
Предупреждение
Книга содержит:
Сталкерство
Откровенные сцены
Нецензурную лексику
Темы суицидальных настроений
Если что-то из вышеперечисленного вызывает у вас негативные эмоции — данную работу к прочтению не советую!
{❗} ️Внимание
Я не поощряю сталекрство, отношения, которые будут между героями и их поступки. История является плодом воображения.
Глава 1
Жара просачивалась сквозь стены клуба вместе с басами, которые вибрировали в грудной клетке, пульсировали в висках, стирали границы между телом и ритмом. Я стояла у стойки, пальцы сжимали высокий бокал с чем-то прозрачным и обманчиво безобидным. Лёд звякнул о стекло — и этот звук был единственным, что я слышала помимо музыки.
Я меняла города, как маски. Сначала Майами, с его солёным ветром и яркими неонами. Потом Чикаго, серый и холодный, где я научилась не смотреть в глаза прохожим. Теперь Атланта. Южная, душная, чужая. Каждый раз я выбирала лицо под стать месту: в Майами — беззаботная туристка, в Чикаго — уставшая официантка, здесь — девушка в красном платье, которая пришла в клуб, чтобы раствориться в толпе.
Но маски не спасали. Они только оттягивали неизбежное — момент, когда я снова почувствую его взгляд на своей спине. Как сейчас.
Я сделала вдох, и воздух показался мне гуще, чем за мгновение до этого. Басы продолжали вибрировать в груди, но теперь к ним примешивался другой ритм — пульс, участившийся настолько, что я слышала его в ушах. Я не обернулась. Я знала: если я сейчас повернусь, если наши глаза встретятся, игра будет проиграна. А я не хотела проигрывать. Не сегодня. Вместо этого я поставила бокал на стойку и нарочито медленно провела пальцами по краю — оставляя след на влажном стекле.
Я смотрела на влажный след, который оставили мои пальцы на стекле, и думала о том, как легко оставлять следы, и как трудно их стереть. Этот бокал, моя рука, моё отражение в тёмной поверхности стойки — всё было временным, призрачным, как и моя жизнь в этом городе. Я приехала в Атланту три недели назад с одним чемоданом и пачкой наличных, которые таяли быстрее, чем лёд в моём напитке. Я сняла квартиру в квартале, где никто не задаёт вопросов, устроилась на работу в маленькую кофейню на углу, купила это платье, чтобы хоть раз почувствовать себя живой. И вот теперь он здесь.
— Эллисон! — воскликнула Ланея. — Так и знала, что ты у бара.
Ланея — блондинка с длинными волосами и глазами цвета бескрайного океана, является самым близким для меня человеком. Вместе выросли, вместе переезжали и сейчас вместе снимаем квартиру. В отличии от меня Ланея является обладательницей взрывного характера. Она всегда говорит то, что думает и никогда об этом не жалеет, даже если знает, что её слова могут ранить.
— Ланея, — выдохнула я, чувствуя, как её присутствие разряжает напряжение, но не до конца. — Ты как всегда появляешься в самый неподходящий момент.
— Неправда, — усмехнулась она, забирая у меня бокал и делая большой глоток. — Я появляюсь именно тогда, когда ты пытаешься сделать глупость. Например, стоишь в одиночестве у бара и сверлишь взглядом собственное отражение, будто оно может дать ответы на все вопросы.
Она поставила бокал обратно и скрестила руки на груди, изучая моё лицо с той проницательностью, которая пугала меня даже после всех лет дружбы. Тресса видела больше, чем я хотела показывать, и сейчас, в полумраке клуба, её голубые глаза казались почти прозрачными — в них читалось всё: тревога, любопытство и лёгкая насмешка, которую она приберегала для особых случаев.
— Ты бледная, — сказала она. — Даже под этим красным светом. Что случилось? Опять увидела его?
Я вздрогнула. Она знала о моём поклоннике.
— Откуда? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— Потому что ты ведёшь себя так, как будто у тебя под кожей завелась пчела. Ты не танцуешь, не пьёшь, не смотришь по сторонам. Ты просто стоишь и ждёшь, когда всё закончится. — Она наклонилась ближе и понизила голос. — Он здесь, да?
Я не ответила, но мой взгляд скользнул в сторону зеркальной стены, и Тресса проследила за ним.
— Слушай меня внимательно, — сказала она, и в её голосе исчезла вся игривость. — Мы уходим. Прямо сейчас. Я вызову такси, мы сядем в него и поедем домой.
Даже дома мне не спрятаться, ведь он знает где я живу. Всегда узнавал. Куда бы я не бежала, мой поклонник находит меня за несколько дней.
Боялась ли я? Определённо.
Хотела бы чтобы всё закончилось? Хотела.
Хотела бы высказать ему все в лицо? Конечно.
Я смотрела на Ланею, и её слова отражались от стен моего сознания, как эхо в пустом коридоре. «Мы уходим. Прямо сейчас». Сколько раз я слышала эту фразу за последние три года? Сто? Двести? Каждый раз, когда я чувствовала его дыхание за спиной, Ланея говорила то же самое. И каждый раз мы собирали вещи, садились в машину или такси и исчезали в ночи, оставляя за собой очередную жизнь, которая так и не стала настоящей. Но сейчас, когда она снова произнесла эти слова, я почувствовала не привычный страх, а что-то другое. Усталость. Глухую, тягучую, как патока, усталость, которая въелась в каждую клетку моего тела за эти годы. Я устала собирать чемодан. Устала прощаться с комнатами, в которых никогда не успевала оставить свой след. Устала смотреть на Ланею и видеть в её глазах ту же тревогу, что и в своих.
— Ты не понимаешь, Ланея, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо. — Дома меня нет. Есть только очередная квартира, где я буду спать с ножом под подушкой и вздрагивать от каждого звука за окном. Мы можем уехать хоть на Луну — он найдёт меня. Он всегда находит.
Ланея замерла, и в её взгляде мелькнула растерянность. Она привыкла, что я соглашаюсь, привыкла, что я хватаю её за руку и бегу следом. Но сегодня я стояла на месте.
— Элли, — сказала она, и в голосе прозвучала непривычная мягкость, — я знаю, что ты устала. Я тоже устала. Но если мы останемся — что тогда? Ты хочешь дождаться, пока он подойдёт? Сделать вид, что ничего не происходит?
Я перевела дыхание. Где-то внутри меня, глубоко, там, где я хоронила все свои страхи, начало подниматься что-то новое. Злость. Или, может быть, смелость. Я не могла отличить одно от другого.
— Да, — сказала я, и слово вырвалось с такой твёрдостью, что я сама удивилась. — Я хочу дождаться, пока он подойдёт. Я хочу посмотреть ему в глаза и спросить, чего он хочет. Я хочу перестать быть тенью, которая убегает от своего страха. Хочу понять, чего боюсь на самом деле — его или того, что он может мне сказать.
Я не хотела больше говорить на эту тему, поэтому потащила подругу на танцпол и, впервые за этот вечер, улыбнулась по-настоящему, будто не было никакого навязчивого парня, который преследует меня. Я была той Эллисон, которая любила свою жизнь и жила так, как хотела. И это делало меня счастливее всего на свете.
Мы танцевали, и я чувствовала, как музыка проникает в каждую клетку моего тела, вытесняя страх, заменяя его чем-то лёгким и тёплым. Ланея смеялась, запрокинув голову, и её волосы, мокрые от пота, разлетались в разные стороны, как солнечные лучи в ночи. Я держала её за руки, и мы кружились в этом хаосе света и звука, и на мгновение мне показалось, что всё действительно может быть просто. Что я — обычная девушка в обычном клубе, которая танцует с лучшей подругой и ни о чём не думает.
Но его взгляд я чувствовала даже сквозь закрытые веки. Он был тяжёлым, как одеяло, которым накрывают с головой, и я не могла стряхнуть его с себя, сколько бы ни двигалась.
— Вот моя Эллисон, — произносит Ланея.
Мы отрывались до самого утра и я даже не замечала того назойливого взгляда на себе. Ближе к пяти утра мы обе уже были в постели и меня радовало, что мне не нужно вставать на работу.
***
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как утро медленно вползает в комнату. В голове крутилась одна мысль: я не хочу уезжать. Я хочу проснуться в этом городе завтра и послезавтра, и через год. Я хочу, чтобы это стало моим домом.
Я тихо встала и прошла на кухню. На столе лежал телефон, и я взяла его, ожидая увидеть пропущенные звонки или сообщения. Но экран был чист. Ничего. Я положила телефон обратно и открыла холодильник. Там было немного — яйца, молоко, какой-то сыр, кусок хлеба. Простая еда, которую мы купили несколько дней назад.
Я услышала грохот, а следом — приглушённое ругательство. Я не сдержала улыбку, всё ещё стоя у холодильника с яйцами в руке.
— Ланея, я заказываю доставку, — крикнула я в сторону комнаты. — Тебе что-то заказать?
— Закажи мне новую ногу! — донеслось в ответ. — И кофе. Много кофе. И если там будут оладьи — возьми две порции. Я заслужила.
Я усмехнулась и полезла в телефон. Пальцы бегали по экрану быстрее, чем я думала — я заказывала еду в этом городе всего пару раз, но адрес уже запомнила. Когда я нажала «подтвердить заказ», я почувствовала странное удовлетворение. Я заказываю еду. Я не собираю чемодан. Я не проверяю билеты. Я просто заказываю завтрак.
— Я не поняла, — Ланея появилась на пороге кухни, прихрамывая и держась за ушибленную ногу, — ты правда заказала еду? Или это была шутка?
— Правда, — ответила я, кладя телефон на стол. — Через полчаса привезут. Оладьи, кофе, яичница, всё как ты любишь.
Она посмотрела на меня с подозрением, как будто я могла подменить заказ чем-то опасным.
— Ты точно та же Эллисон, которую я знаю? Потому что та Эллисон обычно уже упаковывала бы вещи и искала билеты на автобус.
Я села на стул и посмотрела на неё. Солнце уже поднялось выше и заливало кухню мягким золотым светом, и в этом свете Ланея выглядела уставшей, но по-настоящему живой.
— Та Эллисон устала, — сказала я. — Я хочу попробовать что-то другое.
Она подошла к столу, села напротив и взяла мою руку. Её пальцы были тёплыми, а взгляд — серьёзным.
— Тогда я с тобой, — сказала она. — Что бы ты ни решила, я рядом. Даже если ты решишь стать веганом.
— Веганом? — я усмехнулась. — Ну, с этим ты меня не поймаешь.
