Бесплатный фрагмент - Песчаный архитектор

Часть 1: ПЕСОЧНЫЙ ПОРТРЕТ

Пролог. Отлив

Шум прибоя здесь был иным — не рокотом, а размеренным, тягучим вздохом. Море, уставшее за ночь, медленно отползало, оставляя на песке полоску темного, влажного шелка. Воздух пах водорослями, солью и чем-то первозданно-чистым, что бывает только за час до рассвета, когда мир принадлежит не людям.

Максим вышел на пляж первым, как всегда. Его гидрокостюм похрустывал, а доска под мышкой была прохладной. Он ценил эти минуты тишины, когда вода еще не взбаламучена туристами, а горизонт только-только начинает светлеть, сливаясь с небом в одном туманном мареве.

Он уже зашел по щиколотку в ледяную воду, готовясь лечь на доску, когда краем глаза заметил странное скопление чаек чуть левее. Птицы не суетились, а сидели тихо, почти благоговейно, полукругом, словно зрители в театре. Любопытство пересилило. Максим повернул и пошел вдоль кромки воды.

Сначала он подумал, что это просто тень от скалы или поваленное бревно. Но тени так не ложатся. Форма вырисовывалась постепенно, по мере того как он приближался, а свет — усиливался.

Это была русалка.

Она лежала на боку, изящно изогнувшись, будто уснула на песке. Хвост, покрытый чешуйками из плоских серых ракушек и мелкой гальки, уходил в сторону моря. Длинные волосы, тщательно вылепленные из влажного темного песка, рассыпались по плечам. Черты лица нежные, почти неземные: высокие скулы, прямой нос, чуть приоткрытые губы. Работа была гениальной в своей детализации. Кто-то потратил на это всю ночь.

«Бездарные туристы, — с раздражением подумал Максим. — Нагадят шедевром, а утром дети растопчут». Он уже хотел развернуться, но что-то зацепило его взгляд. Игра света? Отлив обнажил чуть больше песка у «лица» скульптуры.

Он сделал шаг ближе. И еще один.

Чешуйки на хвосте… они были слишком правильными, слишком одинаковыми. Он присел на корточки, забыв о доске. Это не ракушки. Это были… ногти. Человеческие ногти, вдавленные в песок ровными рядами.

Ледяная волна прокатилась у него под кожей, не имеющая ничего общего с холодом воды.

Максим медленно, словно в кошмаре, протянул руку. Он стер мокрый песок с «щеки» скульптуры.

Песок под ним был другого цвета — розовато-серого, как устричная мякоть. И на этом фоне проступали поры. Маленькая родинка рядом с изгибом губы. Ресницы, слипшиеся чем-то темным.

Он отдернул пальцы, как от огня. Сердце забилось где-то в горле, громко, неровно.

Это было не лицо из песка. Это было лицо под песком. Тончайшая, мастерски уложенная оболочка скрывала то, что было внутри. И эта оболочка повторяла каждый контур, каждую черту с пугающей, неестественной точностью.

Максим отполз назад, тяжело дыша. Его взгляд скользнул вдоль всей фигуры. Теперь он видел. Видел, где заканчивается искусство и начинается то, что ему придали такую форму. Видел контур плеча, бедра, плавно переходящий в этот жуткий, украшенный чешуей хвост.

Вода позади него тихо вздохнула, набежала чуть дальше по песку и коснулась кончика песчаного хвоста. Ракушки-ногти зашевелились, промокнув. Еще один прилив — и море начнет медленно размывать эту ужасную красоту, забирая себе и шедевр, и его страшную начинку.

Максим вскрикнул. Короткий, сдавленный звук, который тут же утонул в монотонном шуме волн и внезапно поднявшемся с криком чаичьем хоре. Птицы взметнулись в воздух, белым вихрем закружились над фигурой на песке и над одиноким человеком, который не мог оторвать от нее глаз.

А на востоке, над линией моря, наконец-то показался первый тонкий разрез солнца, окрасив все в золото и кровь. Новый день в курортном Крыму начинался.

Глава 1. СЕЗОННЫЕ ЦВЕТЫ

Машина неслась по трассе «Таврида», разрезая предрассветный туман, стелющийся в низинах между холмами. Марина Волкова не любила этот час — ни ночь, ни день, время призраков и незаконченных мыслей. В ушах еще стоял сдавленный, надтреснутый голос дежурного: «На пляже в Симеизе… тело… но вроде как несчастный случай. Местные просят побыстрее убрать, пока туристы не проснулись».

«Убрать». Как мешок с мусором. Слово зацепилось за ребро, причиняя тупую боль.

Она глотнула кофе из термоса — горькая, обжигающая жижа. В зеркале заднего вида поймала собственное отражение: тени под глазами глубже, чем воронки от снарядов, напряженная линия губ. Ей не спалось. Ровно десять лет назад, в такую же крымскую июльскую ночь, перестала выходить на связь ее младшая сестра Катя. «Отдыхаю, всё прекрасно, море божественно», — последнее СМС. Больше — ничего. Тело так и не нашли. Списали на несчастный случай на воде. Марина тогда только поступила в академию. Не имела ни веса, ни опыта, чтобы настоять на своем. С тех пор вода, особенно море, вызывала у нее не страх, а холодную, яростную язву в душе.

Симеиз встретил ее пустынными улицами, запахом жасмина и спящими виллами. Пляж, куда ее направил участковый, был не центральным, а маленькой бухточкой под скалой, куда обычно приходят свои. Полицейская «газель» и машина скорой уже стояли на грунтовке. Рядом — растрепанный мужчина в гидрокостюме, его лицо было землистым, руки дрожали. Местный серфер, нашедший тело.

— Волкова, капитан, — коротко представилась она, показывая удостоверение участковому, лениво прислонившемуся к своей «Приоре». Тот, Ковалёв, показался ей типичным «тертым калачом»: замызганная форма, усталые глаза, в которых читалось вечное «ну вот, опять».

— Денис Ковалёв. Добро пожаловать в рай, товарищ капитан, — он кивнул в сторону пляжа. — Там. Девушка. Всё очевидно, в общем-то.

— Ничего не очевидно, пока я не посмотрю, — отрезала Марина, надевая бахилы и перчатки.

Она прошла по узкой тропинке между камней. И застыла.

