Бесплатный фрагмент - Письмо до последнего парома

Письмо до последнего парома
Современная повесть
Глава 1 Конверт без марки

Вера нашла письмо в коробке с надписью «Пустая».

До этой коробки всё шло по списку. Постельное бельё — соседке, чашки с трещинами — в мусор, целые — в два бумажных пакета. Книги забирала библиотека. У окна осталось кресло, которое никто не захотел: у него западало правое колёсико, и садящийся человек сразу оказывался лицом к стене.

Бабушка называла его задумчивым.

Вера поставила кресло ровно и подвинула к нему последнюю коробку. На часах было десять с небольшим. Она приехала к дому в восемь пятьдесят и с тех пор ни разу не села.

В час должен был прийти Казаков, покупатель. Вера несколько раз видела его на экране телефона. Он показывал свою кухню, участок за городом, собаку, которая не помещалась в кадр. Что именно должно было убедить Веру продать ему бабушкин дом, она не знала. Возможно, собака. У неё был хороший растерянный взгляд.

Объявление обещало, что дом освобождён. Объявление торопилось.

Вера переложила из коробки три мотка провода, жестяную форму для кекса и туфлю без пары. Под ними лежали конверт и маленький деревянный держатель для фотографий. Она подняла конверт двумя пальцами, как делала в музейном хранилище с бумагой, которую ещё не успели описать. Кремовый, плотный. Клапан заклеен. Справа сверху — чистый прямоугольник, оставленный для марки.

«Нине Свиридовой. Пристанная улица, дом 7».

Буква «д» проваливалась под строку. Вера узнала её сразу. Антонина Лисова могла написать на записке два слова, и всё равно было видно, кто написал: длинные нижние петли, короткие верхние, будто буквам разрешали спускаться в подвал, но запрещали смотреть из окна.

После похорон прошло шесть недель. В первые дни бабушкин почерк попадался Вере чаще, чем хотелось: на банках, на пакетах с семенами, на обороте квитанции за электричество. Теперь она перестала переворачивать вещи только ради этого.

На конверте не было ни даты, ни обратного адреса. В правом углу осталось слабое пятно. Марка могла когда-то отклеиться, но ни одного почтового штемпеля Вера не нашла.

Она понесла письмо к пакету с личными бумагами и остановилась у стола.

Куда деть чужое неотправленное письмо, в её списке написано не было.

Телефон завибрировал рядом с миской, где лежали винты от разобранной этажерки. Отец.

— Ты уже всё вынесла?

— Только то, что могу поднять.

— Позови Валеру из соседнего дома.

— Я позвала. Он унёс этажерку. Вместе с винтами, кажется, было бы полезнее.

— Вернётся, заберёт. Ты не затягивай, Игорь Казаков человек занятой.

На экране имя отца стояло над секундомером разговора. Вера посмотрела на него и вспомнила, что ей тоже тридцать четыре года, а не четырнадцать. В Тихоречье об этом приходилось вспоминать намеренно.

— Я договаривалась с ним сама. Он придёт в час.

— Хорошо. Я ведь просто хочу помочь.

— Пап, кто такая Нина Свиридова?

Он ответил не сразу. Вера успела убрать телефон от уха, чтобы посмотреть, не оборвалась ли связь.

— Бабушкина знакомая. Давно не общались. А что?

— Нашла письмо. Без марки. На Пристанную, в седьмой дом.

В дверях кухни висела лента для измерения роста. На ней сохранились карандашные отметки, которые бабушка проводила над головой Веры, выпрямленной с особенным усердием. Последнюю отметку сделали в шестнадцать лет. Дальше лента была пустой.

— Пристанной в том месте уже нет, — сказал отец. — Берег выпрямили. Ты туда не ходи зря.

— Я спросила про Нину.

— Фотографировали вместе, ещё когда у матери была лаборатория. Потом разошлись. Такие вещи лучше оставлять как лежат.

— Письма?