Она рассмеялась, и этот звук разлился по кухне, как тёплый мёд. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня что-то оттаивает. Как будто лёд, который я носила в груди три года, начал потихоньку таять. Мы сидели за столом и ждали завтрак, и это было так просто, так обычно, что у меня защипало в носу.
Мы сидели и болтали о всякой ерунде — о том, что соседка сверху опять завела собаку, которая воет по ночам, о том, что в местном магазине появился новый сорт кофе, который Ланея хотела попробовать, о том, что пора бы уже купить нормальную штору на кухню, потому что солнце бьёт прямо в глаза. Обычные, ничем не примечательные вещи, о которых говорят люди, у которых есть дом. И я слушала её голос и чувствовала, как он заполняет пустоту внутри меня.
Чер полчаса я забираю заказ и закрываю дверь за курьером и замираю на мгновение, глядя на пакет в своих руках. Внутри пахло кофе и жареным тестом, и этот запах был таким уютным, что у меня сжалось горло. Я поставила пакет на стол и начала доставать контейнеры.
— Оладьи, — объявила я, ставя их перед Ланеей. — Кофе. Яичница с беконом.
— Боже, — выдохнула она, вдыхая запах. — Это похоже на рай.
Мы ели молча, но в этой тишине не было ничего тяжёлого. Только уют и тепло, которые разливались по кухне вместе с паром от кофе. Я смотрела на Ланею, на её руки, которые держали стакан, на её глаза, которые блестели в утреннем свете, и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно укореняется что-то, чему я боялась дать имя — надежда. Я хотела запомнить это утро навсегда. Потому что впервые за три года я не думала о побеге. Я думала о завтрашнем дне. И это было лучшее чувство на свете.
Глава 2
Рико
Тьма никогда не была моим врагом. Она была моим союзником, моим покровом, единственным местом, где я мог быть самим собой. В темноте не нужно было притворяться, носить маски, которые так полюбились этому миру. В темноте я был хозяином. И именно в темноте я впервые увидел её.
Это была не та тьма, что сгущается за окном в час полуночи. Это была тьма внутри меня, которая вдруг дрогнула, столкнувшись с чем-то, чего я не мог объяснить. Свет, пробившийся сквозь щели моего мира, был таким же хрупким, как и её плечи, когда она в страхе вжималась в спинку стула в том проклятом кафе.
Эллисон.
Я знал её имя задолго до того, как она узнала о моём существовании. Знал, как пахнут её волосы, когда она возвращается домой после дождя. Знал где она работает. В кофейне на углу, недалеко от дома, в котором снимает квартиру со своей подружкой Ланеей. Её жизнь была открытой книгой для меня. И я читал её, страницу за страницей, снова и снова, пока буквы не начинали плясать перед глазами, складываясь в единственное слово: «моя».
Она пыталась бежать. Глупая, отчаянная попытка. Перелёт через океан, смена страны. Она думала, что сможет спрятаться от своего личного дьявола за океаном. Забавно.
Я всегда был на шаг впереди. Я был её тенью, её навязчивой идеей, её кошмаром наяву, от которого невозможно проснуться. И, возможно, самой тёмной её надеждой.
В Атланте она чувствовала себя в безопасности. Город, утопающий в зелени магнолий и раскалённом мареве южного лета, казался ей идеальным убежищем. Она думала, что солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны вековых дубов, выжжет из её памяти тени прошлого. Она сняла студию в районе Вирджиния-Хайлендс и устроилась бариста в кофейню с дурацким названием «Персиковое безумие». Её коллеги — вечно улыбчивый Джамал и болтливая Малика — понятия не имели, что девушка с печальными глазами бежит от самого дьявола.
Она красила волосы в тёплый каштановый, носила яркие платья, которые никогда бы не надела в прежней жизни, и даже научилась улыбаться — той дежурной улыбкой, что так нравится посетителям. Но я видел правду. Я видел, как её пальцы дрожат, когда она берёт стаканчик, как взгляд на мгновение замирает на каждом темноволосом мужчине, входящем в «Персиковое безумие».
Она искала меня.
Боялась меня.
Ждала меня.
И это ожидание было слаще любого южного персика.
Я наблюдал за ней ровно тринадцать дней. Тринадцать дней я сидел на веранде напротив, за столиком под рваным зонтом, пил чёрный кофе и смотрел, как она живёт свою фальшивую жизнь. Она не знала, что я рядом. Она чувствовала — да, её инстинкты работали безупречно, — но не видела. Я был слишком хорош для этого. Я был тенью, которая прячется за спиной, дыханием, которое теряется в шуме города, взглядом, который скользит по затылку и исчезает, прежде чем она успевает обернуться.
— Какого чёрта мы следим за ней? — возмущается Даниэль.
Даниэль мой напарник и лучший друг. Он скуп на какие-либо эмоции. Я знаю о чём он думает и уверен, что он хочет подцепить в клубе какую-нибудь девчонку, чтобы удовлетворить свои потребности.
Я усмехнулся, не сводя глаз с витрины «Персикового безумия». Она как раз протирала стойку — тряпка ходила по мрамору нервными, круговыми движениями. Она всегда так делала, когда тревожилась. В Париже она драила раковину до блеска, в Лиссабоне — протирала пыль с книжных полок, в Барселоне — переставляла чашки на полке. Ей казалось, что физический труд выметает страх из головы. Глупая девочка. Страх живёт не в голове.
— Даниэль, — ответил я, даже не повернувшись. — Ты не понимаешь. Это не слежка. Это искусство. Прелюдия.
— Прелюдия? — фыркнул он, откидываясь на спинку пластикового стула, который жалобно скрипнул. — Мы торчим здесь тринадцатый день, Рико. Тринадцать дней я жую этот отвратительный пирог с персиками и смотрю, как какая-то девка разливает кофе. У меня член в штанах сохнет, а ты называешь это искусством.
Я медленно обернулся. Даниэль выдержал мой взгляд — он был единственным, кто мог это сделать. Но я видел, как дёрнулся его кадык. Даже лучший друг боится меня, когда я вот так молчу.
— Она не «какая-то девка», — произнёс я тихо, почти ласково. — Она — моя незаконченная глава. Ты дочитал книгу до середины и бросил? Нет, ты перелистываешь страницу за страницей, потому что тебе нужно знать, чем всё кончится.
— Она сбежала от тебя через океан, — парировал Даниэль, но в голосе уже не было прежней агрессии. — Значит, глава дописана. Ставь точку.
— Точки не существует, — я снова повернулся к витрине. Она улыбнулась какому-то клиенту. Ложь. Её глаза не улыбаются. Только губы растягиваются в механической гримасе. — Есть только многоточие. И я решаю, когда поставить в нём последнюю точку.
Я замолчал, давая своим словам осесть в воздухе, как пеплу после пожара. Даниэль молчал тоже — он знал, что спорить бесполезно, когда я говорю в таком тоне. Вместо этого он достал пачку дешёвых сигарет, выбил одну, прикурил, даже не спросив разрешения. Я никогда не курил. Дым мешает видеть.
— Тринадцать дней, — повторил он, выпуская струю серого дыма в сторону улицы. — Ты считал. Ты всегда считаешь. Но скажи мне, Рико, что ты увидел за эти тринадцать дней? Кроме того, как она трёт стойку и улыбается идиотам?
Я сжал челюсти. Даниэль умел задавать правильные вопросы, хотя сам этого не осознавал. В этом и была его ценность — он не лез в мою голову, но иногда случайно нащупывал слабые места.
— Я увидел, что она не спит по ночам, — ответил я, не отрываясь от витрины. — Свет в её комнате на втором этаже гаснет только под утро. Она встаёт в семь, открывает кофейню в девять. За день она выпивает шесть чашек зелёного чая, но ни разу не притронулась к кофе. Она боится кофеина. Говорят, он обостряет тревогу.
— И что? — Даниэль пожал плечами. — Половина города не спит.
— Она спит с ножом под подушкой, — сказал я тихо. — Я видел, как она доставала его, когда думала, что её никто не видит. Тупой кухонный нож, но она сжимает его так, будто это единственное, что у неё осталось.
— Тупой кухонный нож, — повторил Даниэль, и в его голосе проскользнула нотка, которую я не сразу распознал. Жалость? Нет, не могло быть. Даниэль не умел жалеть. Скорее недоумение, смешанное с уважением к её упорству. — И ты думаешь, она бы им воспользовалась? Если бы ты вошёл?
Я усмехнулся. Вопрос был глупым, но я позволил ему его задать — Даниэль заслуживал хотя бы видимости ответа.
— Она воспользуется, — сказал я, проводя пальцем по ободку кофейной чашки. — Но не против меня. Она слишком хорошо помнит, что случилось в прошлый раз, когда она попыталась меня ударить. Она воспользуется им против себя. Если я сделаю шаг вперёд, она всадит этот нож себе в живот, лишь бы не смотреть мне в глаза.
Я наблюдал за Даниэлем, пытаясь уловить мельчайшие изменения в его выражении лица. Он долго молчал, обдумывая мои слова, а затем, наконец, произнес:
— Жестоко. Но, полагаю, правдиво. Ты знаешь её лучше, чем кто-либо другой. Ты видел ту сторону, которую она скрывает от всего мира, и, похоже, умеешь ею пользоваться.
— Я не пользуюсь этим, Даниэль. Я лишь понимаю. Понимаю, что страх иногда бывает сильнее желания жить. И этот страх она направляет на себя, чтобы защититься от чего-то худшего. От моей правды, возможно. От правды о том, кем она стала.
— А кем она стала? — Даниэль склонил голову, словно пытаясь увидеть меня сквозь пелену ночи. — В твоих глазах.
— Неудавшейся актрисой, — ответил я, отпивая остывший кофе. — Которая слишком долго играла роль жертвы, а теперь не может выбраться из неё. Этот нож — её последняя реплика. Её единственный способ привлечь внимание, даже если это внимание будет направлено на её собственную боль.
Даниэль не усмехнулся на этот раз. Он смотрел на витрину, на её силуэт, который маячил за стеклом, и я видел, как в его глазах медленно прорастает что-то новое. Он начинал понимать. Не всю картину, нет, — только её фрагмент, но этого было достаточно, чтобы он перестал задавать вопросы и начал просто слушать.
— Ты был с ней в Париже, — сказал он тихо, и это прозвучало не как вопрос. Скорее как констатация факта, который он держал в себе все эти дни.
— В Париже, в Лиссабоне, в Барселоне, — перечислил я, и каждое название города падало на стол, как монета в копилку воспоминаний. — Я был везде, где она пыталась спрятаться. Три города. Три года, как я сошёл с ума по ней.
