электронная
320
печатная A5
595
16+
Пьесы для провинциального театра

Бесплатный фрагмент - Пьесы для провинциального театра

Объем:
314 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0051-8177-0
электронная
от 320
печатная A5
от 595

Часть первая. Евдокия

Глава первая

Васичка

Всё бы ничего, да только вот сердце стало пошаливать: в постоянной тревоге оно.

Евдокия прикрыла рукой уставшие глаза. Может, заплакать и станет легче? Но слёз не было, выплакались, когда первый раз Василия ждала.

Те четыре года вовек не забыть. Столько раз выбегала на крыльцо, что и не сосчитать. Каждый звук, любой стук, шум проезжавшей телеги казались ей значимыми, важными.

Она отказывалась верить в его смерть, сердцем чуяла, что жив.

Вася был парнем видным: статный брюнет с синими глазами и усищами в пол-лица.

Совсем недавно пришёл он в найм к отцу Евдокии: купцам Просянкиным требовались грамотные работники, умеющие считать, писать и вести торговлю.

Увидела его Евдокия во дворе и разволновалась, щёки её заалели, голос задрожал, а когда обратился к ней, то и совсем застеснялась пятнадцатилетняя девчонка.

— Как зовут тебя, хозяюшка? — спросил он.

— Евдокия…

— Сестра моя тоже Евдокия. А тебя Авдотьюшкой называть стану, согласна?

— Ты сам-то, кто будешь? — поинтересовалась она.

— Василий Мазанов, работник ваш.

Больше и не поговорили ни о чём, а вот запал усатенький в душу. Стала Евдокия в окошки поглядывать, поджидать встречи.

А отец, как нарочно, то в село Василия с товаром отправит, то в соседний город. Нет и нет Васи.

А тут и праздник подоспел — День Святой Троицы. Украсили дом зелёными ветками, в руки взяли мяту, мелиссу и чабрец и пошли в храм всей семьёй.

Служба идёт, красота кругом невероятная — живые цветы, берёзки, травка свежая под ногами, прихожане с букетами в руках, дух стоит от разнотравья пьянящий. Хор церковный поёт, певчие голосами своими звонкими и чистыми душу раскрывают навстречу молитве.

Смотрит Евдокия, а впереди — Вася, тоже пришёл на торжественную службу.

«Суженый мой, Васичка», — подумала она и улыбнулась.

А потом травы лечебные освятили, на улицу вышли, радостные все, улыбаются, поздравляют друг друга, а Евдокия на церковь посматривает, Васю ждёт.

Не дождалась, зато дома увиделись.

Пришёл-таки Василий к праздничному обеду, но не один, сватов с собой привёл:

— Люди добрые, отдайте мне в жёны Авдотьюшку. Всем сердцем одну её всегда любить буду!

Так и просватали Евдокию Просянкину за двадцатипятилетнего Васичку Мазанова.

И всё хорошо у них было: на Покров день свадьбу сыграли. Совет да любовь не покидали молодых, а уж родные налюбоваться не могли на семейную чету: стройные, красивые, ясноглазые.

А потом и деток народили они — сынка Ванюшу, а через три с половиной годика и дочка Прасковьюшка на свет появилась.

И вдруг как гром среди ясного неба: пропал Васичка!

— Дуся, возвращайся, — просил отец. — И тебе, и детям здесь лучше будет. Ну, что ты изводишь себя? Совсем бледная да худая стала. И часу в родительском дома не побудешь, не поговоришь, всё торопишься, бежишь.

— Не могу я долго гостить, не сердись. А коли Вася придёт?

— Может, и нету уже Васи твоего на этом свете, кто ж знает? Был бы жив, весточку бы прислал.

— Не надо так, папа! — Евдокия обняла отца и зашлась в беззвучных рыданиях.

Павел Алексеевич погладил её по голове и вздохнул. Жалко было ему старшую дочь: красивая, добрая, умная, воспитанная, а кончилось счастье её женское.

Не сказать, что он недолюбливал зятя. Нет, наоборот: и на работу принял его продавцом, и зарплату платил, и ценил Василия. Парень он толковый, работать любит, не бездельник, да и ответственный очень. Куда исчез? Никто теперь не скажет. Сгинул мужик! Пропал без вести…

Евдокия плакала только ночами.

