Бесплатный фрагмент - Петр I: Подмена

Искореняя древние навыки, представляя

их смешными, глупыми, хваля и вводя

иностранные, Государь (Петр I) унижал россиян

в их собственном сердце.

Н.М.Карамзин

ПРОЛОГ

Март 1647 года. Англия, Хэмптон-Кортский дворец. Туманное утро. Под деревом свергнутый король Англии, Шотландии и Ирландии Карл I Стюарт и Уильям Брюс, барон Клакмэннан.

Карл I: Барон, мои дни сочтены…

Уильям Брюс: Но Ваше Величество.

Карл I: Не перебивайте меня и выслушайте со всем вниманием. Круглоголовые перехватили мое письмо Людовику ХIV. Мое будущее мне известно, но оно не должно отразиться на моей жене и детях. Надеюсь, что король Франции не оставит свою сестру и племянников в бедственном положении, но я должен быть уверен. Во Францию вместе с семьей я сумел переправить часть своей коллекции, и королева с детьми какое-то время смогут прожить, как подобает их высокому положению. Но больше я ничем им помочь не смогу. Мы с вами, барон, храбро сражались против узурпатора и Вы никогда не давали повода усомниться в Вашей преданности. Так выполните же мое последнее поручение. Вам предстоит отправиться к цезарю Московии. В свое время мы помогли им людьми и деньгами и он не откажет моей семье в помощи. Возвращаться опасно, поэтому прошу Вас стать в Московии глазами и ушами Англии. Вы еще можете послужить Родине. Прощайте.

Уильям Брюс: Боже, храни нашего милостивого короля!

Июнь 1687 года. Италия, Кастель Гандольфо, Апостольский дворец — летняя резиденция Папы Римского. В часовне Папа Иннокентий ХI и магистр Священного дворца Раймондо Капицукки.

Иннокентий ХI: Вам известно, что мы длительное время прилагаем усилия к поиску московской Либерии и приведению диких московитов в лоно католической церкви. Аркудий и Сапега вернулись безрезультатно, и мы в этом направлении больше никаких шагов не предпринимали.

Капицукки: Ваше Святейшество желает поручить мне подборку, подготовку и отправку новых миссионеров?

Иннокентий ХI: Только одного. Его имя я назову позже.

Июль 1698 года. Королевство Нидерландов, Верхняя Голландия, деревня Саардам. За столом Председатель Тайного государственного совета Дании Ульрик Фредерик Гюлленлёве и генерал-адмирал Русского царства Франц Лефорт.

Гюлленлёве: Молодой царь Московии выказывает много самостоятельности и упрямства. Пришло время покончить с ним. Претендент доставлен?

Лефорт: Находится в городе.

Гюлленлёве: Устройте нам встречу и как можно скорее.

В январе 1725 года в Санкт-Петербурге, в своей спальне (конторке) Зимнего дворца в страшных мучениях умирал поданный Республики семи Соединённых провинций Северных Нидерландов Яан Муш: корабельный плотник и флибустьер, основатель Санкт-Петербурга и император Всероссийский, более известный как Петр Алексеевич Романов.

Порой император кричал так, что вздрагивал караул, бессменно находившийся у дверей конторки, и тогда сержант Преображенского полка Петр Ханыков, командовавший караулом из двадцати восьми человек, тайком вытирал слезы.

Почки императора отказывали, организм отравлял сам себя. Умирающий то приходил в сознание, то впадал в забытье. Он часто просыпался среди ночи, произнося неразборчивые слова, словно беседуя с кем-то невидимым. Перед смертью Яан-Пётр видел «тени прошлого» — разговаривал с людьми, которых давно не было в живых…

ЧАСТЬ I

Глава 1

— Эй, Сухая кость, где ты там, черт тебя подери?! — Голос боцмана прорывался сквозь абордажный бой, рассеиваясь в гнетущем прохладном воздухе, пропитанным солью и гнилью, обволакивающим, словно саван. — Где этот чертов плотник?! Тащи сюда заплату!

Я бросился в плотницкую, схватил все, что было для устранения пробоины: просмолённую парусину, доски, мешки с соломой и ринулся на хриплый голос боцмана. Слава Богу, дыра находилась чуть выше ватерлинии, и мы быстро поставили заплату, не прибегая к помощи атакующих.

После длительной погони ранним утром 5 июня 1682 года корабли Лоренса де Граффа, нашего капитана, владельца четырех шхун и одного баркалона, наконец-то смогли настичь вблизи юго-восточного побережья Эспаньолы вооруженный до зубов испанский галеон «Сантиссимо Сакраменто», который мы преследовали от Гаваны, едва тот снялся с ремонта.

О, это был чудесный бой. Я, двадцатитрехлетний, к тому времени уже освобожденный от схваток, мог наблюдать эту картину. Наши корабли зажали испанца в «клещи» так быстро, что он только и успел, что дать несколько выстрелов из пушек. Зато мы грохнули из всех орудий, и галеон тут же были взят на абордаж.

Наш капитан — красавец, аристократ, книголюб и музыкант, стоял на мостике, широко расставив ноги и между управлением кораблями играл на трубе. Да-да, это Лоренс де Графф придумал подавать кораблям команды сигналами этого громкого инструмента, но сейчас он выводил allegro сонаты для одной трубы Джузеппе Торелли. Вообще, капитан часто нас баловал игрой на трубе и скрипке и чтением наизусть любовных стихов Питера Корнелиса Хофта.

Что и говорить, капитан у нас был замечательный. Цинга на наших кораблях была редкой гостьей, а все потому, что капитан требовал от нас пить не просто ром, а бумбо, кок нам готовил замечательный сальмагунди, в то время как другие капитаны частенько кормили своих людей потажем и заготавливал квашенную капусту, хотя за пределы Мексиканского залива и Карибского моря мы не выходили. А во фруктах в тех местах недостатка никогда не было. Вот почему и в зрелом возрасте почти все мои зубы были на месте и выглядели неплохо, хотя я рано пристрастился к трубке, а бумбо заменял мне воду. Впрочем, покривлю душой, если не скажу, что годам к пятидесяти зубы начали меня беспокоить из-за чрезмерного курения и любви к сладкому.

Кроме того, Лоренс де Графф требовал неукоснительного соблюдения Кодекса, который мы разработали сообща и приняли к исполнению на общем собрании, а неисполнение его жестоко карал.

Но я несколько отвлекся. Итак, бой был быстрым и кровопролитным, но он стоил того. Галеон вез жалование для гарнизонов Пуэрто-Рико и Санто-Доминго. Мы поделили огромный куш на Эспаньоле, и я получил двести песо, а чуть позже еще и жалование. Отремонтированный и переименованный в «Ла Франсез» галеон Лоренс де Графф вооружил тридцатью пушками, взял на борт сто пятьдесят флибустьеров, и мы стали очень грозным противником для испанцев.