— А до этого? Что было до Парижа?
Я не ответил сразу. Вместо этого я поднёс чашку к губам, сделал глоток, хотя кофе давно превратился в горькую холодную жижу. Я смотрел на её силуэт за стеклом, на то, как она поправляет фартук, как проводит рукой по волосам — жест, который я видел тысячу раз. Жест, который она делала, когда нервничала.
— До Парижа была зима, — сказал я наконец. — Была другая жизнь. Другой я.
Глава 3
После смены, на которую ушло девять часов, я отправляюсь домой. В наушниках звучит спокойная музыка, что отвлекало меня от чувства, что за мной весь день следят. Второй этаж, лестница пахнет чужим табаком и кошачьей мочой. Моя квартира встречает меня привычным полумраком — я никогда не зажигаю свет, когда вхожу. Сначала слушаю тишину.
Ланеи нет дома, что было неудивительно. Наверное, ушла на свидание с новым бойфрендом.
Скидываю кроссовки у порога. Носки промокли — лужи на асфальте сегодня были глубже, чем казалось. Прохожу на кухню, наливаю воду из фильтра. Пью медленно, глядя в окно. Там, напротив, горит свет в чьей-то кухне — силуэт женщины моет посуду. Я смотрю на неё, и она, кажется, смотрит на меня через стекло. Мы не видим друг друга по-настоящему, но этот ритуал повторяется каждую ночь. Я знаю, что она, как и я, старается не включать яркий свет, чтобы не привлекать внимание. Боимся мы одного и того же, даже если не знаем имени.
Телефон вибрирует и на экране я вижу имя подруги. Она говорит о том, что сегодня не вернётся, потому что ночует у нового парня. Ланея никогда не упустит очередную интрижку. Пытаюсь вспомнить какой по счёту этот парень, но мне не удаётся. Ланея меняет парней как перчатки, так же как и я меняю города.
Я сбрасываю звонок, даже не ответив. Ланея не обидится — она привыкла. Мы обе знаем, что эти звонки существуют не для разговора, а для пометки территории. Я жива. Она жива. Всё остальное — лишнее.
Ставлю стакан в раковину и замечаю, что кто-то пользовался моей кружкой — той, с отколотым краем, которую я привезла из Портленда. На дне остался чайный налёт. Ланея не пьёт кофе. Она пьёт чай. Я замираю. Прислушиваюсь к тишине, но она уже не та, что была минуту назад. Теперь в ней есть что-то чужое — сдвинутый стул на два сантиметра влево, приоткрытая дверца шкафа в коридоре, которой я всегда касаюсь плечом, проходя мимо. Кто-то был здесь. Не Ланея.
Он.
— За какие грехи ты меня преследуешь, Рико? — спрашиваю я вслух, но ответа не последовало.
Я жду. Тишина давит на уши, и мне кажется, что я слышу, как кровь стучит в висках — громче, чем любой ответ. Рико никогда не отвечает вслух. Он вообще не из тех, кто говорит. Он из тех, кто оставляет следы: волос на подушке, кофейный налёт в моей кружке, едва уловимый запах табака и дождя в комнате, где его не было пять минут назад.
Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и считаю вдохи. Один. Два. Три. Это помогает не думать о том, что я делаю. Я никогда не оставалась ждать. Я всегда уходила первой — в другой город, в другую квартиру, в другую жизнь. Это было моим правилом: не давать никому шанса найти меня. Но Рико нашёл. Рико всегда находил, даже когда я была уверена, что растворилась бесследно.
Проходит десять минут. Может быть, двадцать. Я не смотрю на часы. В темноте кухни время течёт иначе — оно становится густым, вязким, как мёд. Я пытаюсь понять, почему он выбрал именно меня? Почему преследует? Я задаю этот вопрос не впервые. Я задавала его себе в каждом городе, в каждой съёмной комнате, в каждой темноте, которая наступала после очередного побега. Почему я? Чем я заслужила тень, которая не отстаёт даже тогда, когда солнце уже давно село?
Его присутствие — как предчувствие грозы. Ты знаешь, что она будет, но не знаешь, когда именно начнется ливень. Ты готовишься, но всё равно оказываешься мокрой до нитки. Так и с Рико. Я научилась распознавать его приближение по едва уловимым знакам.
Я встаю, обхожу кухню, касаясь пальцами тех самых мест, где он мог оставить свой след. Дверца шкафа, стул, даже раковина, где теперь стоял мой стакан. Каждое прикосновение — это попытка ощутить его, уловить ускользающую нить его существования. Он — призрак, сотканный из запахов и теней, но он реален. Реален настолько, что я чувствую его дыхание на своей шее, хотя знаю — он ещё не здесь.
Я замираю, чувствуя его дыхание на своей шее. Тёплое, почти живое, с едва уловимым привкусом табака и дождя. Я закрываю глаза, и в темноте за веками я вижу его — Рико стоит позади меня, почти касаясь грудью моей спины. Я чувствую его руки, хотя они не касаются меня. Я знаю, что если обернусь, он исчезнет. Как всегда. Он приходит только тогда, когда я не смотрю.
— Ты здесь, — шепчу я. — Я знаю, что ты здесь.
Я не оборачиваюсь. Я знаю это правило лучше, чем любое другое в своей жизни. Если я повернусь, он растает, как утренний туман над рекой, и оставит после себя только мокрую тоску на коже. Я стою неподвижно, глядя в тёмное окно над раковиной, где моё отражение — размытое, бледное — накладывается на силуэт ночного двора. Но за моим плечом в стекле нет никого. Только пустота. И всё же дыхание есть.
— Ты ведь не хочешь мне зла, — говорю я тихо, почти беззвучно. — Иначе ты бы уже давно… сделал то, что делают другие.
Молчание. Оно тягучее, как смола. Я чувствую, как он склоняет голову, приближаясь к моему уху — я ощущаю движение воздуха, лёгкое колебание волосков на шее. Он не касается, но я знаю: он слушает. Он всегда слушал, даже когда я кричала в пустоту чужих городов, даже когда я шептала его имя в подушку, чтобы не сойти с ума от одиночества.
— Тогда зачем? — выдыхаю я. — Зачем ты приходишь, если не хочешь ни говорить, ни трогать, ни… забирать? Почему?
Я опускаюсь на колени и чувствую, как щёки становятся влажными. Я закрываю глаза ладонями и тихо плачу. Я не плакала давно — может быть, с того самого дня в Портленде, когда впервые увидела Рико. Тогда я не знала, что он станет моей тенью. Я думала, он просто случайный прохожий. Я ошиблась.
— Почему? — шепчу я в тишину, и голос срывается. — Почему ты не оставишь меня в покое? Я ничего тебе не сделала. Я даже не знаю, кто ты. Ты — просто дым, просто запах, просто монета на столе. За что ты меня мучаешь?
Я плачу, и слёзы падают на холодный кафель, оставляя тёмные пятна. Где-то в груди разрастается пустота, такая знакомая, такая привычная — я носила её с собой так долго, что уже почти срослась с ней. Но сейчас эта пустота иная. Она не глухая и не спасительная. Она кричит, и я слышу этот крик каждым нервом.
Я сижу на коленях, обхватив себя руками, и мне кажется, что я рассыпаюсь на куски — на все те города, которые я покинула, на все двери, которые захлопнулись за моей спиной, на все лица, которые я не запомнила, потому что не хотела запоминать. И среди этого пепла — его лицо, которого я даже не видела. Только тень. Только монета. Только дыхание.
— Я устала, — шепчу я в темноту. — Я так устала, что даже не знаю, от чего бегу.
И вдруг я слышу звук — лёгкий, почти неслышный, но отчётливый в тишине. Звук, который я не ожидала услышать никогда. Это не шаги, не звон монеты, не скрип половиц. Это голос. Но не сзади, не сбоку, не надо мной. Он доносится откуда-то из глубины квартиры, из комнаты, которую я не использую — захламлённой коробками.
Голос тихий, с хрипотцой, но в нём нет угрозы. Только странная, почти детская робость.
— Я не хочу тебя мучать. Я хочу, чтобы ты узнала меня.
Я замираю. Слёзы ещё текут по лицу, но дыхание перехватывает так, что они застревают где-то в горле — солёные, горячие, бесполезные. Голос. Не шёпот, не эхо, не плод моего больного воображения. Он настоящий. Я чувствую это по тому, как воздух в квартире меняется плотность, становится тяжелее, будто кто-то приоткрыл окно в другую реальность.
— Узнала? — переспрашиваю я, и мой собственный голос звучит чуждо, ломко.
Я поднимаюсь на ноги. Колени ноют, в них застряла холодная дрожь. Я делаю шаг к той комнате, и каждый шаг — как шаг в воду, которая смыкается над головой. Коридор тянется бесконечно, хотя я знаю, что здесь всего четыре метра. Но сейчас они превратились в мили, в годы, в те самые города, которые я сжигала за спиной.
— Я знаю каждую твою остановку, Эллисон. Автобус в Сиэтле, где ты просидела три часа, глядя в одну точку. Мотель в Неваде, где ты не зажгла свет и простояла у окна до рассвета. Парк в Портленде — ты сидела на скамейке и смотрела на мальчика, который пускал мыльные пузыри, а потом вдруг заплакала, потому что поняла: ты не помнишь, когда в последний раз улыбалась. Я был там. Я всегда был рядом. Но ты никогда не оборачивалась.
Он знает меня. Знает до дрожи, до той самой секунды, когда я впервые решила, что легче забыть, чем помнить. Но он не сказал главного. Он не сказал, как он там оказался. Почему его голос — единственное, что осталось настоящим в этом мире фальшивых лиц и пустых окон.
— Ты был рядом, — повторяю я, и в горле пересыхает. — Ты видел меня в Сиэтле, в Неваде, в Портленде. Но я не видела тебя. Ни разу. Почему? Ты прячешься? Или я просто не хотела смотреть?
Он молчит. Тишина становится гуще, вязче, и я слышу, как за стеной капает вода — мерный, гипнотический звук, который я никогда не замечала раньше. Я делаю ещё шаг. Теперь я стою на пороге комнаты. В нос ударяет запах старой бумаги, пыли и ещё чего-то — сладковатого, приторного, как гниющие цветы. Я щурюсь, пытаясь разглядеть детали в полумраке.
Голос доносится теперь не из зеркала, не из центра комнаты. Он — справа, из угла, где стоит высокий книжный шкаф, заваленный папками.