Укладывала детей, молилась и часами смотрела на свечу, словно хотела в мерцающем огне найти ответы на свои вопросы: куда исчез Васичка, почему бросил её с детьми?

Родители мужа, в доме которых она жила с тех пор, как пропал Василий, не должны были видеть её слез. Старики и так извелись, тая на глазах от горя и неизвестности.

Утро Евдокии начиналось ровно в три. Спали петухи, сопели дети, а она ставила тесто: надо успеть пирожки с капустой испечь, да большой, открытый, сладкий пирог сделать для Васички: муж всегда хвалил её выпечку, ел с удовольствием.

И пусть люди говорят, что он умер давно, это — досужие вымыслы. Она верит, что Вася обязательно придёт, обнимет её, поцелует, прижмёт к себе детей, они так ждут его все эти годы.

— Уж неживой если, то знать бы: так сердцу лучше молиться за упокой. А уж если живой или увечный какой, то любым Васятку примем, выходим, — причитала свекровь.

— Господи Иисусе, верни нам сына! — просил свёкор с утра до глубокой ночи.

Четыре года ждали Никифор Карпович и Анна Федосьевна Мазановы весточки от сына, не сразу решились пойти против воли Господней.

Старичок

Подсказал ли кто или сами узнали, что есть в одном селе Петровского уезда старичок, он знает и про живых, и про мёртвых.

Всей семьей к нему собрались, детей и невестку усадили на телегу, да и сами поехали. Долго ехали, много часов искали село и старичка, не раз возвращаться хотели. Только Евдокия умоляла не прекращать поиск.

Совсем они из сил выбились, уж об обратном пути и речи не велось. Попросились на ночлег в самую крайнюю избушку. Жили там старик со старухой, они и приняли в дом.

— Куда, люди добрые, путь держите?

Поведали Мазановы о беде своей, доверились, а старик и говорит: «Неспроста вы сюда попали. Я и есть тот человек, которого ищите».

Погладил он по голове Ванюшу, а Прасковьюшке подарил свистульку ямчатую из серо-белой глины.

Взяла девчушка её в руки, а что делать и не знает.

— Доченька, ты подуй в дырочки, и запоёт свисточек, словно птичка ранняя, — сказал старик.

Тем временем хозяйка выставила на стол угощения: кашу гороховую, овсяный кисель и мазуню — сласть из редьки пропаренной.

— Покушайте, да спать ложитесь, а дед подумает, как вам помочь. Утро вечера мудренее.

Никто из взрослых в ту ночь глаз не сомкнул. Только Ванюшка и Прасковьюшка сопели на печке, маленькие ведь совсем были, уморились сильно.

А утром ранёхонько деток подняли, умыли, да и сами приготовились. Сели рядком на скамью, стали ждать, когда старец к ним выйдет и скажет, где же Василий, жив он или мёртв?

А хозяин не появился, больным сказался. Об этом жена его сообщила да попросила, чтобы возвращались к себе, к встрече готовились: Василий через три дня дома окажется. Будто он все эти годы в беспамятстве пребывал, не помнил, что есть у него семья.

Опоила Васю колдовской водой и умыкнула из Петровска соседка-цыганка, что в доме напротив жила. Полюбила его сильно, вот и пошла на это. А он и не ведал, что испил водички наговорённой у её крыльца: жарким тот день выдался, жажда донимала.

Ещё сказала, что старик очень устал, лежит, подняться не может: всю ночь молитвы читал, чтобы вернулся к деткам отец.

Не поехали тогда Мазановы домой, а понеслись вскачь. Совсем лошадей загнали. Такая надежда вселилась в сердца, такая вера в то, что Васичка обязательно найдётся.

И всё сбылось!

Он и пришел ровно через три дня.

Весёлый, улыбчивый, радостный! Деток на руки подхватил, целует, наглядеться не может.

— Авдотьюшка, как же стосковался я по тебе! Прости меня, неразумного! — на колени встал перед женой.

Потом к матери и отцу кинулся, обнял их, а они плачут от счастья.

Хотели родители поехать, отблагодарить старичка, но не смогли дорогу вспомнить в то село, да и имя не спросили тогда у благодетеля своего.

Глава вторая

Ванюша

Только недолго радовались Мазановы, не прошло и двух лет, как новые слёзы и страдания пришли в их жизнь.