Не буду докучать вам подробным рассказом о том, как я стал одним из морских разбойников. Скажу лишь, что двумя годами ранее мы с отцом прибыли из родного Саардама в Амстердам, откуда планировали отправиться в Московию плотничать на брянские верфи. Волею судьбы я не без приключений оказался на корабле тогда еще начинающего голландского пирата Лоренса де Граффа, которому как раз нужен был плотник, а отец, как я узнал позже, вернулся домой и продолжил плотничать на верфях Саардама и Амстердама. При первой же возможности я поставил в известность родителей о своем местонахождении, утаив, разумеется, характер своей деятельности. Я был худ, долговяз, и капитан тут же окрестил меня Сухой костью, кличкой, с которой я буду жить долгих десять пиратских лет, разумеется, помня, что меня зовут Яан Муш.

Если вы думаете, что должность плотника на пиратском корабле — должность рядовая, то ошибаетесь. Это капитана корабля можно сменить простым голосованием членов экипажа. А попробуй-ка найти флибустьера, который ответит тебе, что используется для соединения шпангоута со стрингерами или в процессе боя сможет быстро отремонтировать механизм управления кораблем, или расскажет, как спастись от корабельного червя. Черта с два найдешь. Поэтому хороших плотников — а я был таковым — уважали и берегли, освобождая от рукопашных схваток и несения вахты.

Конечно, в критических ситуациях в стычках участвовали все, включая и капитана, но это было скорее исключением из правил. Да и первый год братства, пока не показал свою незаменимость и надежность, я наравне со всеми участвовал в абордажных боях, о чем напоминают шрамы на моем теле. «В драке ты становишься сумасшедшим», — говорили пираты, удивляясь моим неконтролируемым приступам ярости, которые всю оставшуюся жизнь меня преследовали.

Только два человека на корабле — плотник и врач получали, кроме прочего, еще и жалование, но деньги у меня не задерживались. Спиртное, табак и женщины, — вот на что я их тратил, не думая о старости.

— О чем задумался, парень? — хрипловатый голос боцмана оторвал меня от раздумий.

— А что, старик, неужто и ты когда-то, как мы сегодня, так же лихо брал корабли на абордаж? Или только байки травить горазд? — откликнулся я.

— Байки, говоришь? Ха! Я в твои годы уже три раза тонул, два раза висел на рее и знал по именам всех чертей в аду. А теперь… Теперь вот только и могу, что ветер слушать да кости свои считать — не скрипят ли слишком громко.

— Да ладно, ты ещё крепче дуба! Вон сегодня с мачты слез чуть не быстрее меня.

— Потому что я умный стал. В молодости я бы с мачты сиганул, чтобы тебе нос утереть. А теперь слез. Берегу себя. Старость, парень, она не в том, что ноги не держат, а в том, что мозги начинают работать.

— Мозги? У пирата? — Я рассмеялся.

— Именно! В молодости ты думаешь: «Я бессмертен! Море — мой дом!» А с годами понимаешь: море-то оно вечное, а ты так, щепка. Главное не сколько раз ты выстоял в шторм, а с кем ты этот шторм пережил.

— Значит, старость — это когда начинаешь скучать по тем, кого уже нет?

— Нет, сынок. Старость — это когда ты перестаёшь бояться их забыть. Вот и вся разница.

Старость… Странное слово. В молодости оно звучит как заграничная болезнь, против которой нет лекарства, как шторм, который неминуемо налетит на корабль, как старый ржавый якорь, цепляющийся за дно, пока судно не разобьется о скалы. Но ведь это все не про нас! Мы — флибустьеры! Мы живем здесь и сейчас, под бескрайним небесным куполом, соленый ветер в волосах, палящее солнце на спине. Какая старость, когда впереди весь океан?

Думать о будущем, когда настоящее так полно жизни, это… как строить дом на песке. Зачем? Сегодня мы отыщем сундук с сокровищами, завтра завоюем новый корабль, послезавтра прославимся на всех семи морях! Старость — она для тех, кто сидит в пыльных тавернах, рассказывая байки о былых временах, для тех, кто уже ничего не может, кроме как вспоминать. Мы же творцы своей судьбы, герои своих баллад!

Так я тогда думал.

За десять лет пиратства под руководством Лоренса де Граффа мы совершили много славных дел. После захвата испанского галеона капитан получил каперство от губернатора Эспаньолы, которое развязало нам руки. Самый большой куш мы отхватили, когда, объединившись с капитаном Ван Хоорном, нашим земляком, захватили мексиканский портовый город Веракрус. Мы получили за испанских заложников выкуп в полтора миллиона пиастров. Поговаривали, что таким кушем еще никто не владел. «Бери всё и не отдавай ничего!» этому учил нас капитан.

В ноябре 1689 года у западных берегов Эспаньолы мы разбили свой корабль, преследуя испанский барк, и мне понадобились доски. К счастью, на острове было достаточно антильского дуба, и благодаря помощи губернатора мы заготовили необходимый материал.

Видимо в это время я и подхватил «лихорадку джунглей». Меня бил озноб, голова раскалывалась, мышцы сводило до того, что терпеть не было сил, а желудок выворачивало наизнанку. Капитану пришлось оставить меня на острове, где меня лечили в карантинном бараке с «Желтым Джеком» на крыше. Через несколько дней боли как рукой сняло, но слабость сохранялась несколько недель, а последствия болезни преследовали меня всю оставшуюся жизнь. Периодические тики, мышечные спазмы и позднее боли в суставах, заставившие впоследствии приобщиться к трости, — вот спутники моей дальнейшей жизни.

В конце концов Лоренс де Графф отказался от моих услуг, и я с выходным пособием отбыл домой, куда меня давно звали родители. Тем не менее, я остался капитану и всему пиратскому обществу благодарен. Кроме того, что развил свои плотницкие навыки, я научился абордажному бою, стрельбе из пушек, навигации и еще много чему практичному, а общаясь с интернациональной командой, более-менее овладел французским и английским языками, а также закрепил немецкий, которому обучала меня моя матушка.

Глава 2

В Амстердаме, что находится в трех милях от Саардама, я купил в лавке португальского еврея одежду: мешковатые штаны до колен, рубашку с небольшим воротником, короткую куртку с пуговицами в два ряда и плоскую кепку с лакированным козырьком. Свои ноги я украсил гетрами и замечательными туфлями с пряжками. Закупив подарки, весной 1690 года я смог обнять отца и матушку в своем любезном Саардаме.

За прошедшие десять лет в родительской жизни ничего не изменилось: тот же небольшой деревянный дом с двумя комнатами, разделёнными на тёплую и холодную зоны. Стены не были строго вертикальными — для их строительства отец использовал доски от списанных кораблей. В тёплой комнате очаг, украшенный голландскими изразцами, и картина на стене с изображением пищевого изобилия. Рядом с очагом располагался стол для приготовления еды. В холодной комнате была спальня — небольшая ниша-шкаф, где можно было спать только полусидя (так считалось полезным для здоровья). В этой же комнате в детстве меня обучала матушка, и обучение ограничивалось чтением, изучением немецкого языка, письмом, началами арифметики и уроками Слова Божия в протестантском изложении, то есть тем, в чем она сама разбиралась. Между матушкиным обучением я переболел всеми возможными детскими болезнями, и доктора лечили меня каломелью.