— Я не прячусь, Эллисон. Я жду. Всё это время я ждал, когда ты перестанешь смотреть сквозь меня. Ты думала, я — случайность? Монета на столе — случайность? Нет. Я клал её каждую ночь, когда ты засыпала. Каждую ночь, в каждом городе. Я оставлял её на столе, на подушке, на пороге — чтобы ты знала: я здесь. Я не уйду.
Я судорожно вдыхаю. Монета. Та самая, что я находила в каждом новом месте, в каждом мотеле, в каждой съёмной квартире. Я думала, это примета, случайность, игра моего уставшего разума. Я собирала их, прятала в коробку, потому что боялась выбросить — будто они держали меня на якоре, не давали окончательно раствориться в чужих улицах.
***
Кофейня была почти пуста. Обычно каждое утро кофейня наполнена людьми, которые спешат на работу, которые хотели побыстрее забрать свой кофе. Но сегодня всё иначе.
Я протираю чашки и расставляю их по своим местам. Движения отточены до автоматизма, но сегодня даже привычная влажная тряпка кажется чужой — она холоднее, чем должна быть, и оставляет на керамике не прозрачные разводы, а тонкий маслянистый налёт, который не исчезает, а, наоборот, впитывается в глазурь, проступая бледными венами.
Я не заметила, как в кофейне появилась Ланея. Она стояла у прилавка — бесшумная, как тень, которая научилась дышать.
— Ты в порядке? Если этот ублюдок что-то сделал, то я его найду и убью, — Ланея сказала это так, будто готова была воплотить в жизнь то, что говорит.
Я подняла на неё глаза. В горле пересохло, и слова приходилось выдавливать, как камни из старого колодца.
— Всё в порядке, — соврала я, но голос дрогнул, и Ланея это услышала. Её пальцы, слишком длинные, сжались в кулаки на стойке, и под ними, на влажном дереве, опять проступили те же маслянистые пятна, что и на чашках.
— Не ври мне, — отрезала она, и в её голосе скрежетал металл. — Я вижу твои руки. Ты трясёшься не потому, что кофе остыл. Ты трясёшься, потому что он приходил. Опять.
— Если он хотел что-то сделать, он бы это сделал. Но, как видишь, я перед тобой, живая.
— Живая, — повторила она, и это слово прозвучало как насмешка. — Ты правда так думаешь? Или ты просто повторяешь то, что он заставил тебя говорить?
Я хотела возразить, но воздух вокруг стал тягучим, как патока, и каждое движение требовало усилий. Я попыталась сделать шаг назад — ноги не слушались. Они приросли к линолеуму, и я почувствовала под подошвами холодную влагу, просачивающуюся сквозь резину.
— Прекрати, — выдавила я. — Давай не будем говорить об этом. Не хочу углублять раны. Сделать тебе кофе или чай? И к тому же, я хочу услышать историю о том, как ты провела ночь с очаровательным парнем.
Я осмотрела подругу с ног до головы и заметила, как на её лице появилась улыбка. Конечно, она бы рассказала мне об этом, когда бы пришла домой после смены, но раз уж она тут, почему бы и не рассказать сейчас.
Ланея хмыкнула, но улыбка её была какой-то неживой — она будто висела на лице отдельно от глаз, которые смотрели куда-то в стену за моей спиной.
— Очаровательный, говоришь? — она провела ногтем по краю стойки, и маслянистый след на мгновение засветился тусклым золотом, прежде чем исчезнуть. — Если бы ты знала, какая это была ночь.
Она замолчала, и в этом молчании было что-то липкое, как те пятна. Я ждала, но она не спешила продолжать. Только пальцы её — слишком длинные, с неестественно острыми ногтями — выстукивали по дереву дробь, и каждый удар отдавался у меня в позвоночнике.
— Ну? — я заставила голос звучать бодро, хотя внутри всё сжалось. — Ты ведь не для того пришла сюда в половину девятого утра, чтобы молчать.
— Я пришла, потому что не могла оставаться там, — сказала Ланея, и голос её стал тише, будто она делилась тайной. — Потому что когда я проснулась, его уже не было.
— Он оставил тебя одну в своей квартире, Ланея?
— В том-то и дело, — сказала она. — Оставил.
— Только не делай вид, что расстроена. Ты же меняешь парней, как перчатки.
Я ставлю перед подругой чашку чая.
— Перчатки, — повторяет она, и в голосе её появляется та самая хрипотца, которую я слышала раньше, только теперь она звучит мягче, почти устало. — Ты думаешь, я меняю их, потому что мне нравится чувствовать, как они уходят? Или потому что я боюсь, что если кто-то останется, он увидит меня настоящую? Увидит то, что я прячу под кожей, когда закрываю глаза?
Я молчу. Потому что она права. Я знаю её слишком хорошо, чтобы спорить.
— Когда-нибудь ты найдёшь своего человека.
— Как и ты своего, Эллисон, — улыбается она, берёт мою руку и сплетает наши пальцы.
Глава 4
Прощаться с уютной постелью в семь утра я была не готова. Особенно в выходной день.
Сегодня ночью я плохо спала, просыпаясь от постоянных шорохов за дверью моей комнаты. Сначала я думала, что это Ланея вставала за водой, но когда я заходила к ней в комнату, подруга спала. Спала так крепко, что даже не вздохнула, когда я коснулась её плеча.
Утренний кофе спасает меня от прежней сонливости, но когда я тянусь за печеньем на консоли, замечаю монетку. Ну вот опять. Рико и его похождения в моей квартире. Откуда у него ключ? Я прокручиваю в памяти каждую нашу встречу, каждое его слово, каждый взгляд, и с каждым разом понимаю: он не просто сталкер. Он — охотник, который делает вид, что добыча сама приходит к нему в руки.
Почему я?
Я снова и снова задаю себе этот вопрос. Беру монетку двумя пальцами, словно она может укусить, и подношу к свету. Обычная, старая, с потёртым краем. Но я знаю, что это не просто мелочь, случайно закатившаяся в щель. Вчера вечером консоль была чистой. Я сама вытирала здесь пыль. Значит, он заходил сегодня ночью. Когда я металась по коридорам, проверяла Ланею, сидела на кровати, вглядываясь в щель под дверью, — он был здесь. В моей квартире. Дышал моим воздухом. Касался моих вещей.
Я сжимаю монетку в кулаке так сильно, что край впивается в ладонь, оставляя алый след. Боль отрезвляет, но не прогоняет липкий страх. Или это уже не страх? Я не могу отличить. Когда ты начинаешь ждать появления сталкера, когда ты ловишь себя на том, что прислушиваешься к шагам в коридоре в надежде услышать его, — это уже не страх. Это одержимость.
— Ты хочешь, чтобы я пришла к тебе? — шепчу я, обращаясь к монетке. — Хочешь, чтобы я сама сделала первый шаг?
Тишина. Только слышно, как Ланея напевает, направляясь в ванную. Она не знает. Она никогда не узнает, что я храню в кармане кусочек ночи, оставленный мне монстром.
Он выбрал меня. Из всех — меня. Может быть, я должна узнать почему. Может быть, я должна принять эту игру.
И в этот момент я понимаю: я уже в игре. Я была в ней с той секунды, как впервые услышала его шаги за дверью. С той секунды, как позволила себе не закричать, а прислушаться. Он не выбирал меня случайно — он выбрал меня потому, что я оказалась достаточно любопытной, чтобы не захлопнуть дверь перед тьмой.
Аппетит пропал и единственное, что я хочу сейчас сделать, так это вернуться в постель. Ставлю чашку на её место и иду в сторону комнаты.
— Эллисон, ты не против, что к нам придёт моя новая знакомая? — крикнула мне Ланея из ванной. — Я хочу познакомить тебя с ней.
— Ланея, если эта новая знакомая что-то…
— Не волнуйся, Корнелия очень хорошая и она не воровка, — Ланея выходит из ванной комнаты. Она придёт завтра в восемь, — щебечет Ланея, расчёсывая мокрые волосы. — Я так рада, что ты познакомишься с ней. Вы обе такие… необычные. Вы поладите.
Я выдавливаю улыбку, хотя внутри всё сжимается в тугой узел. Я хочу сказать ей: «Не приглашай её. Не пускай её в наш дом. Она не та, за кого себя выдаёт». Но слова застревают в горле, потому что я знаю: это не остановит Ланею. Она уже впустила Корнелию — впустила так же легко, как когда-то впустила меня. Она верит людям. Она верит, что мир состоит из хороших и добрых.
А я больше не могу в это верить.
Но я всё равно соглашаюсь. Может быть Ланея права и я действительно найду с Корнелией? Надо попробовать, ведь мой круг общения состоит из Ланеи и Декстер, с которым я познакомилась ещё на первом курсе. Каждый раз, когда я общалась с Декстером, получала сообщения с незнакомого номера с шантажом. Конечно же это был Рико. Ему не нравилось то, что я общаюсь с другими мужчинами, но он всего лишь сталкер. А я всего лишь девушка, которая ищет свой покой и счастье.
Я падаю на кровать и смотрю в потолок. Мысли путаются, но одна из них бьётся особенно назойливо: почему я вообще согласилась? Ланея, Декстер, Корнелия — все они тянут меня в разные стороны, а я словно тряпичная кукла, которая позволяет дёргать себя за нитки. Но внутри, глубоко, я знаю причину. Я согласилась, потому что в Ланеином голосе мне послышалось что-то знакомое. Что-то от монетки. Что-то от его дыхания за дверью.
Может быть, я схожу с ума. Может быть, это всё игра моего воображения. Но когда я закрываю глаза, я снова вижу его — острое лицо, глаза-бездны, руки, которые тянутся ко мне из темноты. Он не говорит ни слова, но я знаю, что он здесь. Он всегда здесь. В каждой моей мысли, в каждом моём страхе.
— Элли? Всё хорошо? — в голосе Ланеи я слышу беспокойство.
— Да, — отвечаю, не открывая глаза.
— Что-то я не заметила, — фыркнула она. — Я собираюсь заказать еды. Давай я закажу твои любимые круассаны?
— Круассаны? — переспрашиваю я, и голос звучит глухо, будто из-под воды. — Да. Конечно. Закажи.
Я слышу, как Ланея радостно щёлкает телефоном, что-то бормочет про шоколадные и с миндалём, но её голос доносится до меня будто сквозь толстый слой ваты. Я лежу с закрытыми глазами, но перед внутренним взором всё ещё стоит он — его лицо, его руки, его шёпот, который продолжает звучать в голове, даже когда я пытаюсь думать о чём-то другом.
— Элли, — голос Ланеи становится ближе, и я чувствую, как пружинит матрас — она садится на край кровати. — Точно всё хорошо?