— Старые отношения. У тебя завтра собеседование. Сегодня покупатель. Ты для этого и приехала.

Вера посмотрела на коробку. Однажды бабушка попросила её не ставить кекс в эту форму: дно протекало. Потом зачем-то оставила форму на тридцать лет. Вещи, которые лежали как лежали, занимали здесь примерно половину комнат.

— Я его пока уберу, — сказала Вера.

— Вот и правильно. Потом будешь спокойно разбирать бумаги. Как там кресло?

— Думает.

— Что?

— Ничего. Всё нормально, пап. Созвонимся после Казакова.

Она положила телефон экраном вниз.

На плите стоял маленький чайник. Вера приехала с бумажным стаканом из автобуса и решила, что домашний чай займёт слишком много времени. Теперь стакан успел размокнуть у шва и оставил на столе коричневый полукруг.

Она поставила чайник.

Пока он нагревался, вытащила из держателя фотографию. Под нижней кромкой ещё оставалась полоска выгоревшей синей ткани: раньше в таких держателях показывали покупателям разные варианты паспарту. На снимке виднелась пристань, знакомая Вере по рисунку деревянных перил. Над рекой висели три светлых зонта. Люди под ними были совсем маленькими; отражения занимали больше места, чем люди.

Бабушка любила показывать этот снимок гостям. Вера помнила, как десятилетней стояла за спиной взрослых, ждала, когда они перестанут говорить о воде и выйдут в сад. Однажды бабушка сказала: «Тут дождь минуту подождал». Все засмеялись. Вера так и не поняла, чему именно.

На обороте стояли две аккуратные буквы: «Н. С.».

Вера вернула фотографию в держатель. Для семейного архива ей предстояло сделать описание: примерный год, место, люди, автор. Инициалы можно было внести в поле «Надписи на обороте», но ими нельзя было заполнить поле «Автор». Она каждую неделю объясняла это людям, приносившим в музей коробки снимков. Собственные коробки оказались ничуть не понятнее.

Чайник щёлкнул. Вера заварила чай в единственной оставленной кружке, с рыбой у ручки. Кружка была неудобной: пить правой рукой мешал хвост.

Она села в кресло и немедленно повернулась к стене.

На стене висел светлый прямоугольник от снятого календаря. Ни записей, ни картинки. Просто место, до которого не добралась пыль. Вере вдруг захотелось оставить кресло следующему владельцу именно в таком положении, чтобы человек мог хотя бы иногда смотреть туда, где ничего не требовало решения.

Телефон показал сообщение от Казакова: «В 13 всё в силе?»

«Да», — ответила она.

Потом открыла билет на автобус: девятнадцать двадцать. Завтра к двенадцати — в областном музее. Вера в третий раз проверила адрес, хотя прекрасно его знала. Там искали человека для нового фотоархива, и она успела написать две страницы о том, как наладит описание поступлений. За последние месяцы все её планы помещались в документы, которые кто-то ещё мог не открыть.

Окно выходило на узкий переулок. За калиткой проходила женщина в жёлтой куртке, неся две пустые банки под мышкой. Увидела Веру, остановилась, помахала одной банкой. Вера ответила кружкой. Женщина кивнула так, будто они всё необходимое обсудили.

Вера допила чай. До Пристанной можно было дойти за двадцать минут. Она знала город достаточно хорошо, чтобы не искать дорогу, и достаточно плохо, чтобы отец мог оказаться прав насчёт дома.

Письмо она вложила между двумя чистыми листами в жёсткую папку. Фотографию положила туда же, в отдельный бумажный карман. Даже для короткой прогулки ей не нравилось носить старую бумагу вперемешку с ключами и автобусной едой.

На коробке «Пустая» Вера дописала: «Проверена не полностью». Потом перечеркнула всю надпись и закрыла крышку.

В десять пятнадцать она вышла из дома. До встречи с покупателем оставалось два часа сорок пять минут. Этого точно хватало, чтобы увидеть, существует ли чужой адрес.