Рассвет уже разлился по небу персиковым светом, и в этом свете сцена выглядела… почти прекрасной. Девушка лежала на песке у самой кромки воды, будто уснула. Молодая, лет двадцати пяти. Длинные светлые волосы, растрепанные, но чистые, раскинулись вокруг головы. На ней было легкое сарафанное платье в цветочек, теперь мокрое и облепившее тело. Лицо спокойное, бледное, губы слегка посинели. Рядом валялась пустая бутылка дорогого французского розового вина и один блестящий босоножек на высоком каблуке. Второго не было видно.

Идиллическая картина трагедии: приезжая красотка, напилась, пошла купаться одна, не рассчитала силы. Такое случается каждый сезон. «Сезонные цветы», — с горькой усмешкой называли таких туристов местные.

Но Марина не видела пьяного изнеможения в этих чертах. Она видела странную, почти ритуальную позу: руки аккуратно сложены на животе, ноги вытянуты, голова чуть повернута к морю, будто она заснула, глядя на волны. На коже не было ссадин, синяков, следов борьбы. Только идеальная, мраморная бледность.

Она присела на корточки, стараясь не дышать. Запах. Не только соль и водоросли. Слабый, едва уловимый химический оттенок, знакомый по предыдущим делам. Что-то вроде хлорки, но слаще. Или горькой миндалины? Запах почти выветрился.

— Документы? — спросила она, не оборачиваясь.

— Сумочка там, в камнях найдена, — отозвался Ковалёв, приближаясь. — Паспорт на имя Анна Семёнова, московская прописка. Деньги, телефон на месте. Ничего не взяли.

— Полис? — Есть. Но это не наши хлопоты. Медосмотр уже мимоходом сделали — вода в легких. Утопление. Все сходится.

— А почему она здесь одна? Где её друзья, парень? — Приезжие. Снимала студию одна. По словам хозяйки, приехала «найти себя и вдохновение». Писала что-то в блокнотик. Таких тут каждый день по десять штук прилетает.

Марина взяла фонарик и внимательно осветила лицо и шею девушки. Ничего. Ни следов пальцев, ни странных пятен. Она аккуратно отодвинула мокрые волосы с левого виска. И тут увидела.

Крошечное, почти невидимое пятнышко. Точечный след от укола, уже побледневший, затерявшийся среди веснушек. Он был в странном месте — чуть выше линии роста волос, почти у границы волосистой части головы. Туда, куда ты сам себе никогда не уколешься. И куда редко попадает игла шприца даже при насильственной инъекции.

— Вызовите судмедэксперта из Симферополя. Срочно, — тихо, но твердо сказала Марина. — Капитан, ну что вы… — начал Ковалёв. — Вызовите, — она подняла на него глаза. В её взгляде было нечто, заставившее участкового смолкнуть и потянуться за телефоном. — И оцепите весь этот участок. От скалы до скалы. Никого не пускать.

Она отступила назад, окидывая взглядом всю картину. Бутылка, босоножек, аккуратно сложенные руки, неестественно чистые ногти без следов борьбы с песком или камнями. И эта точка на виске.

В голове, как щелчок, включилась старая, никогда не забываемая боль. Катя. Она тоже была одна. Её вещи тоже нашли на пустынном пляже. Следствие тоже говорило: «Утонула. Случайность».

Но Катя боялась глубины. И никогда не пила одна.

Море перед ней ласково шелестело, накатываясь на берег. Вода коснулась носка босоножка, чуть сдвинула его. Еще пара часов — и прилив скрыл бы тело, унес в море или засыпал песком, превратив в очередную статистику: «пропала без вести, вероятно, утонула».

«Нет, — подумала Марина, чувствуя, как холодная ярость и леденящий ужас сплетаются в её груди в один тугой узел. — Ты не случайность. Ты — цветок, который кто-то сорвал. И аккуратно положил на песок».

Она повернулась к Ковалёву, который закуривал, смотря на море с видом человека, видевшего всё. — Денис, — сказала она, и её голос прозвучал непривычно громко в утренней тишине. — У вас есть нераскрытые дела за последние годы. Пропавшие. Молодые. Приезжие. Девушки. Давайте посмотрим на них. Все.

В глазах участкового мелькнуло что-то, кроме усталости. Осторожность. Или страх. — Капитан… Может, не стоит ворошить? Море оно… оно много чего забирает. И не всегда отдаёт. — Оно не забирает, — Марина посмотрела на неподвижную фигуру на песке, а потом — на горизонт, где уже вовсю сияло солнце, обещая новый жаркий, беззаботный день в раю. — Кто-то дарит. И мы найдем этого щедрого дарителя.

Ветер с моря донес запах соли, жасмина и едва уловимой, сладковатой гнили. Сезон был в разгаре.

Глава 2. ПЕРВЫЙ СЛЕД

Участковый пункт в Симеизе пах старым деревом, пылью, дешевым кофе и многолетней скукой. Марина с трудом протиснулась между громоздким сейфом образца семидесятых и столом, заваленным кипами бумаг. На стене висела выцветшая карта поселка, испещренная карандашными пометками, и календарь с котятами за позапрошлый год.

Ковалёв, тяжело дыша, копался в нижнем ящике старого металлического шкафа. Скрип железа резал слух. — Не люблю я эти истории, — бубнил он, не глядя на Марину. — Они как недолеченная болезнь. Вроде не болит, но напоминает о себе в сырую погоду.

— А у вас сыро сейчас? — спросила Марина, прислонившись к косяку. Он наконец вытащил тонкую, засаленную папку с надписью «Незавершенные. Пропавшие без вести». Бросил её на стол, подняв облако пыли. — Вот. За последние пять лет. Но ваши, капитаны, обычно смотрят на те, что не старше трёх. Потом уже статистика, а не дело.

Марина открыла папку. Бумаги лежали в хронологическом порядке, но в беспорядке. Заявления от родителей, распечатки с баз данных, короткие справки участковых. Она листала, и каждая строчка била в одно и то же больное место.

Два года назад. Поселок Кацивели. Евгения Лопатина, 24 года, студентка-биолог из Санкт-Петербурга. Приехала на летнюю практику. Исчезла после вечерней прогулки по берегу. Нашли её панамку и блокнот с зарисовками водорослей. Тело выбросило на берег через три дня в трех километрах от места пропажи. Заключение: утопление. Алкоголь в крови — следы. Обстоятельства неясны.