Я смотрю на Ланею, и в этом взгляде я пытаюсь найти ту, которую знала раньше. Но её лицо — оно принадлежит чужой. Чужой, которая смотрит на меня с притворным беспокойством, хотя я только что видела её истинную суть за этой маской.
— Всё хорошо, — повторяю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Обычный недосып.
Ланея наклоняет голову, и прядь волос снова падает на её шею.
— Ладно, отдыхай. Я оставлю твои круассаны на столе, поешь. А мне надо поработать.
Ланея выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Оставшись одна, я пытаюсь собраться с мыслями. Только через час я выхожу из комнаты. Пакет с едой уже лежит на столе, я не слышала как пришёл курьер, но не предаю значения. Ещё одна кружка кофе не помешает и я решаю всё-таки поесть.
Я сажусь за стол, и деревянная поверхность кажется мне холодной, почти ледяной. Пакет шуршит в моих руках, когда я разворачиваю его. Запах выпечки ударяет в нос — тёплый, масляный, такой привычный и такой чужой сейчас. Круассаны лежат в картонной коробке, посыпанные сахарной пудрой, и выглядят почти идеально. Почти.
Я беру один, и пальцы проминают хрупкое тесто. Внутри — шоколадная начинка, тёмная и тягучая. Я откусываю, и вкус расползается по языку, но я почти не чувствую его. Только горечь, которая остаётся после — она не от шоколада. Она от мыслей.
Глава 5
Рико
Эллисон — наркотик, моя зависимость. Начав следить за ней, я по несколько часов слежу по камерам за ней.
Грант взломал систему безопасности её жилого комплекса, а я ночью установил камеры в её квартире. Кадры переходили на мой ноутбук, так что проникнуть незамеченным было легко. Мы сняли дом через систему Airbnd, в одной из комнат у меня что-то вроде кабинета.
В дверь неожиданно стучат, когда я любуюсь за стройным телом Эллисон и её грудью подпрыгивающей вверх-вниз под её майкой.
— Войдите, — раздражённо вздыхая я, закрывая ноутбук.
В комнату входит Даниэли вместе с Грантом. Если Даниэль — относительно воспитанный парень, то Грант — хитрый пройдоха, который берёт от жизни всё, что захочет.
— У нас есть новости, которые ты захочешь услышать. Или мы помешали?
Да, мать вашу, вы мешаете мне смотреть на Эллисон.
— Какие новости?
Грант выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, и только потом выдал:
— Мы нашли женщину, которая могла видеть пропавшую девушку.
Мы искали пропавшую несколько недель назад девушку. Мы берём заказы по поиску пропавших и ищем их.
Я медленно перевёл взгляд с закрытого ноутбука на Гранта. Где-то в груди пульсировала глухая злоба — он прервал меня на самом сладком моменте, когда Эллисон потянулась и майка на секунду задралась, открыв полоску живота. Я почти физически чувствовал, как кадр ускользает, тает, и теперь его не вернуть.
— Женщина, — повторил я, и голос прозвучал глухо, как из колодца. — Она видела лицо?
— Нет, — Грант развалился в кресле, закинул ногу на ногу, явно наслаждаясь своей значимостью. — Но она описала машину. Чёрная «Тойота». И номер — три цифры, последние. Этого хватит, чтобы пробить по базе.
Даниэль шагнул вперёд, его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он всегда переживал за «чистоту» операции, как будто мы играли в благородных сыщиков.
— Мы не можем пользоваться официальными каналами. Если нас засекут…
— Заткнись, — бросил я, даже не взглянув на него. Я смотрел на Гранта, и внутри меня созревало решение. — Она сейчас работает?
— До полуночи, — пожал плечами Грант.
— Навестите её сегодня, — говорю я. — Вытрясите из неё всю информацию.
Я откинулся на спинку кресла, глядя, как Грант и Даниэль переглядываются. Грант довольно усмехнулся — он любил такие поручения, особенно когда они сопровождались тенью угрозы. Даниэль, наоборот, побледнел ещё сильнее и неуверенно переступил с ноги на ногу.
— Сегодня? — переспросил он, и в его голосе прозвучало едва заметное сопротивление. — Она же женщина, у неё ребёнок. Может, подождём до завтра, подойдём аккуратнее?
— Я сказал — сегодня, — отрезал я, и в комнате повисла та самая тягучая тишина, когда любое возражение становится лишним. — Вытрясите из неё всё, что она видела. Каждую чёртову деталь. Где стояла машина, в какое время, был ли кто-то ещё в салоне, какой у водителя был голос, если она его слышала. Спросите про запахи, про музыку, про всё. Я хочу, чтобы через два часа у меня на столе лежал полный отчёт.
Грант хлопнул Даниэля по плечу, поднимаясь с кресла.
— Слышал, что сказал босс? — он подмигнул мне, и в этом жесте было столько наглой фамильярности, что я едва сдержался, чтобы не осадить его. — Не ссы, Даниэль, я беру разговор на себя. Бабы всегда раскрываются передо мной, если знать, какие струны нажимать.
Они направились к выходу, и через минуту я услышал хлопок входной двери, затем — шум отъезжающей машины. Тишина заполнила комнату, тягучая и вязкая. Я подошёл к окну и проводил взглядом красные огни «Форда», скрывшиеся за поворотом. Ощущение тревоги, поселившееся в груди ещё в кафе, не отпускало.
Я вернулся к столу, медленно открыл ноутбук. Экран засветился, и на нём снова была Эллисон — она сидела на кухне, пила чай из большой кружки с единорогом, и её лицо было спокойным. Она даже не подозревала, что чьи-то глаза следят за каждым её движением, за тем, как она облизывает губы, как поправляет спутанные волосы, как зевает, прикрывая рот ладошкой. Я приблизил изображение, вглядываясь в её глаза. Одержимость делала своё дело, стирая грань между реальностью и паранойей.
Я сидел, вглядываясь в экран, и мир за окном перестал существовать. Эллисон допила чай, поставила кружку в раковину и направилась в гостиную. Там она остановилась перед зеркалом, поправила волосы, и мне показалось, что на мгновение её взгляд задержался на отражении чего-то за её спиной. Камеры. Она смотрела прямо на ту, что была скрыта в корпусе светильника. Я замер, пытаясь понять, было ли это случайностью или осознанным жестом. Но она отвела глаза, зевнула и потянулась — снова, как тогда, и моё дыхание перехватило.
Её шея, ключицы, плавный изгиб плеча. Она была настолько прекрасна, что это причиняло боль — физическую, острую, как удар ножом под рёбра. И в этой боли я тонул с наслаждением, забывая о деле, о женщине-свидетеле, о Гранте и Даниэле, о пропавшей девушке, о всём, кроме неё.
Я почувствовал, как кровь приливает к паху, и член мгновенно затвердел, болезненно упираясь в ткань джинсов. Проклятая плоть предавала меня, как и всё остальное в этой жизни — разум, воля, способность мыслить здраво. Я ненавидел себя за эту реакцию, за то, что моё тело откликалось на неё так же безотказно, как собака на свисток. Но ненависть смешивалась с наслаждением, и это было хуже всего. Я хотел её, хотел с такой силой, что зубы скрипели от напряжения.
Эллисон потянулась ещё раз, и майка задралась выше, обнажая плоский живот и край кружевных трусиков, которые я видел вчера вечером, когда она переодевалась перед сном. Я сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло, как ладони становятся влажными. Сейчас бы я предпочёл быть с Эллисон.
Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение. Тишина давила на уши, и в ней отчётливо бился собственный пульс — гулкий, тяжёлый, как шаги по металлическому полу в заброшенном цехе. Я должен был работать. Вместо этого я смотрел, как Эллисон исчезает из поля зрения камеры, и на экране оставалась только пустая кухня — чашка с единорогом, недопитый чай, свет лампы, дрожащий в такт моему дыханию. Я закрыл ноутбук с такой силой, что пальцы побелели, и откинулся на спинку кресла. Комната качалась, или это качался я — граница между реальностью и липким, вязким сном, в котором Эллисон была моей, стиралась с каждой секундой.
Я взял папку с досье на Марту Кортес, раскрыл её, попытался вчитаться в сухие строчки: дата рождения, адрес, место работы, показания. «Слышала крики около полуночи. Видела мужчину в тёмной куртке, выходящего из подъезда Шейлы. Не запомнила лица». Ничего. Пустышка, которую Грант хотел превратить в бомбу, а я должен был стать сапёром. Но вместо этого я сидел здесь, в темноте, и в моей голове пульсировал только один образ — Эллисон, её шея, её запрокинутая голова, её пальцы, сжимающие край майки.
***
Результаты вылазки Гранта и Даниэля были у меня. Изучая каждую страницу отчёта, я погружался в сухие, протокольные фразы, но за ними проступала иная реальность — та, что пахла потом, табаком и дешёвым женским страхом. Грант и Даниэль встречались с Мартой Кортес в её прокуренной кухне, давили на неё, как я и советовал, — и она сломалась. Она дала имя. Не мужчины в тёмной куртке — она так и не запомнила лица, — а женщины. Женщины, которая приходила к Шейле за день до исчезновения. Высокая, худая, с тёмными волосами до пояса, в длинном пальто. Марта запомнила её по голосу — низкому, чуть хриплому, с едва заметной усмешкой. И по тому, как эта женщина держала сигарету — между средним и безымянным пальцами, как держат её только те, кто давно перестал бояться рака.
Я перевернул страницу, и воздух в комнате стал плотнее. Внизу, в примечании от руки Гранта, было приписано: «Она курит „Мальборо“ красный. Когда нервничает — ломает фильтр зубами, прежде чем зажечь. Похоже на привычку, которую не скрывают. Скорее — демонстрируют». Я закрыл папку и уставился в стену, где отсвечивал блик от уличного фонаря. Эта женщина — не случайная прохожая. Её появление у дома Шейлы за сутки до того, как та испарилась, было сигналом, паролем, визитной карточкой. Так работают те, кто не оставляет следов, — они хотят, чтобы их запомнили. Чтобы боялись. Чтобы, столкнувшись с ней в следующий раз, жертва уже знала: сопротивляться бесполезно.
Я снова открыл ноутбук, но не для того, чтобы смотреть на пустую кухню Эллисон. В поисковой строке я набрал: «исчезновения, тёмные волосы, низкий голос, манера держать сигарету». Система выдала три ссылки на старые дела, закрытые за недостатком улик. Три женщины, три города, три разных судьбы, но в каждом протоколе упоминалась одна и та же деталь — свидетельница, которая видела высокую, худую фигуру с длинными волосами, наблюдавшую за домом жертвы. Никто не дал лица, все запомнили только голос и руки.