Глава 2 Адрес которого больше нет

На Пристанной улице было два дома с номером пять.

Первый стоял над спуском к воде. Второй, на табличке из блестящего пластика, относился к новой пристани. Между ними лежала широкая дорожка, вдоль которой посадили молодые деревья. На месте седьмого дома могло быть любое из деревьев, и каждое выглядело слишком маленьким, чтобы отвечать за чужую переписку.

Вера прошла до конца дорожки. За металлической оградой сушились рыбацкие сети. Из открытого окна первого дома пахло тёплым хлебом, но за окном никого не было. Она позвонила в дверь.

Мужчина в полосатом фартуке сперва посмотрел на её папку, потом на куртку.

— Мне ничего не нужно оформлять.

— И мне. Я ищу дом семь.

— Тогда вам туда.

Он указал через реку.

— Пристанная улица. На этом берегу.

— На этом снесли. Через реку — новая Пристанная. Там в доме номер семь окна продают.

— Мне нужна Нина Свиридова. Раньше здесь жила.

Мужчина прикрыл дверь, снял с руки кухонное полотенце и вытер пальцы.

— Это когда?

— Я не знаю. Давно. Она фотограф.

— Свиридова, которая у читальни выставлялась?

Вера не знала и этого.

Мужчина посоветовал ей спросить в читальне. Потом добавил, что мост пока на ремонте и идти на другой берег пешком не надо, даже если человек на карте обещает короткую дорогу. Человек на карте о ремонте не знает.

Вера поблагодарила его. Он вернулся к хлебу с тем заметным облегчением, с каким возвращаются к делу, где ответы помещаются в одну миску.

До читальни было минут десять, но взгляд уже зацепился за пристань. На противоположном берегу она увидела маленькую белую башню, давно переставшую показывать время. Под башней когда-то продавали мороженое. Бабушка приводила Веру туда паромом и покупала самый простой стаканчик. Вера спрашивала, почему они не могут купить такой же на своём берегу. Бабушка отвечала, что там будет просто мороженое.

Теперь верхний ярус башни был заслонён ветками. Рядом с ней поднималась крыша здания, похожего на клуб. Над крышей качались высокие тополя. На своей стороне реки Вера не чувствовала такого ветра.

У билетной кассы висело расписание. Она прочитала ближайшие рейсы, потом нижнюю строку. Последний паром со Старого берега — в семнадцать сорок. Рейс с Нижней пристани перед ним — в шестнадцать двадцать. Переправа занимала двадцать минут.

На сегодняшнее число поверх расписания приклеили предупреждение: при сильном ветре отправление может задержаться. Под предупреждением стояло «Решение принимает капитан». Ниже кто-то приписал от руки: «Капитан тоже читает эту бумагу».

Вера улыбнулась.

— Полезная надпись, — сказал за её спиной мужчина.

Она обернулась. Он держал пакет с бутербродом и маленькую рацию. На жилете было написано «Диспетчер». Чуть ниже висел бейдж: «Денис Круглов».

— Люди иногда решают, что если сердито посмотреть в кассу, ветер станет другим, — пояснил он. — Вы на ближайший?

— Пока ни на какой. Смотрю.

— Тогда смотрите справа. Слева прошлогодняя фотография красивого дня. Она регулярно создаёт ложные ожидания.

Он показал на снимок парома в ровной синей воде. Сегодня вода была коричневатой и покрытой короткими бугорками. Вера почувствовала, что Денис изучает не её папку, а направление взгляда.

— Вы фотограф?

— Описываю фотографии. В музейных собраниях.

— А фотографии сначала кто-нибудь описывает вам?

— Иногда. Обычно каждый человек — по-разному.

— Значит, работа долгая.

— Да. Последний проект закончился раньше, чем мы разобрали все ящики. Теперь я ищу другой музей.

Она сказала это раньше, чем решила, стоит ли говорить. Денис не спросил, уволили ли её и сколько платят в музее. Просто кивнул, словно для разговора возле расписания этой части было достаточно.