Ко времени моего возвращения Саардам был наводнен иностранцами, работающими на верфях, многочисленных лесопилках, распускающих бревна на доски для нужд кораблестроения, коммерсантами и другими людьми, исповедующими разные религии и течения.

Отец с матерью были также как и я высокого роста, и я, примерив свою старую одежду, очень удивился, когда обнаружил, что вырос из нее как минимум на три дюйма, хотя остался таким же узкоплечим и «сухокостным». Да и небольшой размер ступни не изменился.

Я гулял по родной деревне и удивлялся происшедшим изменениям. За время моего отсутствия местечко стало судостроительным центром Нидерландов, где на пятидесяти верфях трудились плотники многих стран, привлеченные возможностью стабильного заработка. Но я заглянул лишь на одну — ту, на которой когда-то мы трудились с отцом — верфь Линста Рогге.

Подходя к ней я увидел в подплывающей к берегу лодке молодого такого же долговязого, как и я, мужчину, одетого как плотник, — в белые холщевые штаны и красную куртку. На его голове красовалась черная лакированная шляпа. Парень орал во всю глотку знакомую песню:

«Весёлый город Саардам», —

Все плотники твердят.

Трудился плотник, как Адам,

Когда чинил фрегат.

Готов фрегат, фрегат обшит,

Наш плотник в радости поёт,

Наш плотник в погребок спешит,

Его друзей компания ждет!»

— Держи руку, Геррил, — крикнул я и вытянул из лодки друга детства Геррила Кисса, с которым играл в жестокие по отношению к животным игры: в «Гусиную охоту», в «Подстриги птичку» и в «Растягивание гуся». Дети зачастую жестоки, впрочем, вы это знаете не хуже меня. Мы обнялись и расцеловались. Подходило время обеда, и я пригласил приятеля в кабачок «Три лебедя» на Дамбе Заан, где мы заказали обед и по пинте пива.

— С момента твоей пропажи я работаю с твоим отцом, — продолжил разговор Герилл не давая открыть мне рот, — и недалек тот день, когда я, как и Клаас Муш, стану мастером и войду в гильдию ремесленников. Чем ты планируешь заняться? Снова уедешь или останешься с родителями? Твой отец часто болеет и было бы неплохо, если бы ты работал с нами. А как у тебя с женщинами? Я познакомлю тебя с такой красоткой. Вон смотри, — приятель ткнул пальцем в разносчицу, — залюбуешься.

Я и вправду залюбовался и, расставшись до вечера с Геррилом, продолжил прогулку, радуясь происшедшим в лучшую сторону изменениям. Сотни ветряных мельниц пилили древесину из Скандинавии, Прибалтики и Германии для судостроения и производства бумаги. Помимо лесопильных, работали и другие мельницы: крупяные, бумажные, маслобойные, табачные, мельницы для специй и сукновальные.

На следующий день я продолжил знакомство с новой для меня родной деревней. Самым примечательным в этот день было то, что я стал свидетелем перетаскивания корабля с помощью блоков через Овертоом — волок в виде узкой улочки у западной оконечности дамбы Хогендам и затем спуска судна в реку Форзаан. Я умудрился даже поучаствовать в процессе, давая, как мне казалось, профессиональные указания, но был с позором изгнан рабочим, подивившимся моей загорелой физиономии.

Через несколько дней я приступил к работе в артели отца. В прибрежных городах, таких как наш, строились в основном купеческие и китобойные суда. Большие и военные корабли создавались в Амстердаме, где плотникам платили заметно больше, и спустя два года нам с отцом представилась возможность начать работу на амстердамских верфях.

Работа была тяжёлой и требовала физического труда. Мы занимались обработкой древесины, созданием деталей кораблей с соблюдением точности в измерениях. Рабочий день начинался до рассвета и заканчивался после заката. Я не только осваивал практические навыки, но и изучал корабельную архитектуру и черчение планов и очень в этом преуспел.

И вот однажды весной 1695 года, когда мы приехали повидаться с матерью, мой приятель Герилл заявил, что собирается с другими корабельными мастерами в Московию, где молодой царь строит грандиозный флот и на деньги не скупится. Получив благословение родителей и «государево жалованье на подъём» через полтора месяца я с еще пятью плотниками добрался до Москвы, откуда меня с Гериллом направили на верфь села Преображенское, где строили галеры по голландскому образцу, доставленному ранее в разобранном виде и собранному сопровождающим ее голландским мастером. Остальных плотников, приехавших с нами, раскидали по другим верфям.

На верфи день и ночь (поговаривали что царь, которого я видел однажды издалека, торопит) работали иностранные корабельные мастера, русские плотники из Вологды и Нижнего Новгорода, солдаты Преображенского и Семёновского полков, величаемые Петром «шхипманами». И я понемногу начал постигать этот сложнейший русский язык.

— Эй, немчура, — хохотали русские, — скажи «здравствуйте».

Мы говорили, они смеялись. Ну не могли мы, голландцы, выговорить столько согласных подряд. И комбинация букв д-н-й оказалась не такой непростой для голландского языка. Зато мы быстро освоили русский мат, без которого не обходилась ни одна работа, хотя некоторые слова и имели двойной смысл, а выражения — противоречия.

Московиты пили воду, ели овсяную кашу, хлеб, по праздникам немного рыбы или молока, если это не пост, но мясо очень редко. Нас кормили тем же, но мясо и рыбу мы ели чаще. Зато мы страдали от отсутствия табака, запрещенного к употреблению в Московии, и были вынуждены покупать контрабандный. Но труднее всего было без кофе, к которому мы привыкли и без которого не мыслили своего существования. Но человек ко всему привыкает — такова его природа. И мы перешли на мед, который наряду с другими напитками подавили в кабаках. И хлебное вино с пивом в них не переводилось.

Через несколько месяцев наблюдений за этими русскими я сделал вывод, что это в своем большинстве недалекие, ленивые, не в меру пьющие, с отсутствием чувства собственного достоинства скоты, срывающие шапки со своих голов и гнущие спину при встрече с самым маленьким начальником. Мне ничуть не было их жаль, и я старался как можно меньше с ними общаться.

5 марта 7205 (1697) года мы с несколькими земляками решили отпраздновать мой тридцать восьмой день рождения. Был вторник, и мы смогли попасть в кабак только по окончании рабочего дня. На родине любой праздник был поводом для знатной выпивки, и мы, не нарушая традиции, пили водку вперемешку с пивом. Конечно, пивом это пойло назвать было кощунственно, но, как говорят у нас, «за неимением кухарки живем с дворником».

Напротив нас за столом гуляли солдаты Семеновского полка в своих голубых мундирах, то и дело вскакивая и крича здравицы царю. Один, совсем молоденький, сидевший ко мне лицом и быстро опьяневший, периодически смотрел на меня и смеялся. Этот малолетний сопляк издевался надо мной, и я не смог этого стерпеть. Я дернулся к нему, лицо мое скривила судорога, голова затряслась, руки задрожали, и я запустил в эту мерзкую смеющуюся рожу кружкой.