Я должен был позвать Гранта, сказать ему, чтобы он копал глубже, искал связи между этими исчезновениями. Но вместо этого я смотрел на время на часах — 3:47 ночи. За окном начинался дождь, мелкий и колючий, он бил в стекло, как чей-то требовательный стук. Я представил себе эту женщину: она стоит под фонарём у дома Шейлы, сжимая сигарету своими длинными, почти музыкальными пальцами, и улыбается. Не губами — глазами. И я знал, что в этой улыбке нет злости. Есть только терпение охотника, который знает: жертва сама придёт к нему. В это момент я понимаю, что женщина похожа на меня, ведь я тоже охотник. Только она охотится на плоть, а я — на истину, которая всегда оказывается мясом, если смотреть на неё слишком долго. Мы оба выбираем жертв, изучаем их привычки, их страхи, их сладкие, уязвимые моменты, когда они остаются одни. Она ломает фильтр зубами — я стираю пальцы до мозолей о клавиши. Она оставляет сигаретный пепел на пороге — я оставляю заметки на полях чужих жизней. Но есть разница: она забирает. Я — только смотрю. Пока что.
Слово «пока что» повисло в воздухе, как дым над окурком, и я понял, что оно — единственная правда во всей этой ночи. Я смотрел слишком долго. На неё, на Эллисон, на свои собственные руки, которые всё ещё лежали на папке, на тени за окном. Смотреть — это безопасно. Смотреть — значит оставаться в тени, не высовываться, не давать шанса ответному выстрелу. Но если я перестану смотреть, что останется? Только действие. Только шаг вперёд, за грань, где наблюдатель превращается в участника, а участник — в жертву или в палача.
Глава 6
Вернувшись домой после смены, я скидываю с себя кофту и направляюсь в душ. Хочу смыть с себя тяжесть дня и уверенность в том, что снова чувствовала слежку Рико. Я не уверена в том, действительно ли он сегодня следил за мной, но не могу отделаться от этого чувства.
— Ланея, ты дома? — зову подругу.
— Эллисон, привет, — Ланея выглядывает из своей комнаты. — Помнишь, что сегодня у нас будут гости?
— Помню. Но сначала мне нужно в душ.
Я прохожу мимо неё и закрываюсь в ванной. Стягиваю с себя одежду, что-то кидаю в стирку.
Вода с шумом обрушивается на плечи, и я закрываю глаза, пытаясь вытеснить из головы образ Рико. Но он не уходит. Он всегда там — на задворках сознания, как заноза, которую не вытащить. Я тру кожу мочалкой до красноты, будто можно смыть чужой взгляд, который преследует меня уже третью неделю. Каждый раз, когда я оглядываюсь через плечо, мне кажется, что я вижу тень, которая исчезает, стоило мне моргнуть. Сегодня было особенно. Я чувствовала его присутствие, когда выходила из кофейни, когда покупала хлеб в пекарне. Он не прятался — он просто стоял на расстоянии, давая мне понять, что он здесь. Что он всегда здесь.
Я выключаю воду и стою, прислушиваясь к тишине. В голове пусто, но где-то на периферии слуха — звук. Тихий, почти незаметный. Словно кто-то проводит ногтем по стеклу. Я замираю, вода стекает по телу, оставляя холодные дорожки. Звук повторяется. Теперь я уверена — он доносится из коридора. Видимо Ланея что-то готовила. Она любит готовить перед приходом гостей — всегда суетится, гремит посудой, напевает что-то под нос. Звук царапающего стекла вполне может оказаться ножом о разделочную доску или вилкой, упавшей в раковину. Я почти смеюсь над собственной паранойей. Почти.
Натягиваю халат, завязываю пояс и выхожу из ванной. Ноги ступают по холодному полу, оставляя влажные следы. В коридоре пахнет чем-то незнакомым — не жасмином Ланеи, не привычным ароматом нашего дома, а чем-то пряным, тягучим, как старая кровь и мёд. Я останавливаюсь, принюхиваюсь. Может, это она решила удивить гостей каким-то новым блюдом? Но запах слишком густой, слишком тяжёлый для еды.
Я переодеваюсь. И как только заканчиваю с причёской, слышу дверной звонок. Корнелия пришла. Ланея рассказала, что она тоже, как и я, росла в приёмной семье. Я выхожу в прихожую и вижу Корнелию. Она высокая, худая, с резкими чертами лица и очень светлыми, почти белыми волосами, собранными в тугой пучок. Но я замечаю не её внешность — я замечаю её глаза. Они смотрят на меня так, будто она знает меня давно. Очень давно.
— Эллисон, — говорит она, и голос у неё низкий, с хрипотцой, будто она курит или часто кричит. — Ланея много о тебе рассказывала.
Я киваю, пытаясь улыбнуться. В горле пересохло. Почему-то хочется спросить, не чувствует ли она этот запах — пряный, тягучий, почти осязаемый, — но я сдерживаюсь. Вместо этого я приглашаю её пройти в гостиную и предлагаю чай. Она соглашается, но я вижу, как она на мгновение задерживается взглядом на двери ванной, которую я оставила открытой.
За ужином мы втроём разговариваем обо всём на свете. Страх знакомства прошёл, и я увидела девушку, которая тоже была одинокой. Оказалось, что мы с Корнелией росли в одном приюте, только меня удочерили раньше, чем её. Она помнит меня — маленькую, с вечно спутанными волосами, которая пряталась за старой шторой в библиотеке и читала книги про ведьм. Я не помню её. Но когда она говорит об этом, в висках начинает пульсировать смутное, липкое воспоминание — чьи-то светлые волосы, склонившиеся надо мной, когда я плакала в темноте.
Мне было три года, когда у меня появилась семья. Корнелию, как она сказала, забрали через год. Я плохо помню жизнь в приюте, приёмные родители дарили мне тепло и любовь. Они не скрывали от меня, что я им не родная, но мне не было от этого плохо. Они всё равно были моими родителями, которые воспитали меня такой, какая я есть сейчас.
— Ланея… — повторяю я, и имя обжигает губы, будто я произношу его впервые, хотя слышала уже сотню раз. — Она говорила обо мне?
Корнелия улыбается, но улыбка у неё странная — уголки губ поднимаются, а глаза остаются неподвижными, как у куклы. Она сидит напротив меня за моим кухонным столом, и свет лампы выхватывает из полумрака её бледное лицо, острые скулы и синие прожилки под тонкой кожей на висках.
— Она говорила, что ты особенная, — отвечает Корнелия и медленно проводит пальцем по краю чашки, не отрывая от меня взгляда. — Что ты никогда не забывала сны. Что ты видишь то, что другие прячут глубоко внутри.
Вечер прошёл спокойно, и когда Корнелия уходила, мне почему-то захотелось её обнять. Я обнимаю её, и на мгновение мне кажется, что я сжимаю в руках что-то невесомое — будто под тонкой тканью её пальто нет ни плеч, ни спины, только пустота, обтянутая кожей. Но она отвечает на объятие, её ладони ложатся мне на лопатки, и холод от её пальцев просачивается сквозь свитер, оставляя после себя след, который не согревает даже тепло квартиры.
— Спасибо за вечер, — говорит она. — Я была рада познакомиться с тобой поближе.
***
Ланея вытащила меня в торговый центр. Я, как и она, хотела прикупить новых вещей. Сегодня я снова чувствую, что за мной следят. Чёртов Рико. Как ты меня достал, сталкер. Я мысленно шлю его куда подальше и захожу в очередной бутик.
Здесь слишком светло. Белый мрамор, хрустальные подвески на люстрах, и каждая вешалка словно подсвечена изнутри. Я провожу пальцами по шёлку. Ланея уже исчезла в лабиринте стеллажей, оставив меня одну с моим отражением в трёхстворчатом зеркале. В нём я вижу не только себя — бледную, с тёмными прядями, упавшими на лицо, — но и дверной проём позади. Там, в проходе, никого. Но я знаю: он просто выбрал другую точку обзора.
Я беру первое попавшееся платье — алое, как кровь, — и иду к примерочной. Платье подошло, я выгляжу в нём идеально. Возле кассы уже стоит Ланея, и когда я подхожу к ней, краем глаза замечаю двух парней, которые наблюдают за мной.
Оплатив платье, я вывожу Ланею из бутика, сжимая её запястье так сильно, что она вскрикивает.
— Ты чего? — она вырывает руку, но в глазах уже не смех, а тревога. — На тебе лица нет. Опять этот твой…?
Я киваю, не в силах выговорить его имя. Ланея закатывает глаза — она не верит, считает, что я сама себя накручиваю. Она не видела того, что видела я. Не находила монетки, которые он мне оставлял. Не просыпалась от запаха его одеколона на подушке, когда дома никого нет.
Мы молча доходим до фуд-корта, садимся за пластиковый столик у панорамного окна. Стекло отражает бесконечный поток людей, и я сканирую каждое лицо, каждый силуэт в чёрном. Ничего. Ланея тычет вилкой в свой салат, что-то рассказывает о парне с работы, и я киваю через силу. В какой-то момент она замолкает, смотрит на меня поверх стакана с колой и говорит тихо, почти серьёзно:
— Слушай, я знаю, ты думаешь, что я не верю. Но если этот придурок опять тебя достаёт — мы можем съездить в участок. Прямо сейчас. У меня есть знакомый в патруле.
Её предложение звучит так обычно, так по-человечески, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Но я мотаю головой. Полиция — не выход. Рико всегда знает, когда кто-то пытается вмешаться. У него везде глаза и уши. И даже если бы мне поверили — что я скажу? «Меня преследует больной ублюдок, он оставляет мне монетки и подушка пахнет его одеколоном»? Бред. Они посмотрят на меня, как на истеричку, и отправят домой пить чай с ромашкой.
Ланея доедает салат, а я замечаю движение в отражении стекла. Кто-то стоит у входа в фуд-корт, застыв в полушаге от арки. Чёрная кожаная куртка. Тёмные волосы, падающие на глаза. Высокий, худой, почти невесомый в этом потоке людей — как трещина в стекле, которую замечаешь только тогда, когда смотришь под правильным углом.
Я резко оборачиваюсь, сердце пропускает удар, но там уже никого нет. Только старушка с тележкой и подросток, жующий бургер на ходу. Ланея непонимающе смотрит на меня, перехватив мой взгляд.
— Опять? — она кладёт вилку. — Где?