Год назад. Партенит. Алина Захарова, 22 года, бармен из Москвы, работала по контракту в ресторане. Ушла после смены и не вернулась в съемную комнату. Через два дня её обнаружили на диком пляже под Аю-Дагом. Лежала на спине, руки вдоль тела. Рядом — сумка с деньгами и телефоном. Причина смерти — утопление. Следов насилия не обнаружено. В легких — морская вода и следы этанола. Родственники настаивали: «Она не пила. И не ходила бы одна ночью на тот пляж».

Марина положила фотографии двух девушек рядом со снимком нынешней жертвы — Анны Семёновой. Разные лица, разный типаж. Но что-то общее было. Не только возраст, статус «приезжей одиночки». Что-то в выражении лиц на живых фотографиях из соцсетей, которые подколоты к делам. Мечтательность? Некоторая отстраненность? Или это она уже искала то, чего, возможно, и не было?

— Все трое были в купальниках или в легкой одежде? — спросила Марина, не отрываясь от фотографий. — Первая — в шортах и футболке. Вторая — в платье. Ваша нынешняя — тоже в платье, — отозвался Ковалёв, наливая себе мутный кофе из эмалированного чайника. — Но все они были найдены у воды. Или в воде.

— А следы? На теле? Уколы? Ковалёв пожал плечами. — Капитан, вы же понимаете. При утоплении, да еще после пары дней в воде… Осмотр был поверхностный. «Признаков насильственной смерти не обнаружено» — вот и вся песня. Чтобы искать уколы на голове… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от навязчивой мухи.

Марина закрыла глаза на секунду. Вспомнила точку на виске у Анны. Её могли и не заметить. Или не придать значения. Её могли и не искать.

— У них всех в легких была вода. Но была ли она морской? — спросила она, открыв глаза. Ковалёв замер с кружкой у губ. — Ну… Вроде да. В справках указано. — «Вроде» и «указано» — не одно и то же, — жестко сказала Марина. — Нужно запросить повторный анализ гистологических проб, если образцы тканей ещё хранятся. И проверить на ксенонобиотики. Особые препараты.

— Вы о чем? — в глазах Ковалёва промелькнуло непонимание, сменившееся внезапной догадкой. — Вы думаете, их… усыпили? — Я думаю, что они не просто тонули, — сказала Марина. — Они были беспомощны. И кто-то наблюдал за процессом. Или контролировал его.

Она вернулась к папке. Листала дальше. Старые дела, пять, шесть лет назад. И вдруг её пальцы замерли. Самый низ стопки. Заявление о пропаже, датированное десять лет назад. Бумага пожелтела, штемпель едва читался.

Екатерина Волкова, 20 лет, г. Симферополь. Приехала в Симеиз на выходные с подругой. Вечером ушла из гостевого дома «сказать морю спокойной ночи» и не вернулась. Нашли её сандалию на том же пляже, где сейчас нашли Анну. Тело не обнаружено. Дело приостановлено.

У Марины перехватило дыхание. Мир на секунду поплыл. Она знала, что оно здесь должно быть. Но видеть его — официальный, казенный листок с именем сестры — было все равно что получить удар под дых. Её рука непроизвольно дрогнула.

Ковалёв заметил. Его взгляд скользнул по бумаге, потом — по её лицу. В его глазах что-то щёлкнуло — не сочувствие, а скорее профессиональное понимание. — Родственница? — спросил он тихо, без обычной своей ершистости. Марина лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Собрала волю в кулак. — И это тоже «несчастный случай»? — Формально — да. Но… — Ковалёв потёр переносицу. — Но я тогда ещё молодым был, только перевелся сюда. Помню эту историю. Девушка… ваша сестра… Она была не похожа на тех, кто ищет приключений. Спокойная. И подруга её говорила, что она море побаивалась. Ночью одна — ни за что бы не пошла.

— И что? Ничего не делали? — Делали, как положено. Опрашивали, ныряли, прочесывали. Но сезон, жара, туристы… Дело замялось. А потом и вовсе в архив ушло.

Марина медленно, бережно положила листок с делом Кати поверх других. Теперь их было четыре. Четыре девушки. Десять лет, два года, год, сейчас. Не систематично. Но и не случайно. Как будто кто-то позволял себе «хобби» с долгими перерывами. Или набирался опыта. Или ждал.

— У вас тут тихо, — сказала она, глядя в окно на улочку, где уже начиналось курортное движение. — Но под этой тишиной что-то есть. Кто-то здесь давно. Он знает эти пляжи, как свои пять пальцев. Знает, где и когда никого не будет. Он не грабит, не насилует в привычном смысле. Он… коллекционирует. Моменты. Или самих девушек. И делает это красиво. Эстетично.

Ковалёв молчал, смотря в свою кружку. Потом тяжело вздохнул. — Я вам кое-что покажу. Не по протоколу. Потому что если вы правы… то мне тут жить. И спать по ночам.

Он потянулся к сейфу, покрутил барабан, открыл тяжёлую дверь. Вытащил оттуда не папку, а потрёпанный блокнот в чёрной клеёнчатой обложке — его личный рабочий дневник. — Я иногда записываю то, что в официальные бумаги не лезет. Шепотки, слухи, странности.

Он пролистал блокнот, нашёл нужную страницу и протянул Марине. — Читайте. Про Кацивели.

Марина прочла кривой, бисерный почерк: «Свидетель (рыбак М. П. И.) — утверждает, что видел накануне, как девушка (Лопатина) разговаривала на причале с „художником“. Парень, говорит, приятный, улыбчивый, с блокнотом. Рисовал чаек. Потом они ушли вместе вдоль берега. Свидетель не придал значения. Описания внешности: молодой, 25—30, спортивный, одет хорошо (белые брюки, светлая рубашка), волосы тёмные. Лицо не запомнил, „как у всех“. Особо: говорил тихо, улыбка „как у врача, которому доверяешь“».

— «Художник», — прошептала Марина. — В деле про Алину из Партенита, — продолжал Ковалёв, — хозяйка квартиры говорила, что та в последние дни познакомилась с «интересным парнем». Умный, начитанный, водил её по «секретным» красивым местам. Она даже фотки его выкладывала, но потом удалила. Я пробовал найти — аккаунт закрытый, а потом и вовсе удалён.

— У вас есть эти фото? — Нет. Но хозяйка описывала примерно так же: видный, опрятный, глаза «добрые». И ещё сказала странную фразу: «Он с ней говорил, как будто лепил её из глины. Внимательно так, по кусочкам».

Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Лепил». Песчаная русалка на пляже. Фигура, вылепленная поверх тела.

— Он не маньяк в привычном смысле, — сказала она, почти неосознанно. — Он скульптор. Творец. И его материал… это они.

Она закрыла папку, положила сверху блокнот Ковалёва и свой собственный, в который уже успела кое-что записать. — Вам нужно сделать одно, Денис. Никому не говорить о моей связи с делом десятилетней давности. И найти мне всех, кто видел или слышал о таком «художнике» или «добром докторе» за последние годы. Рыбаков, продавцов, барменов, хозяинов жилья.

— А вы? — спросил Ковалёв. — Я, — Марина встала, и в её глазах горел холодный, стальной огонь, — поеду смотреть на тело Анны Семёновой в морг. И поговорю с судмедэкспертом лично. Нам нужен не просто анализ. Нам нужен портрет. Портрет человека, который превращает живых девушек в свои песчаные памятники.

Она вышла из участка в полуденную жару. Солнце било в глаза, с моря дул лёгкий бриз, пахло жареными чебуреками и морем. Курортный ад работал как часы. Но где-то здесь, среди этого яркого, шумного потока, двигалась тень. Молодой человек с доброй улыбкой и глазами, в которых, возможно, отражались не чайки, а застывающие формы из песка и плоти.

И Марина знала, что теперь это личное. Вдвойне личное. Она шла не только по следу убийцы. Она шла по следу того, кто, возможно, знал, что случилось с Катей в ту последнюю ночь.

Глава 3. АРХИТЕКТОР

Морг в Ялте встретил её ледяным дыханием кондиционеров и запахом формалина, перебивающим всё остальное. Судмедэксперт, молодой и дотошный парень по имени Игорь, подтвердил её худшие догадки. Да, точка на виске — след от инъекции. Предварительный анализ крови показал следы мидазолама — быстродействующего седативного препарата, который вводится именно внутривенно или в слизистые. В высокой дозе он вызывает полную мышечную релаксацию при сохранённом сознании.

— Она всё чувствовала, — тихо сказал Игорь, избегая смотреть Марине в глаза. — Но не могла пошевелиться. Даже моргнуть. Скорее всего, он ввёл препарат, дождался действия, а потом… отнёс к воде. Или просто наблюдал, как прилив делает своё дело. Вода в лёгких — морская, да. Утопление — наступило. Но это было управляемое утопление. Сцена.

Марина молча кивнула, глядя на бледное, почти прозрачное лицо Анны под простынёй. «Он лепил. Внимательно так, по кусочкам». Слова хозяйки звучали в её голове ледяным эхом.

Она вышла из морга, и яркий солнечный свет показался кощунством. Ей нужно было вдохнуть, выйти из этой тюрьмы холодных фактов. И она знала, куда пойти. Туда, где мог появиться он.

«Лаунж Бар у Причала» — гласила стильная вывеска из светящихся букв на набережной Симеиза. Место было дорогое, пафосное, с низкими белыми диванами, бирюзовыми подушками и видом на яхты. Сюда приходили те, кто хотел себя показать. Или те, кто искал одиноких девушек, желающих быть увиденными.

Марина переоделась в сарафан, похожий на тот, что был на Анне, надела солнцезащитные очки, распустила волосы. Она не играла роль — она была измотана, напряжена, и это выглядело естественно. Она заказала у барной стойки бокал совиньон блан и села на высокий стул, глядя на море, но видя перед собой только точку на виске и записи Ковалёва о «художнике».

Он появился примерно через полчаса. Негромко, без спешки. Марина почувствовала его раньше, чем увидела — каким-то сбоем в атмосфере вокруг, тишиной, возникшей в её собственном внимании.

Молодой человек. Лет двадцати восьми. Высокий, спортивного сложения, но без качковской грубости. На нём были бежевые льняные брюки и простая, но безупречно сидящая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Темные, почти черные волосы, аккуратно уложенные, но не напомаженные. Лицо… правильное. Симпатичное, открытое. И улыбка. Не наглая, а спокойная, ободряющая. Улыбка человека, который знает, что его присутствие — приятный подарок для окружающих.

Он заказал у бармена минеральную воду с лаймом, огляделся. Его взгляд скользнул по Марине. Не оценивающе, а с легким, вежливым интересом. Он сел на соседний стул, оставив между ними одно пустое место — не навязываясь, но и не отгораживаясь.

— Прекрасный вечер, — сказал он. Его голос был бархатистым, низким, без малейшей грубости или акцента. — Море сегодня как расплавленное серебро.

— Да, — коротко ответила Марина, сделав глоток вина. — Но оно обманчиво.

Он мягко улыбнулся, как бы соглашаясь с глубокомысленным замечанием. — Всегда. Под гладкой поверхностью — течения, тайны, целые миры. Это и притягивает. Меня, во всяком случае.

— Вы местный? — спросила Марина, повернув к нему голову. — Частый гость. Можно сказать, моё второе место силы. Меня зовут Артём.

Он не протянул руку, что было тактично в данной ситуации. Просто назвал имя. Чистое, простое. — Марина, — ответила она.

— Отдыхаете или работаете, Марина? — спросил он. В его глазах не было праздного любопытства, а лишь искренняя, ненавязчивая заинтересованность. — И то, и другое. Пытаюсь разобраться в одном проекте. Он… связан с формами. — Она намеренно сделала паузу.

Его брови чуть приподнялись. — Это интересно. Я сам связан с формами. Архитектурой, дизайном. Сейчас работаю удалённо над проектом частной виллы. Но истинную архитектуру, считаю, создаёт природа. А человек лишь пытается её повторить или… запечатлеть.

В его словах не было ничего подозрительного. Обычная светская беседа интеллигентного человека. Но Марина ловила каждую ноту. «Запечатлеть».

— Вы о фотографии? — О нет, — он слегка покачал головой, и в его глазах вспыхнул какой-то внутренний огонёк. — Фотография плоская. Она фиксирует момент, но не суть. Я говорю о материальной форме. О том, чтобы уловить дух времени, суть объекта и облечь это в нечто… осязаемое. Как скульптор.

Слово прозвучало, как удар колокола. — Вы лепите? — спросила Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В свободное время. Из разного материала. Песок, например, — он сделал глоток воды. — Прекрасный, но эфемерный материал. Он учит смирению. Ты можешь потратить часы на создание шедевра, а утром прилив или ветер сравняют его с землёй. Это метафора всей нашей жизни, не находите?