— Waar lach je naar, idioot? — крикнул ему через стол…

Очнулся я в какой-то маленькой темной каменной комнате с окошком под потолком и кучей сена в углу. Обмотанная чем-то голова моя раскалывалась, тело ломила, во рту было сухо. Меня бил озноб, и одежда моя была изодрана. Обуви же вообще не было: ни на ногах, ни в комнате. Вода из кувшина более-менее привела меня в чувство, но решить, что делать дальше я не успел.

Дверь распахнулась, и какой-то дубоподобный человек, крепко взяв меня за руку, вывел из комнаты.

— Куда ты меня тащишь?! — крикнул я, но мой страж был молчалив и решителен. Мы прошли едва освещенными каменными коридорами, и человек втолкнул меня в комнату, такую же, в которой я очнулся, но со столом и стулом. На столе стояла еда и кружка с белой шапкой пива. У окна спиной ко входу стоял мужчина, который при моем входе повернулся ко мне лицом и без приветствия заговорил на голландском языке:

— Садитесь, ешьте и внимательно слушайте. Мне очень жаль, но вы попали в сложную ситуацию. Вы знаете, как царь Московии относится к своим солдатам. Это его дети. Он создал полки «с нуля» из преданных ему людей, и за каждого из них он порвет глотки кому угодно.

Я ел и пытался понять, к чему клонит этот очень высокий, вероятно, сорокалетний прекрасно одетый господин с красивой наружностью.

— Вы нанесли солдату непоправимое увечье, лишив его глаза, — продолжил мой собеседник, — и по законам Московии, а что еще хуже, по царскому личному закону вам полагается пожизненное заточение в Сибири. А беря во внимание ваше флибустьерское прошлое — вас скорее всего казнят. Здесь не Европа, и навряд ли вам кто-то сможет помочь.

«Бедные мои родители», — думал я, проклиная свой приезд в эту дикую, варварскую страну. «Навряд ли теперь вас увижу». Я был удручен и понимал, что кроме этого человека мне никто не поможет, раз именно он завел этот разговор.

— Что же мне предпринять, meneer?

— Если вы готовы довериться мне и выполнять все мои указания и указания моих людей, то я вас спасу. Прошу не беспокоиться — указания не будут выходить за рамки закона: ни местного, ни морального. В вас осталось что-нибудь морального?

Я сердечно подтвердил, что морального во мне еще много, что я люблю нашего господа Бога и своих родителей и готов на все, чтобы загладить перед ними свои грехи.

— Вас будут учить быть meneer, — сказал человек в конце разговора. — Вы обязаны будете им стать и забыть о своем прошлом и своих диких повадках. Вы будете прилежным и воспитанным и не разочаруете меня и своих родителей. Иначе — смерть. Я понимающе кивнул.

Мне завязали глаза. Посадили, как мне показалось, в крытую повозку и куда-то повезли. Ехали поторапливаясь, и к ночи закончили путь.

Глава 3

Так я оказался в Переславле-Залесском, что к норд-осту от столицы Московии — крупном торгово-промышленном центре, городе-крепости с двенадцатью башнями на валу.

Поселили меня в большом деревянном доме, окруженном высоким забором, расположенном внутри вала, где проживали богатые люди и духовенство и крепко-накрепко приказали за пределы двора не выходить. Портной снял с меня мерки, и уже скоро я щеголял в новой одежде и прекрасных мягких туфлях.

Как я уже говорил, дом был большой, одноэтажный, с несколькими комнатами и библиотекой, к которой я сразу проявил интерес. Мое любопытство также вызвал огромный глобус, стоящий на полу, и я с удовольствием рассматривал те места, в которых побывал: здесь я жил с родителями, здесь работал с отцом, здесь бороздил флибустьером морские просторы. И хоть я был зрелым человеком, много повидавшем на своем веку, но откуда-то взявшаяся сентиментальность пробилась слезой. Кроме глобуса в библиотеке находился огромный стол, на котором громоздились фортификационные сооружения на фоне карты местности и искусно вырезанные солдатики, но он заинтересовал меня лишь как произведение искусства.

Недалеко от моего дома стоял дом прислуги, русская баня, к которой я никак не мог привыкнуть и хозяйственные постройки. Несколько дней я по мере необходимости общался только по-русски со своими работниками, но из них, примитивных, трудно было вытянуть то, что бы расширило мои знания о цели пребывания. Я болтался по огромному саду и наслаждался безделием.

И как же я обрадовался, когда ко мне по-голландски обратился мужчина, как мне показалось, лет на десять-двенадцать старше меня, с круглым лицом, с аккуратной бородой и усами, представившийся моим земляком Францем Тиммерманом и заявивший, что будет обучать меня геометрии фортификации, астрономии, географии, античности, а также русскому языку, танцам и приятным манерам. Кроме того, я должен буду хорошо разбираться в православии, устройстве Московии, ее экономике и торговле и еще много в чем.

Науки Тиммерман преподавал мне с точки зрения практических приемов на родном для лучшего усвоения мне языке. Так я познакомился с римскими и греческими богами, узнал о Пифагоре и созвездиях, о сооружении различных военных укреплений, о приёмах атаки и обороны фортификационных построек, для чего и предназначался стол, который вначале я не воспринял всерьез. С детства любознательный, я с легкостью постигал науки и, как говорят русские, «мотал на ус». А книги о путешествиях и далеких странах я читал с особым удовольствием.

Хуже всего мне давались танцы с моим исполинским ростом и небольшим размером ноги, но пришлось терпеть, и не только мне, но и учителю, ноги которого я безбожно топтал.

Тиммерман заставлял меня писать письма богам и античным ученым на русском языке. У меня получались «интернациональные» письма, состоящие из русских, голландских и немецких слов вперемешку.

Кормили меня прекрасно, я быстро освоил местоположение ножа и вилки. В хорошем пиве, а главное, в табаке недостатка тоже не было.

О родине мы подолгу говорили по-русски, вспоминая чаще всего Амстердам, где мы с отцом несколько лет работали на верфи. Ох уж этот русский язык — он был настолько сложен, что оставшуюся жизнь я говорил, путая падежи и коверкая слова. К тому же и сам Тиммерман был не лучшим русофилом.

— Мы сегодня идти в озеро? — интересовался я.

— Мы сегодня пойти на озеро? — поправлял меня учитель.

И тогда мы шли купаться в Плещеевом озере и ходили по нему под парусом на боте, но перед выходом из дома я переодевался в простую одежду и нацеплял на себя обширную бороду.

И даже из разговоров с Тиммерманом я так и не смог понять своего предназначения. Было похоже, что он тоже об этом не знал, но заставил меня отрастить щегольские усики.

В учении прошло больше года. Я радовал своими познаниями учителя, тот, видимо, тем же радовал своего заказчика, спасшего меня от виселицы, и последний, устроив мне однажды экзамен, в основном остался доволен. Он лишь морщился от моего произношения и с напряженным лицом пытался разобрать мои «интернациональные» каракули.

В середине июня 7206 (1698) года мне объявили, что обучение мое закончено, и мы с заказчиком направляемся в Нидерланды, где в ближайшее время решится моя судьба.