Нашёлся Василий Никифорович, а сынишка его, Ванюша Мазанов, задохнулся от болезни удушливой.

Когда братик умер, Прасковье совсем мало годков было, но запомнила, как Ванюшку несли в крошечном гробике через все улицы Петровска, как отпевали его в церкви и как просила она у мамы разрешение подержать братика за ручку, чтобы не страшно ему было одному в дощатой постельке лежать.

Много народу собралось проводить мальчика в последний путь. Говорили, что ребёнок необыкновенным рос.

А Ванюшка и вправду мог погоду предсказывать: смотрит на небо, смотрит, а потом и скажет вдруг, что дождь злой прольётся, яблонь цвет смоет, урожая не будет. Так и выйдет потом.

Бывало озаботится: «Ночью ветер сильный поднимется, надо скотину в сарай загнать».

Откуда одиннадцатилетний мальчонка знал это?

Сказать никто не мог, только потянулись люди к дому Мазановых, стали просить мать его, Евдокию Павловну, поговорить с сынком да разузнать, в какой день им лучше сажать или косить, и Ваня всем отвечал.

Очень Ванюша сестричку свою любил.

Когда на свет она появилась, то он от люльки и не отходил. Чуть заплачет девочка, а Ванюша тут как тут: к маме на колени вскарабкается и качает ручонками колыбельку.

Он как-то быстро вырос, повзрослел и в школу сам попросился, учиться очень хотел.

Скучал сильно по сестрице. Прибежит после уроков и сразу с ней играть примется, сказки ей рассказывать да азбуку читать.

Однажды помогал Ваня отцу дрова переносить в сарай, да руку поранил: большая заноза прямо под ноготь вошла. Палец покраснел, распух, стрелять начал. Завернул Ванятка палец в белую тряпицу, сел на скамеечку и плачет.

— Давай играть, — говорит ему Прасковьюшка.

— Не могу. Видишь, пальчик у меня болит?

— Покажи пальчик, — попросила сестричка.

Развернул тряпицу Ванюша, сестра посмотрела-посмотрела, жалко ей братика! Стала она своей маленькой ладошкой гладить пальчик и смешно так приговаривать:

— У кошки заболи, у собачки заболи, а у Ванюши заживи!

Боль и прошла. Лёг Ваня спать, наутро просыпается, а палец-то здоровый, занозы в нём — как и не было вовсе!

— Мама, мама, смотри! Пальчик у меня новый! — закричал он радостно.

Улыбнулась Евдокия: «Видно, у нашей Прасковьюшки ручки целительные».

И впрямь, чудеса какие творятся на свете белом.

За месяц до смерти исхудал Ванюша сильно, совсем прозрачным стал.

Волосики белые у него и кожа белая-пребелая, одни нежно-голубые глаза сияют на лице, словно незабудки.

Молчал Ванятка подолгу. С Прасковьюшкой более не играл, как будто силы у него кончились.

Обнимет сестричку, а она льнёт к нему, как котёнок, ручонками шею обвивает, такие ласковые дети.

Сидели они вдвоём на крылечке, а потом Ванюша вдруг расплакался.

— Что случилось, сынок? — бросилась к нему Евдокия.

— Жалко мне стало Прасковьюшку, мама… А то как останется она одна на белом свете, тяжко ей будет без нас.

— Почему одна, сынок? А куда мы все денемся? Что ты такое говоришь, Ваня? — встревожилась Евдокия.

— Подумалось мне так, мама, — ответил Ванечка и замолчал.

Через несколько дней после разговора того поднялась у мальчонки температура высокая, стал он кашлять сильно.

— Где же ты так остыл, сыночек? — Евдокия повязала Ванюше пуховый платок, прижала к груди и носила, носила по комнате лёгонькое тельце, баюкала сынка, как маленького.

И тёплого молочка козьего даст ему, и чабрец заварит, и шалфей, а улучшения всё нет и нет. Глаз не открывает ребёнок, уже и кашлять не может, из горла только свист идёт.

Поехал отец за врачом, да поздно было.

Раздулась шея у Вани, задыхаться он стал. Так и умер на руках у матери.

Думали-то, что простуда обычная, про дифтерит и слыхом не слыхивали.