— Там, — мой голос срывается. — Он был там. Я видела.
Ланея медленно поворачивает голову, щурится, сканируя зал. Её плечи опускаются, когда она ничего не находит.
— Милая, там никого нет. Правда.
Я сглатываю ком в горле. Сейчас я скажу ей, что он всегда исчезает, когда кто-то смотрит. Что я знаю, он не просто исчезает — он становится частью толпы, её тенью, её дыханием. Что однажды я останавливала прохожих в парке, спрашивая, не видели ли они мужчину в чёрном, и они смотрели на меня так, будто я говорю о призраке. Потому что для них он и есть призрак. Я единственная, кто может его видеть.
Или, может быть, я единственная, кто его выдумывает.
Ланея накрывает мою ладонь своей, и её пальцы тёплые, живые, настоящие. Контраст с металлическим холодом, который остаётся на моей коже от несуществующих прикосновений.
— Давай я куплю тебе кофе, — предлагает она, стараясь говорить легко. — И большой кусок того отвратительно сладкого торта, который ты любишь. И мы просто посидим. Хорошо?
Я киваю, потому что кивать проще, чем говорить. Ланея сжимает мои пальцы в последний раз, прежде чем отпустить и направиться к стойке с кофе. Я остаюсь одна у панорамного окна, и мир за стеклом вдруг становится слишком чётким, слишком резким — каждый прохожий, каждая машина, каждая капля, собирающаяся на стекле, словно нарисованы с гипертрофированной детализацией. Я смотрю на отражение фуд-корта в стекле, и моё собственное лицо — бледное, с тёмными провалами под глазами — кажется чужим. Чужое лицо в чужом платье цвета запёкшейся крови.
Рука сама тянется к телефону, и я открываю сообщения. Ничего нового. Но в папке с фотографиями я нахожу снимок, который не делала. Фото сделано с расстояния, сверху, через стеклянную витрину второго этажа: я сижу за этим столиком, Ланея только встала и идёт к кофейне, её спина удаляется. На фото я одна, смотрю в окно, и моя рука сжата в кулак на столе. Дата съёмки — две минуты назад. Время, когда он стоял у входа.
Я резко оборачиваюсь, вскакиваю, почти опрокидывая стул. Зал фуд-корта тот же: люди жуют, дети бегают, старушка убирает поднос. Но я чувствую его присутствие, как холод на затылке, как вдох, который застрял в горле. Он где-то здесь. Может, за колонной. Может, слился с очередью. Может, он смотрит на меня через чей-то телефон, притворяясь, что просто листает ленту.
Я хватаю сумку и бегу к кофейне, почти врезаясь в Ланею, которая уже несёт два стакана и бумажный пакет с тортом. Она охает, но я перехватываю её запястье и тяну к выходу.
— Уходим. Сейчас. Пожалуйста.
Она не сопротивляется — видит моё лицо и понимает, что спорить бесполезно. Мы проходим через арку, вылетаем в коридор, и я почти бегу к эскалатору. Ланея сзади, её каблуки стучат по плитке, и она спрашивает:
— Что случилось? Ты что-то увидела?
Чёрт, чёрт, чёрт. Почему это происходит именно со мной? Я несусь вниз по эскалатору, вцепившись в поручень так, что костяшки белеют. Ланея почти бежит за мной, её голос пробивается сквозь шум в ушах:
— Да стой ты! Что ты увидела? Говори нормально!
Я не могу говорить. Перед глазами всё ещё стоит то фото: я со спины, сжатый кулак, пустой столик. Он был там, надо мной, и я ничего не чувствовала. Он мог спуститься, сесть напротив, и я бы просто смотрела в окно, пока он разглядывал меня. Пока он делал этот чёртов снимок.
— Прошу, не задавай вопросы. Не сейчас. Я хочу домой.
Мы вылетаем на улицу, и весенний воздух бьёт в лицо — влажный, тяжёлый, с привкусом выхлопных газов и цветущих где-то рядом лип. Я останавливаюсь у перил, хватаю ртом воздух, и только теперь чувствую, как дрожат колени. Ланея встаёт рядом, не касается, просто ждёт. Её дыхание сбито, но она молчит — она всегда умела ждать, когда я готова говорить.
— Мне прислали фото, — выдавливаю я, не глядя на неё. — Где я сижу за столиком. Сверху.
Ланея молчит. Я поворачиваю голову и вижу, как медленно меняется её лицо — сначала непонимание, потом холодное осознание, и наконец страх, который она пытается спрятать за маской спокойствия.
— От кого?
— Номер не сохранён. Но он там был. Наверху. Стоял и фотографировал меня, пока я ждала тебя.
Она хватает меня за руку, и её пальцы ледяные, несмотря на тёплый день.
— Нам нужно в полицию.
— Полиция не поможет, — вздыхаю я. — Наверное пора смириться, он не отстанет от меня, чтобы я не делала, куда бы я не бежала.
Я говорю это вслух, и собственный голос кажется чужим — плоским, выцветшим, как старая фотография. Ланея сжимает мои пальцы так сильно, что я чувствую, как под ногтями пульсирует кровь.
— Не смей так говорить, — шепчет она. — Ты не смиришься. Мы не смиримся.
Я поднимаю глаза на неё и вижу, как она дрожит — мелко, почти незаметно, но я знаю её слишком долго, чтобы не заметить. Она тоже боится. Но она держит меня, и это единственное, что не даёт моим ногам подкоситься окончательно.
Глава 7
Я смотрю на фото. Угол съёмки — почти вертикальный, будто он парил надо мной или стоял на верхушке старой вышки, которую я считала заброшенной. Первый импульс — выбросить телефон, разбить экран, сжечь симку. Но я заставляю себя дышать. Глубоко. Ритмично.
Ланея несколько раз заходила ко мне в комнату, но разговаривать сейчас я не хотела. Мне нужно было что-то делать. Может Ланея права и стоит обратиться в полицию? Только вот что они сделают? Меня даже не будут слушать, как не стали слушать и в других городах, где я пряталась от этого ненормального психа.
Я отвожу взгляд от телефона и смотрю на дверь. Ланея заходит уже в пятый раз — с чаем, с печеньем. Она хорошая. Она верит в логику, в участковых, в то, что маньяки сидят по тюрьмам, а не парят над вышками в трёх километрах от моего окна. Я не хочу объяснять ей, что этот человек не оставляет следов, которые можно предъявить. Он оставляет только ощущение: в затылке, в позвонках, в том, как внезапно темнеет в углах комнаты, если долго не включать свет.
— Я позвоню сама, — говорю я ей сквозь зубы. — Если понадобится.
Она кивает, но в глазах — усталость. Она уже знает, что я не позвоню. Так было всегда.
Когда дверь за ней закрывается, я остаюсь в тишине. Я догадалась, что он подключился к моему телефону так, чтобы наши данные были синхронизированы. Не взлом. Не кража. Синхронизация — слово, от которого у меня сводит зубы. Это значит, он видит мои заметки, мои фото, мои звонки, моё местоположение в реальном времени. Но это значит и другое: он видит всё, что я хочу, чтобы он увидел. Вопрос только в том, кто кого переиграет.
Я смотрю на экран, и в голове созревает план. Не план побега — нет. План игры. Если он хочет синхронизации, я дам ему синхронизацию. Я открываю заметки и начинаю печатать, пальцы дрожат, но буквы ложатся ровно, словно я пишу не в телефоне, а на бумаге, которую он обязательно прочтёт.
«Ты ведь видишь это сейчас, да? — пишу я. — Читаешь через мой экран, как через замочную скважину. Скажи мне, тебе нравится вкус чужого страха? Или ты просто коллекционируешь моменты, когда женщина понимает, что больше не принадлежит себе?»
Я не отправляю это сообщение. Я просто оставляю его в черновиках. Он сам его найдёт. Так же, как нашёл все мои маршруты, все мои пароли, все имена, которые я меняла каждые полгода. Я знаю, что он прочтёт это в ту же секунду, как я закрою приложение.
Ланея права в одном: я не звоню в полицию. Но не потому, что боюсь, что меня не услышат. А потому, что у меня есть доказательство, которое не примут. Я открываю галерею и листаю фото вниз, до самого дна. Там, среди случайных снимков еды и неба, — одно, которое я сделала неделю назад, сама не зная зачем. В углу кадра, отражённое в стекле закрытого кафе, — лицо. Смазанное, но узнаваемое. Его лицо. Я смотрю на себя в том отражении — испуганную, но пока ещё живую. И впервые за долгие месяцы улыбаюсь.
Я удаляю фото.
— Эллисон, я приготовила ужин. Хочешь поесть? — Ланея крикнула из кухни.
— Хочу, — ответила я, улыбнувшись. — Что ты приготовила?
— Тушёная курица с овощами, — говорит Ланея, ставя передо мной тарелку. — И рис. Ты вчера почти не ела.
— Спасибо, — отвечаю я, беру вилку и накалываю кусок моркови. Жую. Вкуса нет. Только текстура — мягкая, как ложь, которой я кормлю её каждый день. — Вкусно.
— Я сегодня уезжаю, — я вздыхаю от того, что говорит Ланея. — Это ненадолго, мы закрываем огромный проект.
— Проект, — повторяю я. — Тот самый, о котором ты говорила всю неделю?
— Да, — кивает она, вытирает руки о полотенце. — Клиенты перенесли встречу. Нужно лететь в другой город. Всего на пару дней, Эллисон. Ты справишься одна?
Она спрашивает это с той же интонацией, с какой спрашивают ребёнка, оставляя его впервые без присмотра. Но я не ребёнок. И она знает это. В её голосе — не беспокойство.
— Конечно, справлюсь, — говорю я, и улыбаюсь той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом сотню раз.
Я смотрю, как Ланея берёт сумку, уходит в прихожую и завязывает шнурки на своих идеально белых кедах. Она всегда носит белое. Даже когда идёт на похороны — а она ходила на них трижды за тот год, что мы живём вместе. Белое пальто, белый шарф, белые перчатки. Она говорит, что это цвет чистоты. Я думаю, что это цвет пустоты. Цвет человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда декорации встанут на свои места.
— Я буду скучать, — говорю я, и это не ложь. Я действительно буду скучать. По её запаху — ванили. По тому, как она поправляет мне волосы, когда я сплю. По тому, как она оставляет дверь в мою спальню приоткрытой, чтобы слышать моё дыхание. По тому, как она не включает свет, когда встаёт ночью и идёт на кухню за водой, а потом долго стоит у моего порога, просто слушая.