До родины мы добрались быстро и с комфортом, где меня поселили в Саардаме, в хорошем доме, строго-настрого запретив выходить за его пределы. Я даже не смог навестить родителей, живя затворником и ожидая встречи с человеком, от которого, как мне сказали, зависит мое будущее.

Наконец меня отвели на встречу с ним. Передо мной стоял высокий, прекрасно одетый господин лет шестидесяти в длинном темном парике, с вытянутым лицом и выразительными губами, с глазами навыкат и такой же, как у меня, ямочкой на подбородке.

— Как вы относитесь к русским? — в лоб спросил он меня на голландском.

Я молчал, страшась сказать, что думаю. Видимо поняв это, собеседник предложил говорить правду, никого и ничего не боясь.

— Я считаю их ни на что не годными забитыми и упрямыми скотами.

— Так и есть! — воскликнул мой собеседник. — И самый большой упрямец — их царь! Вы на него внешне похожи, не находите?

— Я видел его только раз и то издалека.

— Это не страшно. Мы сможем заткнуть рты несогласным. Наша божественная миссия — превратить Московию в европейское государство с предсказуемым руководством.

Во время разговора человек внимательно наблюдал за мной, разглядывая со всех сторон. Видимо, его интересовала моя реакция на речь, и я старался следить за своей мимикой и выглядеть нейтрально.

— Хорошо, что вы не эмоциональны, — продолжил мужчина. — Эмоции мешают думать. Они не являются врагами разума, но создают мощный визуальный шум. Гнев сужает фокус до точки угрозы, страх парализует принятие решений, а эйфория заставляет недооценивать риски. Когда мы находимся под влиянием сильных чувств, наш умственный ресурс истощается. Мы перестаем видеть нюансы, склонны к черно-белому мышлению и совершаем импульсивные ошибки, о которых потом жалеем… Вам интересно?

— Продолжайте, продолжайте…, — встрепенулся я.

— Ключ к сохранению ясности ума не в подавлении эмоций, а в их паузе. Даже десять секунд тишины перед ответом позволяют нервной системе успокоиться и вернуть контроль. Умение замедлиться в моменте напряжения — не слабость, а профессиональный навык. Покажите себе немного сострадания, сделайте вдох и спросите: «Что я хочу решить прямо сейчас?», а не «Как мне отреагировать?». Только так эмоции перестают быть тормозом и становятся топливом для осмысленных действий.

Это был лучший урок, который кто-либо мне когда-либо преподавал. И я пытался следовать ему всю оставшуюся жизнь, хотя, честно говоря, у меня не очень-то получалось. Я любовался этим человеком. Я хотел общаться с ним вечно, подражать ему, жить рядом с ним и дышать одним воздухом. Видимо, я выглядел смешным, и собеседник, улыбнувшись, порекомендовал мне быть менее впечатлительным.

— Мы, властители Европы, — голос собеседника зазвучал торжественно, — готовы возложить на вас историческую миссию — быть орудием в руках господа Бога и привести дикарей-московитов в лоно протестантской церкви и европейской семьи. Разумеется, совместно с разделяющими наши ценности людьми на службе московского царя. Нам нужна сильная, но управляемая Московия. Мы долго готовили вас к этой миссии. Вы должны заменить на троне царя московитов.

По моему лицу прошла судорога, а в воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь далеким скрипом двери и биением собственного сердца, которое вдруг стало двигаться слишком громко, отдаваясь в висках.

Я медленно поднял голову. Лицо собеседника было непроницаемым. Слова «царь» и «трон» звучали в ушах так же чужеродно, как если бы мне предложили управлять погодой или заставить деревья расти вверх ногами. Я привык к тому, что моя власть ограничивается размером доски, качеством клея и точностью угольника. Здесь же требовалось решать судьбы тысяч людей, чьих имен я не знал, чьи лица видел лишь мельком.

Первым импульсом было отмахнуться. «Я не умею править»! хотелось крикнуть, но голос застрял в горле. Вместо этого я инстинктивно сжал пальцы в кулаки, проверяя их твердость. Эти руки знали вес топора, чувствовали зерно дерева, умели соединять детали так, что швы становились невидимыми. Но как скрепить города и уезды? Как выровнять кривые линии судеб, если нет ровного стола? Я не был государем по крови или образованию. Я был тем, кто делает новое и чинит сломанное. И теперь придется чинить само государство.

Видя мой испуг и сомнение, собеседник заявил, что внешне я похож на царя московитов, напомнил, что я уже не тот плотник, что был раньше, а образованный человек и meneer, о чем я должен постоянно помнить, и поэтому, имея опытных советников, вполне справлюсь со всеми задачами. Остаток сегодняшнего дня он порекомендовал посвятить обдумыванию своего нового положения, пообещав, что завтра меня познакомят с теми, кто составит мой ближний круг, кто будет направлять мои усилия и оберегать от врагов.

— Любые попытки мешать вам в проведении реформ, — сказал господин на прощание, — должны караться самым жестоким образом. Московиты к этому привыкли. Никакими разговорами их не вразумить. Только железный кулак и топор. Топор и кулак! И уже совсем по-дружески добавил: — Удачи, Ваше Величество.

— Могу я узнать имя человека, с которым общался? — поинтересовался я.

— Я Председатель Тайного государственного совета Дании Ульрик Фредерик Гюлленлёве, — торжественно объявил себя вельможа и вышел.

Сложно описать то, что творилось в моей голове остаток дня и ночь. В конце концов, выкурив дюжину трубок, я решил положиться на нашего господа Бога и голландскую geluk.

Следующим утром мне представили двух человек, одним из которых оказался мой спаситель. Другим же был высокий мужчина лет двадцати пяти с темными вьющимися на концах волосами с челкой и чистым лицом, в европейском платье и высоких красного цвета сапогах.

— Здравствуйте, Ваше Величество, — поздоровался по-русски спаситель и отвесил мне поклон. Его спутник поклонился молча, коснувшись головой земли.

— Мое имя Франц Лефорт, — продолжил спаситель. Я генерал-адмирал Русского царства, ваш лучший друг и советчик. Вы называете меня Францем и говорите мне «ты». Этот мужчина — ваш ближний с детства человек Александр Меншиков, вы называете его Алексашка, а он вас — mein Herz, вы неразлучны и, разумеется, оба на «ты». Я рад, что вы вновь приняли правильное решение и впереди у нас много работы. Но прежде я обязан ввести вас в курс дела. Разговор будет долгим. Прошу Ваше Величество приложить максимум усилий к запоминанию информации.

Я сел, пригласив к тому же гостей, и приготовился слушать.

— Ваш прадед Федор Романов, он же священник Филарет — начал Лефорт, — находясь в плену у поляков выторговал у Европы будущее самодержавие, то есть политическую и религиозную независимость Московии в обмен на замену испорченного русского вероучения на правильное католическое. Католики же в 1613 году помогли Филарету посадить на трон его сына и вашего деда Михаила Романова с помощью казацких атаманов, потребовавших простой и грубой силой у Земского собора выбрать угодного им царя. Грубая сила всегда была мерилом справедливости в Московии.

Мне становилось интересно, и я пересел ближе к рассказчику, чтобы не пропустить ни слова.