— Ванюша, сыночек, а как же мы без тебя будем?!! И на что ты нас покинул? Дитятко ты наше ненаглядное! Горе-то кааа — ааа — ко — еее…

Выла Евдокия, вне себя была, кричала истошно, всё нутро её выжгло от горя.

Кто же может подсчитать слёзы матери? Льются они денно и нощно, а сердце разрывается в груди от неутолимой боли, которой никогда не будет конца.

Кто не хоронил детей своих, тот не поймет…

После смерти сына Евдокия долгое время ни с кем не разговаривала: то на кладбище уйдёт на целый день, то в церковь — молиться, чтобы там, на другом свете, Ванечка не страдал, чтобы хорошо было мальчику, ведь он душу свою чистую, детскую, Богу отдал.

Так прошла осень. За ней наступила зима, и вот уж новая весна на пороге, а с ней и новые заботы.

Стала Евдокия дочку к хозяйству приучать: даст теста кусочек, чтобы вволю наигралась, а потом покажет, как из него пирожки лепить. Прасковье нравилось, что её игрушечные пирожки пеклись вместе с мамиными, настоящими.

Мама выставляла пироги на стол и говорила бабушке, дедушке и папе: «Угощайтесь, Прасковьюшка наша сама напекла».

Росла мамина помощница всем на радость: послушная да скромная, понятливая, а уж работница какая! От мамы ни на шаг не отстаёт!

Ученица

В восемь лет определили девочку в церковно-приходскую школу.

Целых три года обучалась Прасковья чтению, письму и счёту.

А когда ей одиннадцать лет исполнилось, то дед Никифор и говорит:

— Пора тебе, Параскева, швейному делу учиться. Всегда с куском хлеба будешь. Да и мне помощница нужна, старый я уже стал, строчку вижу плохо, глаза подводят.

Никифор Карпович всю молодость портным был, шил на заказ Петровским мужикам зипуны да порты, а сейчас — только внукам обновки, да и то редко.

По совету деда и определили Прасковью на частные женские курсы, чтобы изучала швейные премудрости.

Учительница-немка была очень строгой и требовательной. Ох, и мучила она юных портних! Возьмёт и распорет сшитые и отутюженные изделия. Увидят ученицы, что все их труды насмарку, плакать начнут.

А она и скажет им: «Девочки, главное в портновском деле — это терпение».

Решила Прасковья маму порадовать — сшить к четырнадцатому марта, её дню рождения, блузку.

Пошли в магазин, купила Евдокия шёлка столько, сколько дочка сказала.

Вот и мерки с мамы сняты, и юная портниха целый день старательно шьёт, осталось только рукава пристрочить. Тут-то Прасковья и обнаружила, что у маминой блузки всего один рукав, не скроила она второй и, самое обидное, ткани больше нет.

На всю жизнь запомнила девочка слова учительницы: «Никогда не спеши резать, семь раз отмерь, один — отрежь!».

А блузку своей мамочке Прасковья, всё-таки, подарила! Только пришлось ткань докупить.

Очень хотелось Прасковье всё делать правильно, поэтому от немки она не ушла, выдержала два года и научилась всему: кройке, шитью, моделированию, вышивке машинной и ручной — нитками, бисером, стеклярусом, блёстками.

Узнала все премудрости швейного мастерства, самые изысканные и сложные техники освоила, филейную вышивку, ажурную — «ришелье», «ренессанс», «венецианскую».

В честь окончания женских курсов с отличием мамин отец — Павел Алексеевич Просянкин, подарил прилежной ученице машинку «Зингер»: швейную, ножную, немецкую.

Приметная была машинка — ножки у неё литые, чугунные, чёрные. Посередине — педаль, а к ней маховик приделан, он педаль и двигает. Ставишь на педаль обе ноги и тихонечко так вперёд-назад наклоняешь ступни, маховик крутится всё быстрее, и вот уже иголка начинает вверх-вниз ходить, нитку тянет за собой, строчку прокладывает.

А ещё были у машинки ящички выдвижные. Жили они под станиной из натурального полированного дерева.

Прасковье не терпелось узнать, что же в ящичках этих? Открыла она их, а там нитки разноцветные, мелки, сантиметры, напёрстки, иголки, лапки для вышивки, фигурной строчки и обмётки петель.

Не так и долго радовалась Прасковья дедушкиному подарку, потому что после окончания курсов вся жизнь семьи кувырком пошла.