Марину бросило в холод. «Песок». Её пальцы непроизвольно сжали ножку бокала. — Жутковатая метафора. Всё тленно, всё исчезает. — Именно! — он оживился, как лектор, нашедший благодарного слушателя. — Но в этом и есть вызов для художника. Как сохранить мимолётную красоту? Как сделать эфемерное — вечным? Хотя бы на чуть-чуть дольше.

— И как? — спросила Марина. Её горло пересохло. Артём задумался, глядя на море. — Нужно понять структуру материала. Песок, например, держится только во влажном состоянии и при определённом давлении. Создать каркас. Или… найти способ сделать его плотнее. Залить форму чем-то, что затвердеет и сохранит отпечаток. Но это уже не чистое искусство, а некая… таксидермия души.

Он произнёс последнюю фразу с легкой, самоироничной улыбкой, как бы извиняясь за высокопарность. Но Марина услышала в ней нечто иное. Холодный, отстранённый анализ. Таксидермия.

— Вы говорите о телах, — сказала она прямо, наблюдая за ним. Он не смутился. Лишь слегка наклонил голову. — В широком смысле — да. Наши тела тоже эфемерны. Они стареют, меняются, разрушаются. А искусство пытается поймать и сохранить ту красоту, что в них была. Хотя бы в памяти. В камне. В бронзе. Или… — он посмотрел на свои тонкие, длинные пальцы, лежавшие на стойке бара, — в отпечатке.

Он был умён. Опасен. И абсолютно убеждён в своей правоте. Он не прятался, он философствовал. И, возможно, именно это делало его невидимым для других. Кто заподозрит в таком приятном, начитанном парне маньяка?

— Вы часто ходите на пляж? Лепить? — спросила Марина, отводя взгляд. — Редко когда много людей. Люблю раннее утро. Или поздний вечер. Когда берег пуст, и ты остаешься наедине со стихией. Тогда и рождаются лучшие идеи. — Он помолчал. — Вам, кстати, стоило бы сходить. Вы, я вижу, человек с сильным внутренним стержнем. У вас интересная фактура для скульптурного портрета. Чёткие линии, но с внутренним напряжением.

Комплимент был сделан не как попытка подкатить, а как констатация художественного факта. От этого было ещё страшнее.

— Спасибо, — сухо ответила Марина. — Но я не люблю, когда меня лепят. Артём мягко рассмеялся. — Понимаю. Это требует огромного доверия к мастеру. — Он допил воду и посмотрел на часы — дорогие, но не кричащие. — Мне пора, к сожалению. Дела. Было очень приятно с вами поговорить, Марина. Вы… вносите ясность.

Он встал, кивнул ей на прощание той же доброй, располагающей улыбкой и вышел из бара. Его походка была легкой, уверенной. Он растворился в вечерней толпе на набережной, как тень.

Марина сидела, не двигаясь, чувствуя, как по её спине ползут мурашки. Её руки дрожали. Она подняла бокал и сделала большой глоток вина, но оно казалось водой.

Он был им. Она была почти уверена. Его рассуждения о песке, о вечности, о таксидермии… Это был не просто творческий бред. Это была философия. Обоснование.

И самое ужасное — он был обаятелен. Умен. С ним действительно хотелось говорить. Он вызывал доверие на каком-то животном, глубинном уровне. Именно таким она и представляла того, кто мог подойти к Кате, к Анне, к другим. Не монстр, не отброс. А именно такой — красивый, спокойный, понимающий «художник».

Её телефон тихо завибрировал. СМС от Ковалёва: «Нашёл рыбака, того самого. Готов поговорить. Едем?»

Марина посмотрела в сторону, где исчез Артём, потом на сообщение. Собирать пазл нужно было быстро. Пока «архитектор» не начал работу над своим следующим «проектом». Пока он не нашел новую «интересную фактуру».

Она отправила ответ: «Встречаемся у участка через 20. Едем.»

Оставив на стойке деньги за вино, она вышла на набережную. Вечерний воздух был тёплым и сладким. Где-то здесь он ходил. Может быть, уже присматривался к кому-то. К следующей «эфемерной красоте», которую нужно «сохранить».

«Нет, — подумала Марина, сжимая ключи от машины так, что костяшки побелели. — Твоя игра кончена, Архитектор. Я нашла твой след. И я развалю твой жуткий замок из песка до основания».

Глава 4. ЖИВОЙ ПЕСОК

Ночь не принесла покоя. Вернувшись в гостиничный номер после встречи со старым рыбаком (который лишь подтвердил описания, добавив: «Да он как призрак, появился и растворился»), Марина чувствовала, как её разум перегружен деталями, обрывками фраз, лицами.

Она приняла душ, пытаясь смыть с себя липкий налет чужой смерти и собственного напряжения. Вода была горячей, почти обжигающей, но холод внутри не проходил. Под закрытыми веками она снова видела Артёма. Его спокойные, умелые руки. «Интересная фактура», — сказал он. Голос был тихим, но в кабинке душа он звучал прямо у уха.

Она повалилась на кровать, и сон навалился на неё тяжелой, нездоровой волной.

Она не спит. Она лежит на спине, и сквозь полуприкрытые веки видит звёзды. Их слишком много, и они слишком яркие, ядовито-синие. Она пытается пошевелиться, но тело не слушается. Парализовано. Только глаза могут двигаться, скользя по краю зрения.

Она не на кровати. Под ней — песок. Влажный, холодный, впитывающий тепло её тела. Он лежит не просто на нём — он повторяет её форму, как идеально отлитая ложка. Она — отпечаток.

Справа раздаётся мягкий, методичный шуршащий звук. Как лопата, входящая в мокрый песок. Она не может повернуть голову, но видит краем глаза: силуэт человека. Он что-то копает. Рядом с ней.

«Не бойся, — говорит голос Артёма. Он звучит ласково, как у доктора. — Это всего лишь форма. Основа для вечности».

Лопата откладывается в сторону. Теперь он руками. Его пальцы, длинные и ловкие, начинают работать с песком вокруг её тела. Он не касается её, но она чувствует каждое движение, каждое прикосновение к границе её плоти. Он уплотняет песок, создавая бортик. Он лепит из мокрой массы плавные линии, повторяющие контур её бедра, талии, груди.

«Видишь, — шепчет он, и его дыхание пахнет мятой и чем-то металлическим. — Ты становишься частью ландшафта. Исчезаешь в нём. Но твоя форма останется. Чистая, законченная. Пока её не смоет вода».