— Ваше Величество, если вам что-то будет непонятно, прошу сразу же, не стесняясь меня останавливать. Итак, с Вашего разрешения я продолжу. Ваш прадед Филарет, будучи патриархом и реально правящий страной до самой смерти в 1633 году, сделал немало из обещанного нам, и государство начало постепенно перехватывать механизмы управления церковью. Его дело продолжил ваш отец Алексей Михайлович, проведя в середине этого века церковную реформу, расколовшую Русскую православную церковь. Это была наша хоть и промежуточная, но победа. Пока все понятно, Ваше Величество?

— Понятно, — отозвался я. — Прошу продолжить.

— Вот мы и дошли до настоящего времени. Петр Романов, которого вы заменили и с которым я знаком уже десять лет, был подвержен сильному влиянию своей матери Натальи Нарышкиной и всего ее клана, а также русофила патриарха Иоакима и думного дьяка Никиты Зотова — его учителя и подъячего Приказа Большой казны. Петр и слышать не хотел о переходе в лоно протестантской церкви, а своей ближайшей внешнеполитической целью ставил выход к Азовскому и Черному морям и освобождение Царьграда от турок. Мы с генералом и контр-адмиралом Патриком Гордоном, нашим другом, организовали Великое посольство с той лишь целью, чтобы убедить Петра в преимуществах протестантизма, преобладающего в самых развитых государствах. Он своими глазами увидел это преимущество, смог его потрогать, поучаствовать, с ним общались сильные мира сего, но цели своей мы так и не достигли. Предвидя такое развитие событий, мы и начали готовить Вас к высокой миссии, и, как видите, не напрасно.

Лефорт замолчал, чтобы перевести дух, и предложил выпить пива, что мы с удовольствием и сделали, после чего я попросил собеседника рассказать мне о Петре все, что он знает от момента рождения и до настоящего времени, о его деятельности, страстях и страхах, о сильных сторонах и слабостях.

О «пестроте» характера Петра Лефорт рассказал подробно, со знанием дела, а я ловил себя на мысли, что мы с царем чем-то похожи, хоть я и был на тринадцать лет старше и опытнее его: мы оба были высокого роста, любознательны, просты в быту, любили выпить и покурить трубку, он также не увлекался ни музыкой, ни театром и у нас обоих случались припадки и нервные тики.

Но различия между нами тоже были, причем не столько количественные, сколько качественные: тот был ярым православным христианином, почти наизусть знал Библию и даже пел на клиросе, в отчизне носил русскую одежду и посещал церковь. Понятно, почему Петр отказался от смены веры.

Лефорт закончил, и я задал вопрос, более всего меня интересующий:

— Что стало с Петром, господин Лефорт?

— О, вас не должно это беспокоить, Ваше Величество, — отозвался генерал-адмирал. И моментально добавил: — Этот человек больше никогда не сможет помешать нашему делу, так же, как и недружественные нам люди, прибывшие с ним.

— И что же далее? — живо поинтересовался я.

Лефорт прошелся по комнате, как будто что-то обдумывая, по-дружески положил руку на мое плечо и вкрадчиво заговорил:

— Все попытки Петра заключить союз против Турции оказались безуспешными — никто не хочет войны с тем, кто не представляет опасности. Да и нам пора заключить с турками мирный договор и переключиться на выход к Балтийскому морю, открывающему огромные возможности к развитию государства, ибо без контроля балтийских портов Россия останется изолированной и не сможет конкурировать с западными странами.

Лефорт расположился в кресле и уверенно продолжил:

— Ныне в Европе есть опасность пострашнее османской. Карл ХII — король Швеции угрожает спокойствию Европы и нашему развитию. Если мы не пойдем на шведов сейчас, когда они ослаблены внутренними проблемами, то через пять-десять лет нам придется бороться с империей, которая будет сильнее, чем сегодня. Кроме того, губернатор Риги Дальберг, высокомерный и дерзкий, в весьма грубой форме не позволил Петру осмотреть шведскую крепость, а это прямое оскорбление Вам, Ваше Величество. К нам готовы присоединиться Дания, Саксония, Нидерланды и, возможно, Польша, с которой мы скоро проведем переговоры.

— Ну что же, — подвел я итог, — значит, нам необходимо как можно скорее закончить с османами и подготовиться к войне с Карлом.

— Совершенно верно, Ваше Величество, — поддакнул Лефорт, — но сначала мы, как и было запланировано, нанесем визит Папе Римскому. Сегодня восемнадцатое июля. Через три дня мы отправляемся в Ватикан.

Но увидеться с Иннокентием ХII и получить от него благословление мне не удалось. Двадцатого июля из Москвы пришла новость о бунте стрельцов, и мы малым числом с охраной поспешили в Москву, предварительно отдав распоряжение на доставку в Россию нанятых мастеровых и закупленного оружия, приборов и инструмента.

В первые три дня мы гнали, не останавливаясь на ночлег и преодолели около трехсот верст. Только на четвертые сутки, двадцать третьего июля, была сделана первая остановка с ночевкой. За Краковом я получил известие от Ромодановского, что бунт подавлен, после чего продолжил путь домой с обычной скоростью.

В пути поступило приглашение от курфюрста Саксонии и одновременно короля Польши и Речи Посполитой Августа II Сильного, и тридцатого июля в городе Рава-Русская мы встретились и провели вместе три незабываемых дня.

Мы оказались очень похожи — оба любители попоек, веселья и грубых шуток. С ним мне не нужно было скрывать свое нутро, и я вел себя раскованно и очень удивил короля, когда так же играючи, как и он, со своим не богатырским внешним видом гнул пальцами монеты. Я откровенно смеялся, слушая завораживающие истории о его амурных подвигах и не отставал в своих фантазиях. Мы очень понравились друг другу и в знак полного взаимопонимания обменялись одеждой и шпагами. Да, чуть не забыл — в целом нами была одобрена идея русско-саксонского анти-шведского союза. Кроме того, мой друг выделил мне для охраны сотню польских гусар.

В девять часов вечера 25 августа 7206 (1698) года мы прибыли в Преображенский дворец.

ЧАСТЬ 2

С другими европейскими народами можно

достигать цели человеколюбивыми способами,

а с русскими — не так… Я имею дело не с людьми,

а с животными, которых хочу переделать в людей.

Петр I

Глава 1

До утра я ничего предпринимать не планировал, и мы с Меншиковым напились. Он рассказывал, как до знакомства с Лефортом торговал «пирогами», как в далеком 7195 (1687) году нас познакомил Лефорт, у которого он служил, как сначала был моим денщиком, пробовал мою пищу и проводил ночи у моей кровати, как составлял мне компанию на войне и в делах мирных, почему стал пользоваться моим особым расположением и как мало-помалу мы стали друзьями. Тут же он мне рассказал про Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор, чем привел меня в полнейший восторг.

Мне все больше нравился этот веселый балагур с лукавинкой в глазах и отличной памятью.

— А Лефорт-то сволочь! — внезапно выпалил я, только что осознав, как ловко он поймал меня в сети в кабаке, подставив солдата-семеновца.