Глава третья

Мазановы

Вскоре поползли по Петровску слухи, что у всех, кто хозяйство крупное имеет, начнут отнимать добро в пользу колхоза.

Никифор разговоры те слышал, и даже из сельсовета приходила к нему комиссия какая-то: мол, куры у тебя, коза дойная, огород.

Только не воспринял он всерьёз комиссию эту. Ну, какая от двадцати кур польза колхозу? Ишь, чего удумали: курями стращать!

— Ладно, птицу забирайте, а коза-то мне самому нужна, козу не отдам, если что, — заявил он.

Так, на всякий случай сказал, чтобы не командовали чужим добром.

— Ой, не хочешь ты, Никифор, по-хорошему, не хочешь! Значит, будем раскрестьянивать тебя, — пообещали активисты.

— А что, вам таперича крестьяне не нужны? — спросил их Никифор Карпович.

— Такие, как ты, не нужны вовсе! — был ответ.

Приблизил Никифор лицо к мутному зеркалу над рукомойником, смотрит на себя, уразуметь пытается, что изменилось в облике его? Отразился в зеркале грустный семидесятилетний старик с седой окладистой бородой.

И ведь не обманули! Заявили на Никифора Мазанова: нетрудовой доход имеет, рясу дома держит, жена его часто церковь посещает, к тому же огород за домом виднеется, а также сельскохозяйственные орудия на виду лежат — грабли, тяпка, вилы и лопата. Сопротивлялся власти, не дозволял козе стать социалистической собственностью.

То ли зуб держали на старика, то ли из местного начальства расстарался кто-то на славу, выслужиться захотел, то ли домик его на тихом пригорке за рекой Медведицей присмотрели себе, но только вскоре к Никифору гости пожаловали.

— По решению Петровской особой комиссии сын и дочь твои раскулачены.

Зарыдал Никифор Карпович. Детей и внуков он больше жизни любил.

Не баловал их, правда, в строгости держал. Мог и ложкой запросто по лбу треснуть, ежели кто из них осмеливался болтать во время трапезы. Учил жить по-христиански, главные добродетели воспитывал — послушание, уважение к кормильцу, почитание отца с матерью.

На сына возлагал большие надежды: умным был Вася, деловым, работящим и очень обаятельным. Как поедет товар продавать на рынок, то всегда с деньгами вернётся, продаст всё до грамма. Умел поговорить с покупателями, никто от него с пустыми руками не уходил.

Учил Никифор Карпович своего Васятку в церковно-приходской школе, свидетельство об окончании трёх классов повесил на видном месте, гордился сыном: грамотных-то в ту пору мало было.

Там же, в красном углу, на восточной стороне дома, держал Никифор Карпович единственную фотографию в резной деревянной рамке, выкрашенной бронзовой краской: на ней они с Анной Федосьевной запечатлены вместе с сыном Васей и его семьёй.

Взял Никифор фотографию эту, снял с полки образа Спасителя, Божьей Матери, икону Святой Троицы и побрёл в сельсовет.

Просил он, чтобы их с женой вместе с детьми в ссылку отправили.

— Нет тебя в списках и супруги твоей нет. Старые вы больно, чтобы по северам разъезжать, живите уж, — смилостивился председатель.

— А где жить-то, если и дом отняли, и сарайку?

— Ты, Никифор, не возмущайся: выселили вас на законном основании, потому что вы — члены семьи классовых врагов.

Куда податься? На улице не останешься, запросто окоченеешь: зимы в Петровске холодные, снежные, с морозами крепкими.

— На старости лет ни угла своего, ни затишки, как собаки бездомные, — заплакала Анна Федосьевна.

Побрели они в храм, где много лет служили: там всегда путникам и бездомным и кров, и пищу давали. Никифор последние годы имуществом церковным заведовал, а Анна Федосьевна полы мыла, подсвечники чистила, помощь посильную прихожанам оказывала.

Только не узнали они места святого: сила нечистая в одночасье колокол сбросила, образа на помойку кинула, всё разнесла и внутри, и снаружи.

— Чего шляетесь? Нету больше храма! Идите отсель подобру-поздорову, а то в острог вас оправлю! — прикрикнул на стариков какой-то мужичонка в шубе с барского плеча и новых хромовых сапогах.

— Беда всенародная пришла в Петровск, — прошептал Никифор Карпович супруге.