Ужас не кричащий. Он тихий, проникающий в каждую клетку, как ледяная вода. Она пытается закричать, но мышцы горла каменные. Она может только смотреть, как песок поднимается вдоль её тела, как его влажные струйки ползут по коже щеки. Ей в рот попадает крупинка. Она чувствует её вкус — солёный, глинистый.

Теперь он работает над её лицом. Он берёт пригоршню самого мелкого, мокрого песка и начинает аккуратно наносить его тонким, ровным слоем. Сначала на лоб, потом на веки. Мир темнеет, становится тягучим и плотным. Песок под его пальцами превращается не просто в маску, а в идеальную копию её черт. Он лепит её собственное лицо поверх её лица.

«Таксидермия души, — произносит он с лёгкой усмешкой. — Я сохраняю не плоть, а момент. Самый совершенный момент, когда красота и смерть встречаются».

Песок застывает. Он уже не холодный. Он тёплый, почти живой. Он сжимается, превращаясь в каменный саван, в гипсовую повязку, из которой невозможно вырваться. Давление нарастает. Грудная клетка не может расшириться. Лёгкие горят.

И тут она слышит другой звук. Не шуршание песка. Тихий, настойчивый плеск. Это вода. Прилив. Он подбирается к краю формы, в которой она замурована. Первая волна лижет её пальцы ног, холодная, как нож.

Он встаёт над ней, заслоняя звёзды. Она видит только его силуэт и бесконечно добрую улыбку. «Спи, — говорит он. — Море довершит мою работу. Оно идеальный соавтор».

Вода накрывает её с головой. Ледяная, солёная тьма заполняет рот, нос, проникает под песчаную маску в глаза. И на последнем краю сознания, сквозь вой стихии, она слышит его спокойный голос:

«Катя…»

Марина взорвалась из сна с хриплым, беззвучным криком. Она отчаянно вдохнула, хватая ртом воздух, и села на кровати. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Ладони были влажными от холодного пота. Она провела рукой по лицу, ожидая ощутить на коже песок, но встретила только собственную, живую кожу.

«Катя…»

Это было не просто имя в кошмаре. Это был ключ. Связь, которую её подсознание вытащило наружу, смешав её собственную судьбу с судьбой жертв.

Она встала, дрожа, подошла к окну и распахнула его. Ночной воздух был прохладным, чистым. Где-то внизу шумело море. Тот самый «идеальный соавтор».

Марина обхватила себя руками, пытаясь согреться. Кошмар был ужасен не просто картинками. Он был ужасен логикой. Он раскрыл метод. Это было не убийство в порыве. Это был процесс. Многоступенчатый, тщательно продуманный ритуал превращения человека в арт-объект.

1. Соблазнение. Установление контакта, доверия. Он был «художником», «архитектором», тем, кто видит красоту.

2. Обездвиживание. Инъекция. Полный контроль. Жертва всё видит и понимает.

3. Подготовка «формы». Место на пляже. Яма, повторяющая контуры тела. Это была не могила, а основа для скульптуры.

4. Процесс «лепки». Тело — ядро. Песок вокруг — материал. Он создавал скульптуру вокруг них, поверх них. Возможно, даже наносил тонкий слой песка на лицо, чтобы создать идеальный отпечаток — «таксидермию души».

5. Финал. Прилив. Море как инструмент завершения, как часть инсталляции. Стирание грани между искусственным и природным, между убийством и «естественной» смертью.

Это объясняло всё. Отсутствие борьбы. Странную чистоту тел. Точку инъекции на голове — доступ к быстрому действию на сознание, но не обязательно к летальному исходу сразу. Он хотел, чтобы они наблюдали.

И последний, самый страшный штрих — его обращение к ней во сне именем сестры. Это значило, что её мозг уже провёл параллель. Что в чудовищной логике «Архитектора» Катя могла быть не первой, но… особенной. Прототипом. Музой.

Марина схватила блокнот и начала лихорадочно записывать, пока воспоминания от сна были свежи. Её почерк был неровным, рваным.

«Он не закапывает. Он ОТЛИВАЕТ. Как в песчаной скульптуре: сначала делают форму, потом заливают воду, чтобы заморозить. У него наоборот: форма — это песок ВОКРУГ тела. А „заливка“ — это море. Оно не уничтожает работу. Оно — ФИНАЛЬНЫЙ ШТРИХ. Часть перформанса. Оно смывает лишнее, обнажая… что? Тело? Или оставляет только идеальную полость в песке — негатив, слепок?»

Она откинулась на спинку стула. Лоб покрылся испариной. Нужно было срочно ехать на то самое место, где нашли первую в этой серии — Евгению Лопатину, в Кацивели. Не просто смотреть на место, а искать именно форму. Яму. Следы ритуала.

И ещё. Нужно было узнать об Артёме больше. Не как о призраке из рассказов, а как о реальном человеке. Кто он? Откуда? Где живет? Удалённая работа — это алиби, которое сложно проверить. Но он где-то ночует. Он где-то хранит свои инструменты. Свои «эскизы». Возможно, фотографии.

Её телефон пропищал. Час ночи. СМС от Игоря, судмедэксперта: «Марина, поступил запрос из архива. Образцы тканей по делу Лопатиной (2 года) и Захаровой (1 год) уничтожены по истечении срока хранения. Протоколы поверхностные. Песок в волосах и под ногтями не анализировался. Тупик. PS: По вашей просьбе проверил старые записи, 10 лет назад. По Волковой Е. образцов не сохранилось вообще. Дело чисто на бумаге.»

Марина стиснула зубы. «Уничтожены. Не анализировался. Чисто на бумаге.» Система сама помогала ему стирать следы. Море — в реальности, бюрократия — в документах.

Но кошмар дал ей то, чего не было в протоколах. Понимание.

Она посмотрела на море за окном. В лунном свете оно казалось безмятежной, тёмной равниной. Но теперь она знала, что в его глубинах, на дне, могут лежать не просто тела. Могут лежать незавершённые скульптуры. Или пустые формы, из которых они были извлечены волнами.

«Архитектор» строил свой жуткий замок из песка и страха долгие годы. И каждое новое «произведение» было шагом к какому-то идеалу, который он, возможно, так и не достиг.