— Еще какая, mein Herz, — встрепенулся Алексашка. — Бывало, говорю ему: «Ваше превосходительство, не нервируйте вы государя, дайте ему самому решить». А он мне: «Молчи холоп!». Сволочь. Обидно.

И еще много чего интересного о себе и ближнем окружении я узнал от Меншикова в эту ночь. Алексашка дал характеристики каждому из них и мало того, показывал в лицах, отчего я долго хохотал. В конце концов, сон сморил нас, и мы уснули, едва добравшись до кроватей.

Следующим утром ко мне с докладом явился князь Ромодановский, которого я оставил наместником.

— Min herr Kenih, — встал я навстречу высокому тучному человеку с огромной бородой и влажными выпученными глазами, сделав счастливое лицо и готовый для объятий. Тот и ухом не повел, увидев незнакомого человека.

Мы обнялись, как старые знакомые и трижды расцеловались — уроки Меншикова не прошли даром.

— А доложи-ка мне, князь-кесарь, — начал накручивать я себя, увидев напомаженную оливковым маслом бороду, — как ты выполнил мой наказ на случай бунта.

— В отсутствие Вашего Величества, — начал доклад Ромодановский, — когда Вы пребывали с Великим посольством в Европе, в Москве и стрелецких полках начались волнения. Полки, выведенные из Москвы и отправленные на службу к польской границе, возмутились, поверив слухам о смерти Вашего Величества и невозвращении в Москву и получив письма от царевны Софьи. Около двух тысяч двухсот стрельцов двинулись к Москве с целью устроить бунт и возвести царевну Софью на престол. Я, исполняя Ваши указания и пользуясь доверенными мне полномочиями, немедленно принял меры. Против бунтовщиков были направлены верные Вашему Величеству полки под командованием генерала Гордона и боярина Шеина. Встретив стрельцов у Воскресенского монастыря, правительственные войска после нескольких пушечных залпов рассеяли мятежников. Большинство бунтовщиков были схвачены и доставлены в Москву для следствия.

Во время доклада Меншиков смотрел то на докладчика, то на меня и усмехался.

— По Вашему указанию, — уверенно продолжил князь, — был произведён розыск и следствие в Преображенском приказе. Стрельцов подвергли допросам и пыткам, чтобы выявить зачинщиков и связи с царевной Софьей. Многие из них проявили упорство, но часть призналась в получении писем от царевны и в намерении возвести её на трон. В результате розыска были установлены виновные и более тысячи стрельцов были казнены, а их тела и головы выставлены на обозрение для устрашения. Бунт подавлен, крамола искоренена, порядок в столице и государстве восстановлен.

— Не так было тебе говорено Лефортом на загородном дворе в сенях перед отъездом в посольство, — продолжал я себя накручивать, а Алексашка кивнул. — Что, остальная тысяча оказалась невинной? Почему без меня казнил зачинщиков? Не узнаю я тебя, Федор Юрьевич. И добавил: — Алексашка, тащи-ка ножницы.

И я обрезал Ромодановскому его поповскую бороду, сунул бережно ему в карман чтобы «ее в гроб положить, если перед Богом стыдно будет». Так и сказал и приказал возобновить дознание. Этот напыщенный индюк только хлопал глазами.

— «Я желаю преобразить светских козлов, то есть граждан, и духовенство, то есть монахов и попов. Первых, чтобы они без бород походили в добре на европейцев, а других, чтоб они, хотя с бородами, в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал и слыхал я учащих в Нидерландах пасторов», — сказал я князю на прощание.

В дальнейшем я научился без труда вызывать у себя гнев. Я должен был стать грозным царем. «Только кулак и топор, топор и кулак» — я помнил слова моего саардамовского собеседника Гюлленлёве и всегда им следовал. Остаток дня по совету Меншикова я посвятил обучению верховой езде, хотя и побаивался лошадей. Позже мы с кобылой Лизеттой подружились, и она долго и верно служила мне.

Несколько раз ко мне пытались пробиться «жена» с «сыном», но я их не принимал. Она мне до того надоела, что 23 сентября уже 7207 (1698) года Евдокию Лопухину насильно постригли в Суздальско-Покровском монастыре под именем старицы Елены, а ребенком занялись дядьки под опекой сестры Петра — царевны Натальи Алексеевны.

Верный пес Романовых Ромодановский, начавший службу еще при Алексее Михайловиче, установил в Преображенском восемнадцать пыточных изб и начались допросы оставшихся в живых стрельцов. Били плетьми, вздергивали на дыбе, ломали пальцы и мучали раскаленным железом не только самих стрельцов, но и их жен и детей. Я лично подверг допросу «с пристрастием» свою «сестру» царевну Софью, но она лишь пучила на меня глаза, что-то визгливо орала, ни в чем не признавалась, и я сослал ее в монастырь на веки вечные.

Кулак и топор. Не дожидаясь окончания следствия, я лично под хохот Меншикова казнил нескольким фанатиков, кричавших на дыбе о подмене царя, головы которых мы надели на позорные колья на прилегающей к казармам возвышенной площади. Перед казнью они молили о священнике, но я этим скотам такой привилегии не дал, а ходатайством Патриарха подтерся.

К концу сентября 7207 (1698) года дознание было закончено, и тридцатого я устроил для народа зрелище, а своих ближних повязал кровью. Двести стрельцов повезли из Преображенского в телегах, увитых черными лентами и запряженными вороными конями до Покровских ворот; в каждую телегу я посадил по два держащих в руках зажженные свечи стрельца; за телегами бежали их матери, жены и дети со страшными криками.

У Покровских ворот осужденным зачитали подписанную мной сказку: «В распросе и с пыток все сказали, что было придтить к Москве, и на Москве, учиня бунт, бояр побить и Немецкую слободу разорить, и немцев побить, и чернь возмутить, всеми четыре полки ведали и умышляли. И за то ваше воровство указал великий государь казнить смертию». И осуждённых развезли вершить приговор на указные места.

Я снова рубил головы и заставил на виду у иноземных послов делать то же самое свое ближайшее окружение. И никто из русаков не пикнул: и высокомерный себялюбец генерал-адмирал и сенатор Федор Апраксин, и масон и чернокнижник, внук потомка шотландских королей Яков Брюс, родившийся уже в России, и взяточник-рюрикович генерал и сенатор Яков Долгоруков, и хитрый и бессовестный дипломат Петр Толстой — все они рубили головы, укрепляя за мной право на жизнь и смерть, оспариваемое мятежниками. Пьяница и любитель забав князь Борис Голицын неудачным ударом чуть не разрубил преступника пополам, но подскочивший Меншиков, ловко действуя топором, поспешил отрубить несчастному голову.

И только Лефорт отказался рубить головы, призывая к милости и утверждая, что в его Отечестве такое не принято. Этот швейцарец начинал меня злить.