Заплакали они и пошли прочь.

Мария одна лишь и уцелела из всех Мазановских детей, на глаза комиссии каким-то чудом не попалась.

В пятнадцать лет вышла она замуж за Павла Меренова и жила с ним на окраине Петровска, к той поре уже шестерых наследников народили они — Аннушку, Петра, Елизавету, Александра, Любочку и Ивана.

К ней и направились Никифор и Анна.

Спрятала родителей Мария. У неё доживали они свой век в слезах и молитвах.

Младшая дочь Евдокия фамилию поменяла, Малюковой записалась, по мужу. Сыну Ваське шестнадцатый год шёл. Первым составом и выслали их из Петровска.

Сельсовет

Просил Василий Мазанов комиссию о восстановлении в своих избирательных правах, только отказано ему было.

— Я сама к ним пойду, Васичка, сама просить стану, авось сжалятся. Ведь нет твоей вины, не крал и не убивал, работал честно.

— Не надо, Авдотьюшка, не ходи, не рви душу понапрасну. Не добрые они люди, — сказал Василий жене.

Не послушалась его Евдокия, на другое утро побежала в сельсовет, а там уж очередь стоит: жёны да матери за мужиков и сыновей своих пришли просить.

— Фамилию, имя, адрес назови, — попросил секретарь сельсовета.

— Мазанова я, Евдокия Павловна. Живу на улице Белинского, дом четыре.

— Чей дом?

— Мазанова Ивана Фёдоровича, племянника моего.

Адрес назвала без утайки: там, на Белинского, они с мужем и дочкой вот уже вторую неделю жили у её родной сестры Елены Просянкиной.

— Я за мужа пришла просить, за Василия Мазанова.

— Не положено, раскулачен он по решению районной комиссии. Решение обратной силы не имеет.

— Да вы послушайте меня, прошу вас! Никакой он не кулак, крестьянский сын, в батраках работал.

— Гражданочка, ещё раз объясняю: ваш муж — классовый враг, а с врагами мы будем бороться, — ответил ей решительным голосом человек из комиссии.

— Васичка мой и мухи не обидит. Неправильно вы это удумали, не виноват он ни в чём. Родился в Петровске, вырос здесь, каждая былинка в поле его знает. Какой же он враг?

— Классовый враг! Враг всех рабочих и крестьян, всего народа враг! — мужчина уже объяснять устал, а Евдокия всё никак не могла понять, в чём же провинился её супруг.

Плакать принялась, да комиссию слезами не проймёшь.

— Соответственно, жена и дети классового врага — тоже враги и подлежат выселению из городов проживания и трудовому перевоспитанию в необжитых районах страны, — зачитал грозный человек важную директиву.

Только Евдокия не считала мужа классовым врагом и продолжала упрямо твердить своё:

— Я заявление принесла, ходатайство, сама написала, вы уж прочтите, пожалуйста, и простите моего Васю, — она протянула исписанный листок бумаги председателю комиссии.

Пуще прежнего он рассердился, стукнул кулаком по столу:

— Что ты мне бумажку суёшь эту?!! Я всё тебе уже сказал! Выполняй требования органов власти!

Не признала власть жалобу Евдокии, решение своё оставила в силе, да ещё и добавила её мужу по всей строгости закона: раскулачить Василия Мазанова по четвёртой категории, с конфискацией имущества и высылкой из Петровска вместе с семьёй.

А какая такая четвёртая категория? Хорошая или плохая? И сколько их, категорий? Этого Евдокии не сказали. Не поняла она и витиеватых слов из директивы, а потому, когда предложили ей покинуть помещение сельсовета, упираться стала, голос повысила, закричала на членов комиссии:

— За что? Я как жена и мать знать хочу: за что Васичку моего судить собрались?

— Вот дура-баба! — в сердцах сказал председатель комиссии. — Степан, выведи её отсюда!

Схватили Евдокию сильные мужские руки и поволокли с крыльца вниз. Упала она в снег лицом и принялась голосить на всю округу.

Только у каждой женщины такое же горе, некому было утешить Евдокию и слово доброе сказать.

Глава четвёртая

Просянкины

Побежала Евдокия в отчий дом. Где же ещё искать защиту?

— Папа, раскулачивают… Васю… моего…

Больше она ничего не могла сказать, обрушились на отца, повисла на его руках.

