали вниз по булыжнику. Из-под капота повалил синий вонючий дым.

Этих мгновений хватило, чтобы лицо гаишника радикально изменилось. Он выскочил из машины, и начал бегать вокруг неё, как курица, кудахча что-то и хлопая себя по ляжкам, и оскальзываясь на растекающейся из-под Волги луже масла. А дама, абсолютно спокойно выйдя из машины, пожала плечами:

— Ну, не сдала! Подумаешь!

И её красивая розовая фигура двинулась вниз по переулку.

Какая… разница?

Наш славный Московский энергетический давал вполне приличное образование. По крайней мере, тем, кто хотел учиться. И в нём учились не только студенты из всех республик необъятного тогда СССР, но и из многих и многих братских и дружественных стран. В Союз направляли лучших, учились ребята серьёзно. Приезжали они в Москву уже с языковой подготовкой, но, чтобы быстрее поднимали язык, в общежитии их селили в комнатах с русскими студентами, а не с соотечественниками. И это правильно. Через год ребята говорили по-русски совершенно свободно. Кроме вьетнамцев, которых, когда их тряпкой гоняла по коридору уборщица за то, что они опять на кухне жарили селёдку, от которой вонь и дым по всей общаге, они только жалобно попискивали в ответ — русская речь из них не лилась совершенно.

Моего приятеля Вову Московского поселили в комнату с первокурсником Гансом из Германской Демократической Республики — была тогда такая страна.

Студенты из ГДР были самыми ответственными и старательными из посланцев братских стран. Сказывалась немецкая дисциплина и обстоятельность. Ганс был типичным немцем — очень собранный, дисциплинированный, ходящий на все лекции. Немного занудный предельной пунктуальностью, но это терпимо. В комнате он находился редко — или на занятиях, или в библиотеке. Только спать приходил. А перед сном старался говорить с Вовой по-русски, для совершенствования в языке. Но не долго. Засыпал Вова быстро.

Как-то вечером, когда Вова валялся на кровати, разглядывая узор трещин на потолке, в комнату без стука вломился какой-то мужик в зелёном потёртом балахоне, в кроличьей поюзанной шапке, с авоськой в руке, в которой лежали пара пива, хлеб и плавленый сырок. Кивнув на пустую койку студента из ГДР, он бросил:

— А где этот хуй?

— А хуй его знает, куда-то уебал, — ответил Вова.

— А, ладно, как приебет, скажи, Дитер заходил. Пусть ко мне подвалит! — и мужик в балахоне ушёл.

Через полчаса Ганс вернулся с тетрадками подмышкой. В читалке торчал.

— К тебе тут чувак ваш заходил, — сообщил ему Вова. — Матерился классно, я его за нашего принял.

— А зачем?

— Да хуй его знает. Дитер какой-то.

— А! Дитер! Это старший нашего землячества! — с уважением произнёс Ганс.

— Один хуй, — согласился Вова. — Он сказал к нему приканать!

— Это как? — не понял немец.

— Ногами, как-как. Зайти к нему велел.

Ганс выскочил в коридор. Субординация и орднунг у немцев на высоте.

Вернулся Ганс довольный. Видно, хвалили его, по крайней мере, не дрючили.

— Слушай! — обратился он к Вове. — Я тоже хочу как Дитер, чтобы меня за русского принимали.

— Ничего не выйдет у тебя! — урезонил Вова. — Бесполезно!

— Почему это? — законючил Ганс.

— Говоришь слишком правильно. Ты как по букварю шпаришь. Ни приколов никаких, ни мата. Так нормальные люди не говорят! Вот, допустим, я тебе говорю: «Ганс, иди ты на хуй!». Ты что, прямо туда и пойдёшь? Это не метро и не библиотека. Ты что должен сказать?

— Что не пойду! — предположил Ганс.

— Понятно, что не пойдёшь. Но так не по-русски. По-русски ты должен мне просто сказать: «Сам пошёл в пизду!». И всё, без обид, всё ясно.

— Понял! — просиял Ганс. — Это — просто, чтобы разговор поддержать!

— Ну, да, — согласился Вова.

— Научи матом ругаться! — попросил Ганс. — Будь другом!

— Сам к пятому курсу научишься, как Дитер!

— Нет, я хочу сейчас на нормальном языке говорить! — стал уговаривать немец.

Под обещания накатить полдюжины пива Вова согласился. Обучение лёгким не оказалось. Не то, чтобы Ганс был тупым или слова запоминал плохо. Небогатый матерный лексикон он освоил быстро. Проблема была в контексте. Немец никак не понимал, куда нужно, и куда не нужно вставлять мат. Вместо того, чтобы гармонично вплетаться в речь, придавая ей игривость и лёгкость, матерные слова врезались в неё там и сям, как булыжники на дороге, не к месту и слишком часто. С такой речью Ганса за русского не приняли бы, но за иностранца, притом долбанутого.

— Нет, Ганс, не так, не части. Не надо везде вставлять! Если тебя спрашивают: «Как дела?» — надо просто бросить: «Хуёво!». Не надо долдонить: «Сегодня есть хуёво!». Так не по-русски. И потом, почему сегодня? Без конкретики. Тебя ведь не про сегодня в 11 утра спрашивают. Просто бросить коротко: «Хуёво!» — и всё! А не грузить твоими проблемами. Кого они вообще ебут?

— Но он спросил! — заспорил Ганс.

— Ну так ты и ответил. Вот если он тебя спрашивать начнут, почему хуёво и когда хуёво — тогда и расскажешь! Понял?

Ганс кивал, но понимание загадочного великого и могучего к нему так и не приходило.

Вова человек ответственный, к тому же по вечерам делать особо нечего. И остановить обучение на позорном результате он не мог. Засмеют ведь Ганса. А кто учил? Вова. И на него часть позорища падёт.