Казни продолжались весь октябрь и часть ноября. Всего было казнено около тысячи стрельцов, около шестисот были биты кнутом, клеймёны и сосланы. Трупы трёх стрельцов, повешенных у окон кельи царевны Софьи, держали в руках челобитные, «а в тех челобитных написано было против их повинки». Порядка пятисот несовершеннолетних стрелецких сыновей, которых от казни спас юный возраст, были изуродованы. Люди Ромодановского отрезали им носы и уши, после чего бунтарей отправили в ссылку. Пять месяцев трупы казнённых стрельцов не убирались с мест казни. Женам и детям бунтовщиков я запретил оказывать какую-либо помощь, и они подыхали на московских улицах на глазах у всех.

Я распустил стрелецкое войско, запретил употреблять само слово «стрелец», принимать их на военную службу и продолжил масштабную военную реформу, начатую предшественниками Петра.

Я выпустил памятную медаль в честь подавления бунта с надписями на латинском языке, чтобы Европа знала и трепетала.

Я объявил государственными преступниками тех, кто говорил о подмене государя или самозванце, слушал подобные речи или не доносил о них.

Я внедрил доносительство: «Того ради, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах».

Я начал воспитывать касту доносчиков и шпионов, во многих последующих указах объясняя, как и кому следует доносить, ободрял робких и честолюбивых карьеристов, грозил наказанием трусливым.

Я разработал инструкцию по пыткам для палачей и утвердил ее указом.

Я стал грозным. Я оказался хорошим учеником.

Глава 2

Кровавую мессу в Москве я сменил буйным празднеством «освящения» дворца Лефорта на Яузе. В присутствии многочисленных профессиональных смехачей, уродов, карлов и всепьянейших собратьев по недавним «ратным» подвигам в нелепых нарядах князь-папа Никита Зотов, он же «Всешутейший и Всесвятейший патриарх кир-ети Никита Пресбургский, Заяузский, от великих Мытищ и до мудищ», уже под хмельком, в митре из жести с изображением бога вина Бахуса, с флягой на цепочке вместо панагии, со шкатулкой в форме Священной книги, внутри которой лежали склянки с водкой, торжественно объявил об открытии Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора.

Собор он традиционно открыл вопросом: «Пиешь ли?!» — пародией на классический церковный вопрос: «Веруешь ли?». Ответом ему был одобрительный гул и уже нетрезвые крики: «Пию!».

Затем Зотов «освятил» дворец во имя Бахуса — бога вина и вдохновения: кропил стены анисовой водкой, вприпрыжку обходил комнаты и залы, пел шуточные гимны и окуривал помещения табаком из кадила, крестил комнаты дворца, используя перекрещенные табачные трубки как символ креста. За ним ходила пьяная «паства» с сосудами с хмельным в форме половых членов, выкрикивая богохульные молитвы.

В «священнодействии» участвовали: князь-папа, князь-кесарь «король» Федор Ромодановский, духовник Иринар…, протодиякон Пахом Пихай… Михайлов (этим был я), дьякон Иоиль Попирай… Бутурлин, ключари: Бри… Хилков, Ионий… Субота, ризничий Изымай… Мусин-Пушкин, уставщик Неоман… Репнин, поп Феофан… Шушерин, дьяконы: Посаднил… Головин, Дуйна… Шемякин, иподдьяконы: Филарет Яритцана… Прозоровской, посошники: Медведь… -вытащи, благочинной: Анаспи… Юшков, Сомни… Тургенев, лампадники: … Полибин, Ивана… Губин, камисар Суй… Ключарев, Имай… Лихарев, новогородский подьячий Паси… Козырев, сибирский комендант Григорей Калетин, Розломи… Траханиотов, дьяки: Иван Лосев и Осип Метлин, топлес — княжна-игуменья Дарья Ржевская со своими полу- и голыми «мона… нями», а также постоянная обслуга.

Архидиакон Идина…, он же Алексашка Меншиков, все время находился рядом и разъяснял мне разработанный самим Петром церемониал.

После открытия собора, Князь-папа продолжил действо с прочитанной нараспев пародии на хиротонию, применив ее ко всем присутствующим: «Рукополагаю аз, старый пьяный, сего нетрезваго во имя всех пьяниц, во имя всех скляниц, во имя всех зернщиков, во имя всех дураков, во имя всех шутов, во имя всех сумозбродов, во имя всех лотров, во имя всех водок, во имя всех вин, во имя всех пив, во имя всех медов, во имя всех каразинов, во имя всех сусел, во имя всех браг, во имя всех бочек, во имя всех ведр, во имя всех кружек, во имя всех стаканов, во имя всех карт, во имя всех костей, во имя всех бирюлек, во имя всех табаков, во имя всех кабаков — яко жилище отца нашего Бахуса. Аминь».

«Благословив» оргию, Князь-кесарь запер все двери до утра.

Началась попойка. Ее участники роднились тем, что усердно искали истину в вине, прося «отца Бахуса, дабы явил избранного подражателя себе». Опоздавшим наливали Кубок Большого Орла и они вскоре под общий хохот валились с ног. Кубок подносили, заставляя выпить до дна и за отказ от танцев, от пития, за неучастие в общих забавах, «кислый» вид, молчание в углу и т. д.

Прислужникам, приставленным к каждому из гостей, я поручил напаивать их, побуждать к самым сумасбродным выходкам, непристойным дурачествам, а также развязывать им языки и вызывать на откровенность. Я присматривался, прислушивался и делал заметки в записной книжке.

Князь-папа Зотов быстро напился и спал за столом; в присутствии меня, державшего ему свечу, мочился прямо под стол.

С одной разудалой компанией я заставил протаскивать почтенных людей «сквозь стулья», отчего некоторые долго не могли прийти в себя. Не старость и не знатность, а преданность и полезность — вот что провозглашалось и поощрялось новым моим временем. Я буквально наслаждался унижением подвластных мне людей, большинство из которых были глубоко верующими людьми.

Далеко за полночь уже совсем пьяный Алексашка все склонял меня к «Еремке» (этим уже занимались во всех углах) тыча то в одну, то в другую «мона… ню». Но мне пока доставало и Аньки.

Следующим поздним утром, опохмелившись, выжившая (везло не всем) братия радостным ревом встретила заявление «короля» Ромодановского о том, что он (с моей подачи, разумеется) досрочно объявляет святочные дни (на дворе стоял конец ноября) и начало славления.

Через некоторое время, ушедшее на подготовку, москвичи, уже привыкшие к чудачествам Петра, могли наблюдать на улицах следующую картину: мимо виселиц, «украшавших» столицу, двигалось несколько десятков саней, запряженных свиньями, быками и медведями.

Во главе процессии — сам князь-папа, раз за разом проговаривая скоморошину: «Ехал я на свинье в седле, ажно мать не друг: с обеих концов рогатина остра, середи рогатины — пузыр с комара. Тот меня бил и грабил, отнял у меня коня-хомяка: во рте — хвост, в гузне — язык; отнял у меня кафтан: в кафтане — чемодан, в чемодане — мух мех, а в мух мех — три кринки масла и молока».

За ним сани, набитые разухабистыми пьяными «соборянами». Этим роем наша огромная компания налетала в дома купцов, графов, князей и других важных лиц и в порыве «славления» нажиралась и напивалась до упаду. В пьяном загуле топили паркетом камины, выбивали стекла, крушили серванты, топтали цветы… и меняли место действия.