— Ох, Дуся, Дуся! Тебе сейчас надо о себе подумать, о дочери. Перебирайтесь с Паничкой сюда немедленно, а в сельсовете запишем, что ты ушла от Василия, развестись с ним хочешь по политическим соображениям. А Васю тайком переправим в другой город: нет его, сбежал. Только так можно уберечься вам обоим.

— Без Васи я умру, папа! Пойду с ним и в тюрьму, и на плаху. Если его смерть ждёт, значит, и мне суждено умереть вместе с ним.

— Поберечься надо, доченька. Тревожные нынче времена настали.

Павел Алексеевич был крайне встревожен.

Каждый день плохие новости, людей из домов выгоняют, свозят всех в Аткарск. Говорят, оттуда будут куда-то дальше отправлять. Понять ничего нельзя: истребляют и средние, и бедные хозяйства, никого не щадят. Вот и свата Никифора Мазанова по миру пустили.

Странно, что в самые богатые купеческие дома пока не заглядывают, выжидают что ли?

— Дуся, послушай отца, переезжайте с Паней к нам, а Вася пусть пока побудет на Белинского. Дом у Лены маленький, ветхий, комиссия туда не сунется, а завтра ночью конюха нашего, Лаврентия, за Васей пошлём, он к поезду его доставит. Пусть в большой город едет, в Москву. Устроится там рабочим на завод. Паспортов всё равно ни у кого нету, любую фамилию и имя Вася назвать может. А там, глядишь, всё успокоится, и вы с Паничкой к нему приедете. Отпусти его, доченька! Ради жизни, ради счастья вашего будущего, — умоляла Пелагея Ивановна дочку.

— Я Васю не брошу, мама. Это моё решение. Если сюда перебираться, то только с ним.

— Пусть будет так, как ты хочешь, — сказал отец. — Надеюсь, не тронут нас пока. Должна же новая власть купцов поддерживать, а? Мы же и на мосты, и на дороги жертвуем, да и без зерна нашего никак не прожить ей. Как ты думаешь, Дуся, хочет власть с нами дружить?

Но Евдокия на вопрос не ответила, в своих мыслях витала.

— Неужели народ истребят подчистую, папа?

— Не знаю, доченька. Может, хотят новый город вместо Петровска построить и населить его другими людьми, марксистами, а прежние уж не нужны более. Слышала, наших Филиппа и Гору тоже в список внесли вместе с семьями? Детей и женщин в классовых врагов превратили — вот ведь несправедливость какая! Если бы одних мужиков выселяли — это ещё полбеды, за свою вину они бы и несли ответ, коли есть она, а срывать с насиженных мест ребятню малую, мамок на сносях с грудными крохами на руках, выгонять их из домов — это уже подлость. Над беззащитными глумятся только трусливые.

— Супостаты, ироды! Ни детей, ни матерей им не жалко! Совсем обезумели дьяволы! Видно, нет у них ничего святого! — ругала Пелагея Ивановна членов районной комиссии по раскулачиванию.

Мрачные предчувствия одолевали Павла Алексеевича, но он изо всех сил старался не выдать своего беспокойства, не напугать жену и дочь, они и так держались из последних сил.

Слабый луч надежды на благоразумие властей блеснул в его уме: «Быть может, там, наверху, просто не знают о том, что делают районные комиссии на местах? А когда узнают, тотчас исправят ошибку, вернут людей?».

Надеялся он и на то, что до серьёзного, всё-таки, дело не дойдёт, просто припугнуть народ решили. Не станут же опустошать города и сёла: такая махина граждан, тысячи человек, уже попали в списки на выселение с родных мест?

Что же является самым ценным для новой власти, если жизнь человеческая для неё не имеет никакой цены? Одежда, обувь, мебель? Вот фарфоровые чашки, посуда красивая, шторы. Забирайте! Надо?

А хотите картины? Не жалко ничего, задаром отдаю, берите на здоровье!

Долгие годы собирал он оригинальные полотна и репродукции, ценил живопись, любил свою домашнюю галерею. Однако был готов без сожаления расстаться со всем имуществом.

Дом числился среди самых крупных, красивых и богатых строений Петровска. Понятно, что заполучить его новой власти хотелось: уж больно вместительный, да и позицию выгодную занимает — на центральной улице, с неё начинается Московский тракт.