Из рации прозвучало имя. Он отошёл к ограждению, ответил и показал стоявшему у трапа водителю, где остановиться. Водитель высунул голову из окна, о чём-то поспорил, но машину передвинул.

Вера уже собиралась уходить, когда Денис вернулся.

— На Старый берег всё-таки нужно?

— Может быть. Мне сказали спросить в читальне про Нину Свиридову.

— Выставка в клубе. Я видел афишу. Кажется, сегодня заканчивается.

— Она там будет?

— На афише этого не написали. В читальне вам лучше скажут. Я знаю, куда люди едут, но не всегда — зачем.

Он развернул пакет. Бутерброд распался пополам; один кусок повис на краю, и Денис неловко подхватил его ладонью. Вера вспомнила, что с утра съела только маленькое печенье в автобусе.

— Там стол, — сказала она, указывая на деревянную скамью с широкой спинкой.

— Там ветер съест раньше меня.

Он положил бутерброд на крышку закрытой тумбы, прикрыл пакет рацией. Увидев взгляд Веры, убрал рацию обратно в руку.

— Неправильный пресс. Спасибо.

— Я ничего не сказала.

— Вы хорошо описываете без слов.

У него были серые глаза и загорелые руки, которые совсем не сочетались с холодным октябрьским утром. Вера поймала себя на том, что пытается угадать его возраст привычным музейным способом: по лицу, одежде и вещам рядом. С людьми этот способ обычно подводил.

— Денис, — сказал он, заметив, что она смотрит на бейдж. — Там всё настоящее.

— Вера.

— Вот, теперь вас труднее потерять в расписании.

Она не нашла ответа, который был бы одновременно лёгким и не слишком старательным. Кивнула и пошла к читальне.

У поворота зазвонил отец.

— Покупатель мне написал. Не может до тебя дозвониться.

Вера посмотрела на экран. Пропущенных звонков не было.

— Он написал мне сообщение. Я ответила.

— Может, связь. Где ты?

— У пристани. Иду в читальню.

— Зачем тебе читальня?

Она остановилась, пропуская мальчика с велосипедом. Мальчик катил его за руль, а велосипед почему-то всё время уводил его к бордюру.

— Ты знаешь, где сейчас Нина Свиридова?

— Вера, я не справочное бюро.

— Поэтому я и иду в читальню.

Он выдохнул. Вера услышала вокруг него голоса и стук чашки. Отец был где-то среди людей, которым никуда не нужно было идти через город с чужим конвертом.

— С Ниной у матери была неприятная история, — сказал он. — Не знаю, что она тебе наговорит. Ты просто будь готова.

— К чему?

— Что старые люди не всегда помнят всё как было.

— Бабушка тоже была старой.

— Я не об этом.

— Хорошо. Если увидишь Казакова в своей справочной системе, скажи, что я в час буду дома.

Отец тихо рассмеялся, хотя Вера не собиралась его смешить.

После звонка она набрала имя Нины в поиске. Первой открылась страница местной читальни. На маленькой фотографии женщина в тёмном свитере стояла у трёх одинаковых рамок. Вера увеличила снимок, но лицо распалось на квадраты. Подпись сообщала о встрече двухлетней давности. Номер телефона принадлежал самой читальне.

Вера могла позвонить. Она уже почти дошла и решила спросить на месте.

С расстояния в полквартала читальня выглядела закрытой: вход был затянут полосатыми строительными лентами. На двери стояла стрелка — «Вход со двора». Вера пошла вокруг. Во дворе мужчина складывал листы железа. Услышав её вопрос, молча показал на открытую дверь и осторожно прижал лист к куче, чтобы не гремел.

Вера вошла в узкий коридор с батареей, тёплой только у пола. На дальнем конце коридора висел большой стенд: «Нина Свиридова. Последняя выставка на Старом берегу».

Под словами «Последняя выставка» было дописано: «Последняя здесь. Дальше — по адресу дочери».