Катя была первой? Или просто той, с кого всё началось по-настоящему? Была ли она неудачей (тело не нашли) или, наоборот, самым совершенным творением, исчезнувшим без следа, как и должно исчезать настоящее эфемерное искусство?

Марина закрыла глаза, снова чувствуя на лице воображаемый песок. Он был жив. Он двигался, принимая формы, диктуемые волей безумного творца. И чтобы остановить это, нужно было не просто найти убийцу. Нужно было разрушить всю его философию. Доказать, что его «искусство» — всего лишь грязь и трупы.

Но для этого ему нужно было позволить увидеть её как материал. Как «интересную фактуру». Игра становилась смертельно опасной. Но отступать было уже нельзя.

Она отправила СМС Ковалёву: «На рассвете выезжаем в Кацивели. Ищи не могилу. Ищи скульптурную мастерскую под открытым небом.»

Затем она легла, но не спала, глядя в потолок. Каждый шорох за окном казался шуршанием песка. Каждый отдаленный звук прибоя — шагом прилива, приближающегося к её собственной, ещё не вылепленной форме.

Глава 5. ПЛЯЖ ДЛЯ СВОИХ

Рассвет в Кацивели был молочным и тихим. Туман стелился по воде, скрывая линию горизонта, и берег казался краем мира. Марина и Ковалёв шли по мокрому песку, оставляя глубокие следы. Здесь не было набережных, лежаков и кафе — только крупная галька, валуны, поросшие лишайником, и чайки, кричащие над обрывом.

— Это место местные «ракушечным» зовут, — пояснял Ковалёв, с трудом перебираясь через скользкие камни. Его лицо было сосредоточенным, без обычной усталой гримасы. — Сюда не каждый турист доберётся. Рыбаки иногда, да парочки, которые хотят уединения. Девушку ту, Лопатину, нашли там, в той бухточке.

Он указал на небольшой полукруглый заливчик, защищённый с двух сторон скальными мысами. Место было уединённым, почти замкнутым. Идеальная сцена.

Марина спрыгнула с последнего валуна на песок. Пляж здесь был узким, полоской темного, крупного песка, смешанного с ракушечником. Она огляделась. Следов недавнего присутствия не было — только водоросли, выброшенные ночным прибоем, да ветки, принесённые из моря.

— Где именно лежало тело? — Примерно здесь, — Ковалёв сделал несколько шагов к урезу воды. — Головой к морю, так сказано в протоколе. Руки вдоль тела.

Марина представила себе картину: девушка, лежащая на спине, волны, возможно, уже лижут её пятки. Она отвернулась от воображаемого образа и начала методично осматривать песок вокруг указанного места. Она искала не очевидное, а постоянное. То, что могло сохраниться за два года. След не на песке, а в песке.

Она двигалась по спирали, расширяя круг, внимательно вглядываясь в грунт. Сначала ничего. Потом её взгляд зацепился за странную геометрию у самого подножия скалы. Там, где песок был суше и его не доставали волны даже в шторм.

— Денис, иди сюда.

Они подошли. С первого взгляда это была просто небольшая впадина, естественное углубление. Но его форма была слишком правильной. Не круглой, не овальной, а… вытянутой. Как очертание человеческого тела. Примерно метр семьдесят в длину. Края впадины не были осыпавшимися, как в яме. Они были плавными, сглаженными, будто их специально выравнивали, уплотняли.

Марина присела на корточки и провела рукой по внутренней поверхности углубления. Песок здесь был слежавшимся, тверже, чем вокруг. И на его поверхности, в самом низу, она увидела нечто.

Ракушки. Не беспорядочное скопление, а аккуратную выкладку. Крошечные белые створки гребешков, темные мидии, перламутровые кусочки устриц. Они образовывали что-то вроде контура, узора. Контур напоминал… позвоночник. Или стебель. От этого «стебля» в стороны расходились изящные дуги — будто ребра. И в районе, где должна быть голова, лежал почти идеально круглый, отполированный водой камень черного цвета, обрамленный веером из мелких розовых раковин.

Это не было могилой. Это был подиум. Постамент. Или, как ей подсказал кошмар, форма для отливки.

— Господи, — прошептал Ковалёв, смотря через её плечо. — Это что, он её… сюда уложил? В эту яму?

— Не просто уложил, — тихо сказала Марина. Она чувствовала, как холодный ком подкатывает к горлу. — Это подготовительная работа. Ритуал. Сначала он делает «ложе». Украшает его. Потом приносит сюда жертву. Укладывает. А затем… затем начинает лепить вокруг неё. Из песка. Используя тело как основу, как арматуру.

Она встала, чтобы охватить взглядом всю картину. Бухта. Уединение. Эта странная, украшенная «форма» у скалы. Место, где нашли тело. Оно было в нескольких метрах отсюда, ближе к воде.

— Он не стал делать всё на одном месте, — продолжала она, думала вслух, складывая пазл. — Сначала подготовил «мастерскую» здесь, у сухого песка. Потом, возможно, перенёс её к воде, когда пришло время… финальной части. Или море само подошло к ней.

Ковалёв вытер пот со лба, хотя утро было прохладным. — Но зачем? Зачем эти ракушки, этот камень? Это ж…

— Это эстетика, Денис. Для него это не убийство. Это творчество. Каждая деталь имеет значение. Этот чёрный камень — как венок. Или как символ. — Она снова наклонилась, не касаясь, лишь вглядываясь. — Нужно это всё сфотографировать. Макросъемка. И вызвать экспертов-криминалистов, которые разбираются в почвоведении. Песок здесь, внутри формы, может отличаться по составу от окружающего. Он мог принести его с другого пляжа. Для чистоты эксперимента.

Она достала телефон и сделала десятки снимков с разных ракурсов. В свете восходящего солнца ракушечный «позвоночник» отбрасывал мелкие, четкие тени, казался еще более искусственным, нарочитым.

— А если он все места… готовит заранее? — вдруг сказал Ковалёв. Его голос был приглушенным, полным отвращения и догадки. — У нас же тут километры побережья. Диких пляжей — десятки. Он мог сделать таких «кроватей» или как их там… несколько. И ждать.

Мысль была леденящей. Марина подняла на него взгляд. — Вы думаете, у него есть излюбленные площадки? Своеобразные… «выставочные залы»? — Почему нет? Художники же любят одни и те же натуры, одни и те же углы света. Он знает эти места. Знает, когда там никого не будет. И когда придёт прилив.