Павел Алексеевич просчитал даже такой расклад: договориться с властями, чтобы от купцов Просянкиных в ссылку забрали только его одного, а за это он отдаст и дом, и мануфактуру свою, пойдёт на все испытания, лишь бы жена, сыновья, дочери и внуки остались живыми и здоровыми, чтобы не трогали их, оставили в Петровске.

Надо собрать их всех, поговорить, обсудить создавшееся положение, может быть, и попрощаться навеки.

С этой мыслью Павел Алексеевич и обратился к женщинам:

— Пеките пироги, собирайте стол, будем ужинать всей семьёй.

Жена и дочь засуетились, принялись за дело, а Павел Алексеевич всё продолжал просчитывать в уме возможные выходы из сложившейся ситуации. Что будет с ними, родными и любимыми?

Он поднялся на второй этаж по парадной лестнице, неспешно совершая обход своих владений и размышляя о насущном:

«Дом крепкий, ни одну сотню лет простоит, а сколько мы продержимся?».

Неожиданный стук заставил Павла Алексеевича подойти к окну.

Порывистый ветер раскачивал обледенелые ветки, и они, извиваясь под тяжестью ноши, льнули к стеклу.

«Вот и мы, словно ветки эти: гнёт нас судьба, как хочет», — подумал он, вглядываясь в пасмурное оконное нутро.

Вся жизнь семьи вдруг промелькнула перед его глазами.

Воспоминания

Павел отродясь робким не был: деловой и решительный крестьянский сын сызмальства во всём отцу помогал.

Зерном и мукой торговали Просянкины: сначала возили мешки за пятнадцать километров из родной Ионычевки в Петровск, на рынке стояли, а потом и оптом стали свой товар сдавать. Дело пошло ещё лучше, когда Павел повзрослел. Спрос на зерно был в ту пору большим, вот и кошельки тугими стали.

Женился сразу Павел Просянкин и в районный город переехал, дом большой купил в самом центре и вскоре стал известным Петровским купцом.

Семья разрасталась, Пелагея ему шестерых детей подарила: Евдокию, Филиппа, Георгия, Елену, Александра и Василия.

Неустанно расширял он свою мануфактуру: построил сараи и помещения подсобные, лошадей и технику купил, свиней развёл и стал не только зерном, но и мясом торговать, даже свой цех открыл, лавки и большой магазин. Людей нанял на работу.

Старший сын Филипп — незаменимый помощник, рано проявил серьёзность и деловые качества, склонность к счёту: вёл бухгалтерию, руководил закупками и продажами зерна, муки, хлеба.

И женился Филипп удачно, ребятишки народились — дочь Шурочка и сын Евгений. Отдельный дом купил для своей семьи, а рядом с домом открыл ещё одну хлебную лавку.

Георгий не отставал от старшего брата: взял на себя заготовку и продажу мяса, производство колбас. Самолично следил за убоем скота, разделкой туш, обвалкой и переработкой, руководил магазином. Везде и всюду поспевал!

Павел Алексеевич не мог нарадоваться деловому характеру сыновей: серьёзные люди, настоящие управленцы.

Георгий тоже женился, свой дом у него появился, детки пошли — Витя и Капочка, жить бы всем да радоваться.

Вот и Сашок, средний сын, влился в семейное дело, скоро самостоятельно хозяйничать начнёт, как и братья.

И младшенький Вася его догоняет — семнадцатый год парню. Напоследок послал им Бог сыночка, в сорок один год родила его Пелагея.

Радовались они с женой: хороших детей вырастили, умных, на радость себе и людям.

И была у них мечта большая, одна на двоих: правнуков дождаться. Будет жить молодёжь в этом доме большом, а уж они с Пелагеей всё сделают для счастья своих наследников.

Да только человек предполагает, а Бог располагает.

Настенные часы в гостиной пробили двенадцать часов дня. Стрелки передвинулись на ещё одно деление по циферблату жизни.

Глава пятая

Пильгановы

Мама называла его Васенькой, была нежной и доброй с ним.

Отец, наоборот, в чувствах слыл человеком сдержанным, поэтому сына не баловал и звал только полным именем — Василий. К имени он относился с большим уважением, ведь было оно у них с сыном одно на двоих.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 320
печатная A5
от 595