Вера впервые за это утро поняла, что письмо ещё можно отдать именно человеку, чьё имя на нём написано.

Глава 3 Чужая строка на фотографии

Ольга Бровина вышла из служебной комнаты с мокрым листом под мышкой.

— Принтер жуёт, — объяснила она, хотя Вера ничего не спросила. — Потом не отдаёт. Как местная власть, только маленькая.

На листе были цветные полосы. Ольга прижала его к батарее, вытерла руки салфеткой и посмотрела на папку.

— Архив принесли?

— Один снимок. Пока хотела спросить про Нину Свиридову. Она сегодня в клубе будет?

— Уже там. Разбирает выставку. Я к ней сама собиралась, но сначала вот это.

Она показала на оранжевый пластиковый обломок, который держала в другой руке. Из чего именно он выпал, Вера не поняла.

— Это обязательно вставлять обратно? — спросила Ольга.

— Я умею описывать фотографии. Принтер, боюсь, только снаружи.

— Снаружи он у нас красивый.

Ольга положила обломок на подоконник и провела Веру к столу. В читальне стояло всего три стола. За дальним две женщины читали разные номера одной газеты, иногда передавая друг другу страницы через проход. На ближнем столе ребёнок выстроил из домино длинную дорожку и оберегал её от чужих локтей. Вера выбрала средний.

— Нина до пяти там будет? — спросила она.

— Полшестого заканчивают упаковывать. Потом последние рамки отвезут сюда на хранение, а она на паром. Завтра уже в другом городе. Переезжает к дочери, точнее, рядом с дочерью. Мне это отдельно подчеркнула.

Ольга выдвинула ящик и достала несколько карточек, скреплённых зелёной резинкой. На карточках были фотографии людей с подписями. Она нашла Нину и положила карточку перед Верой.

— С прошлогодней встречи. Сможете узнать?

Нина сидела на высоком стуле возле стенда. Седые волосы были собраны в короткий хвост. В руках она держала не фотоаппарат, а чужой лист, край которого придерживала большим пальцем, словно не соглашалась отпускать до ответа. Вера невольно улыбнулась. Такая фотография лучше сообщала возраст человека, чем гладкий портрет из паспорта.

— Могу ей позвонить, — предложила Ольга.

Она набрала номер, подождала и убрала телефон.

— Не отвечает. Сейчас с рамками возится, наверное. Если поедете, клуб на Новой, девятнадцать. От пристани минут пятнадцать. Заблудиться можно только специально: от башни вверх, потом направо на единственной развилке.

Вера открыла свою папку, вынула фотографию и конверт. Конверт оставила перед собой адресом вверх.

— Это бабушкино письмо. Нашла утром. Я могла бы отправить его позже, но если Нина здесь сегодня, лучше отдать сама.

Ольга прочитала имя.

— Лисова?

— Антонина Лисова. Я её внучка.

— Понимаю. Соболезную.

Она произнесла это тихо и без вопроса о похоронах. Вера была ей благодарна. Иногда сочувствие превращалось в просьбу ещё раз рассказать подробности, и отказываться приходилось так, будто она сама обидела спрашивающего.

Ольга взяла фотографию за свободные края.

— Этот знаю. У нас в городском альбоме есть.

— Можно посмотреть?

— Альбом в шкафу. Только там коробки для новой выставки, надо добраться.

Она ушла в служебную комнату. Вера осталась напротив конверта. Обычные возможности никуда не исчезали: попросить новый адрес, оставить письмо Ольге, договориться с Ниной по телефону. Ни одна из них не требовала бежать к переправе. И всё же Вере не хотелось снова положить кремовый прямоугольник в чей-то ящик под обещание «я передам».

Соседка за дальним столом начала собирать газеты. Ребёнок прикрыл домино предплечьями, чтобы проходящие взрослые не задели край. Вера предложила ему отодвинуть дорожку к центру стола.

— Тогда она короче будет, — объяснил он.

— Да. Зато дольше простоит.