Марина оглядела бухту с новым, пронзительным вниманием. Скалы создавали естественную акустику и видимость. Сюда не было прямого обзора ни с тропы, ни с моря. Это была идеальная закрытая студия. И, возможно, не единственная.

— Нужно составить карту, — сказала она решительно. — Все дикие, труднодоступные пляжи от Симеиза до Алушты. И проверить каждый. Искать такие же формы. Выкладки из ракушек. Следы на песке, которые кажутся слишком правильными.

— Это месяцы работы, — покачал головой Ковалёв. — И не факт, что мы что-то найдём. Море, ветер…

— Но он, возможно, возвращается к ним, — перебила его Марина. — Чтобы поддерживать в порядке. Чтобы… медитировать на них. Если мы найдем свежие следы, мы сможем организовать наблюдение.

Она сделала последний снимок и выпрямилась. Туман начинал рассеиваться, и солнце брызнуло золотом в бухту. Красота места от этого стала лишь более зловещей. Это была не просто природа. Это была декорация в театре одного жестокого режиссера.

— Денис, вы местный. Где ещё такие вот укромные бухты, куда редко кто ходит? Особенно те, где песок, а не галька. Ковалёв задумался, водя пальцем по воздуху, как бы рисуя карту. — Есть под водопадом Джур-Джур… но там народу много. Есть в окрестностях Никитского разлома… скалисто, но есть песчаные пятачки. И под Аю-Дагом, конечно. Там, где Захарову нашли. Там тоже тихо и глухо.

— Значит, едем туда. Сегодня же. — Капитан, а как же ваш… знакомый из бара? — осторожно спросил Ковалёв. — Архитектор? Марина посмотрела на море. В её памяти всплыло спокойное, умное лицо Артёма. Он был где-то рядом. Возможно, в этот самый момент пил кофе на веранде с видом на залив, планируя свой следующих «проект». Или уже присмотрел новую «фактуру».

— Он подождёт, — холодно сказала она. — Сначала мы найдем его мастерские. Поймём его почерк досконально. А потом… потом я сама стану для него самым интересным проектом. Тем, который его сломает.

Она бросила последний взгляд на «ложе», украшенное ракушками. Оно казалось древним саркофагом, ждущим свою жертву. Но жертвой на этот раз будет не беззащитная девушка. Жертвой будет он сам. Его тщеславие, его убежденность в своей безнаказанности.

— Пошли, — сказала Марина, поворачиваясь к тропе. — У нас мало времени. Сезон в разгаре. И «художник», скорее всего, уже ищет новую натуру.

Они уходили, оставляя за собой страшную песчаную форму, которая, казалось, жадно впитывала солнечный свет, готовясь к следующему акту безумного спектакля. А море, вечный соавтор, тихо шелестело галькой, словно перелистывая страницы невидимой, ужасной книги.

Часть 2: ПОДПОЛЬНАЯ ВОЛНА

Глава 6. АЛИСА И ПРИНЦ

Алиса сбежала. Сбежала от офисного планктона Москвы, от вечного цейтнота, от надоевшего бойфренда, который считал её «милой, но слегка инфантильной». Она приехала в Крым за свободой. За солнцем, морем, новыми знакомствами и, конечно, Вдохновением — с большой буквы. Она вела блог о «медленной жизни» и втайне писала стихи, которые никому не показывала.

Симеиз казался ей воплощением мечты: старые виллы, запах кипарисов, море цвета аквамарина. Она сняла комнату в гостевом доме с резными ставнями и каждый день заставляла себя просыпаться на рассвете, чтобы «ловить моменты» — фотографировать пустые улочки, туман над водой, первую чашку кофе на балконе.

Но к четвертому дню одиночество начало давить. Смотреть на влюбленные парочки, на компании друзей стало грустно. Вдохновение не приходило. Стихи были плоскими. Блог пустым.

Именно в таком настроении она пошла на пляж в час, когда основная волна туристов уже уходила на обед. Свет был идеален — золотой, косой, превращавший песок в бархат, а море — в расплавленное стекло. Она сняла босоножки и пошла по кромке воды, ловя ракушки для будущего коллажа.

И потеряла браслет. Недорогой, серебряный, с крошечным колокольчиком — подарок бабушки. Он соскользнул с руки незаметно. Алиса заметила это только через несколько минут, когда захотела поправить его. Паника была мгновенной и иррациональной. Пропажа безделушки вдруг показалась дурным знаком, символом того, что вся её затея с «побегом» обречена на провал.

Она металась вдоль берега, отчаянно вглядываясь в песок, уже мокрый от набегающих волн. Глаза застилали слезы досады.

— Вы что-то потеряли? Голос прозвучал сзади, тихий, спокойный, без тени насмешки. Алиса резко обернулась.

Перед ней стоял Он. Молодой, в белых льняных брюках и рубашке, полы которой развевал легкий бриз. Он улыбался — не навязчиво, а с легкой, понимающей симпатией. В его руках был не телефон, а небольшая, потрепанная книжка в кожаном переплете.

— Браслет, — выпалила Алиса, смущённая своим видом — раскрасневшаяся, с мокрыми от слёз ресницами. — Серебряный, с колокольчиком. — А, — он кивнул, как будто это была самая важная информация в мире. — Значит, он должен звенеть. Давайте слушать.

И, к её удивлению, он не стал суетливо шарить по песку. Он прикрыл глаза на секунду, прислушался к шуму прибоя, а потом медленно пошел вдоль берега, его взгляд скользил по влажному песку с сосредоточенностью охотника. Алиса, заворожённая, поплелась следом.

Через минуту он остановился, присел на корточки и аккуратно разгрёб пальцами влажный песок у самой воды. И извлёк оттуда её браслет. Он был чистым, блестел на солнце, и колокольчик тихо зазвенел в его ладони.

— Вот, — сказал он, протягивая его Алисе. — Кажется, волна уже начала забирать его в море. Успели вовремя.

Алиса взяла браслет, чувствуя, как жарко краснеет. — Спасибо вам огромное! Я бы никогда… — Пустяки, — он мягко перебил. — Здесь, у моря, всё имеет свойство ускользать. Красота, время, вещи. Нужно просто уметь вовремя заметить и удержать.

Его слова прозвучали как отголосок её собственных, смутных мыслей. Она надела браслет и посмотрела на него. Он был… неотразим. Не красавец с обложки, а какой-то… цельный. Спокойный. В его глазах была глубина, которая так контрастировала с пустым взглядом её московского окружения.