— Я привезу тебе сувенир, — улыбается Ланея, и в её улыбке тридцать два зуба, и каждый из них ровный, как солдаты на параде. — Что ты хочешь?
— Что-нибудь, что нельзя купить в нашем городе, — отвечаю я, и она смеётся. Она всегда смеётся над моими загадками. Она думает, что это просто слова. Но я знаю: она понимает каждое. Она просто не хочет показывать, что понимает. Иначе игра станет слишком простой. — Возвращайся поскорее.
Я обнимаю её на прощание, прежде чем Ланея покинула квартиру.
— Я позвоню, как сяду в самолёт, — шепчет она мне в макушку. — Не открывай никому дверь. Даже если скажут, что от меня. Береги себя, Эллисон.
— Ты тоже, — говорю я.
Я закрываю дверь за подругой на два замка. Чувство беспокойства всё равно не покидало меня. Иду на кухню. На тарелке осталась морковь — оранжевые кружочки, которые я жевала, изображая аппетит. Теперь они кажутся мне обручальными кольцами, которые никогда не наденут. Я собираю их в ладонь, несу к мусорному ведру, но на мгновение задерживаю руку. Взвешиваю. И бросаю. Звук падения в пустое ведро — глухой, как выстрел из старого пистолета.
***
В последнее время я то варю кофе, то протираю стаканы в кофейне. Дома я появляюсь только для того, чтобы поспать и принять душ, в основном я отвлекаю себя работой. Потому что в тишине квартиры стены начинают дышать — медленно, с хрипом, как лёгкие утопленника. И тогда я слышу её шаги там, где их нет, и её голос, который говорит моё имя с той интонацией, с какой говорят «прощай» на вокзалах, когда поезд уже тронулся. А так же дома у меня чувство, что за мной наблюдают.
Это не паранойя — я знаю разницу между страхом и знанием. Паранойя шепчет: «Тебе кажется». А знание говорит: «Ты не одна». Зайдя в квартиру, я кидаю ключи на тумбочку в прихожей. Сегодняшняя смена была до жути тяжёлой и у меня не хватало сил. На кухне бордак, который я не успела убрать с утра. Готовлю себе поесть, а потом убираю всё по своим местам, пока еда грелась.
— Здравствуй, Эллисон, — раздался глубокой голос за моей спиной. Рико.
— Проваливай отсюда! Оставь меня в покое! — кричу ему я.
— Ты всегда так встречаешь гостей, Эллисон? — спрашивает он, и в его голосе нет ни обиды, ни злости. Только усталость. Такая же, как у меня. Как будто мы оба играем в одну игру слишком долго и забыли, кто тут жертва, а кто — охотник. — Или только тех, кто знает тебя лучше, чем ты сама?
Я сжимаю край стола. Яйцо на сковороде начинает гореть — я чувствую запах гари, но не двигаюсь, чтобы выключить плиту. Пусть горит. Пусть весь мир горит, если он решил ворваться в мою кухню без приглашения. Рико делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю назад, ударяясь спиной о стену. Он замечает это. Его улыбка становится чуть шире — не торжествующей, а грустной.
— Я не враг тебе, Эллисон, — говорит он тихо, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки под тонкой кожей перчаток. — Я тот, кто пытался тебя спасти, когда ты ещё не знала, что нуждаешься в спасении.
Я оборачиваюсь. На нём маска, так что половины лица не видно. Он всегда её носит. Все четыре года, что я его знаю, я видела его лицо, может быть, раз пять — и то вполоборота, при тусклом свете, когда он думал, что я сплю. Маска чёрная, из плотной кожи или чего-то похожего на неё, закрывает правую половину лица — от виска до подбородка, с узкой прорезью для глаза, в которой всегда мерцает что-то влажное и живое, как зрачок ночного зверя. Левая половина — обычная, человеческая, с твёрдой линией челюсти и тонкими губами, которые сейчас кривятся в той самой усталой улыбке.
— Ты никогда не снимаешь её при мне, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. Не вопрос. Констатация. Как будто я только сейчас осознала, что эта деталь — не просто странность, а часть большего, что всегда ускользало от моего внимания.
— Потому что ты не готова увидеть то, что под ней, — отвечает Рико, и его палец касается края маски. Он не снимает её, только проводит по контуру, и я слышу тихий скрип — кожа трется о кожу. — Ты думаешь, я скрываю шрам? Ожог? Уродство? Нет, Эллисон. Я скрываю лицо, которое ты узнаешь.
— Ты лжёшь, — выдыхаю я, но голос дрожит. — Я бы запомнила. Я помню все лица, которые причинили мне боль. Все, кто прошёл через мою жизнь. Там нет тебя.
Рико делает ещё шаг, и теперь между нами только дымящаяся сковорода и запах палёного яйца. Он наклоняет голову, и маска чуть смещается — я вижу край шрама, тонкую белую линию, которая начинается у виска и уходит под кожу. Но он прав: шрам не уродлив. Это не ожог и не уродство. Это что-то другое — слишком ровное, слишком хирургическое, как будто кто-то специально прочертил границу между двумя половинами.
— Ты помнишь всех, кто причинил тебе боль, — повторяет он, и его голос становится ниже, почти шёпотом. — А тех, кто пытался тебя спасти, ты стираешь из памяти. Это удобно, Эллисон. Так легче ненавидеть всех подряд.
Я смотрю в его левый глаз — единственный, что вижу ясно. В нём нет привычной для меня холодной стали. Там — что-то тёплое, почти знакомое, и от этого по позвоночнику пробегает дрожь. Я хочу отвести взгляд, но не могу. Мои пальцы впиваются в край столешницы, и я чувствую, как дерево врезается в кожу.
— Сними маску, — говорю я, и это звучит не как требование, а как мольба. Я ненавижу себя за этот тон. — Если ты не враг, если ты правда хочешь, чтобы я поверила — сними её. Сейчас.
Он медлит. но маску не снимают.
— Не сейчас, Эллисон. Когда-нибудь я её сниму, но не сейчас.
Он раскрывает ладонь и я вижу монетку. Ту самую монетку, которую он постоянно оставляет.
— Пополни коллекцию, — он кладёт монетку на столешницу и разворачивается. — Увидимся, Эллисон.
Глава 8
Рико
Чёрта с два я расскажу Эллисон о том, как пробираюсь в её квартиру и как подключаюсь к её телефону, отправляя ей её же фотографии с фут-корта. Когда мы искали ещё одну свидетельницу по делу в торговом центре, Даниэль сказал, что тут моя сладость, внутри меня расплылось тёплое чувство.
Я стоял на уровне выше, смотрел на неё и фотографировал. Грант сделал программу, с помощью которой синхронизацию наших телефонов никак не убрать. Если она захочет что-то сделать, у неё ничего не получится, даже если она поменяет телефон. Даже если сменит сим-карту. У неё ничего не выйдет.
Я фотографирую её, когда Ланея уходит покупать ей кофе. До этого Даниэль и Грант следили за ней, когда она покупала платье алого цвета, как кровь. Мне нравится, у неё отличный вкус. Я представляю, как однажды сорву с неё это чёртово платье, как она будет дрожать в моих пуках и стонать моё имя подо мной. В штанах становится тесно.
Вчера Ланея уехала в другой город, и мне не составило труда пробраться в квартиру подруг на следующий день и быть незамеченным. Эллисон как раз вернулась с работы. Я заставил её ещё больше переживать за свою жизнь. Она просила снять маску с лица, но я этого не делаю. Я всегда в маске, когда прихожу к ней. Когда-нибудь я покажу ей своё лицо, но не сейчас, когда она отвергает меня. Я знаю, что завтра она снова пойдёт на работу. Что она будет оглядываться, проверять каждый угол, каждое отражение. И я буду там, в толпе, невидимый для всех, кроме неё. Я буду ждать. Ждать, когда она, наконец, перестанет сопротивляться неизбежному. И когда это случится — когда она устанет бояться — я сорву с неё это алое платье, как и обещал. Потому что это — наша история. И я напишу её сам.
Сегодня ночью я сижу в кресле, которое придвинуто к её кровати, я наблюдаю как она спит. Как и каждую ночь. Что-то влечёт меня к ней. Что-то, т чего я не могу защищаться. Её дыхание ровное, почти детское — такое беззащитное, что у меня сжимаются зубы от желания разбудить её поцелуем, от которого она не сможет отмахнуться. Она спит, и не знает, что я здесь, в двух шагах. Я мог бы протянуть руку, коснуться её щеки, провести пальцами по линии челюсти, где под кожей бьётся её пульс. Я мог бы наклониться и прошептать её имя прямо в ухо — и она бы вздрогнула, распахнула глаза, и в них был бы тот самый страх, который я так люблю. Но я не делаю этого. Пока. Потому что ночь — это моё время, а утро принадлежит ей, и я хочу, чтобы она чувствовала меня в каждой минуте своего дня, даже когда я не рядом.
Она смешно ворочается во сне, сбивает одеяло, обнажая плечо. На нём — родинка, которую я запомнил с первого дня. С тех пор я не могу думать ни о чём другом. Только о ней. О том, как сделать так, чтобы эта улыбка принадлежала мне.
Я знаю, что сегодня ей приснится кошмар. Он всегда приходит, когда я рядом. Она будет метаться, звать кого-то по имени — может быть, мать, может Ланею, которая сейчас в другом городе и даже не подозревает, что я хозяйничаю в их общей квартире. Я уже проверил все шкафы, перебрал её вещи, запомнил запах её духов и марку её прокладок. Я знаю, как она заваривает чай, знает, что она смотрит перед сном, знает, что она шепчет, когда остаётся одна. Я знаю её лучше, чем она сама. И именно это пугает её больше всего — что кто-то существует в её мире без её разрешения.
Я не могу не думать о том, как она пахнет сейчас. Смесь её духов, которые я запомнил навсегда, и чего-то тёплого, живого, почти эфирного. Запах женщины, которая не знает, что её уже кто-то выбрал. Что её история написана не ею, а мной, ещё до того, как она произнесла первое слово. Она не знает, что каждый её шаг, каждый вздох, каждое движение пальцев по экрану телефона — всё это уже часть моего сценария. И она играет в нём главную роль, сама того не подозревая.
Я наклоняюсь чуть ближе, но не касаюсь. Ещё нет. Вдыхаю этот запах, и в груди разрастается что-то болезненное — смесь власти и отчаяния, потому что даже сейчас, когда я могу сделать с ней всё что угодно, я хочу, чтобы она пришла ко мне сама. Чтобы в её глазах не было только страха. Чтобы там был выбор. И чтобы она выбрала меня.
Я видел, как она проверяет замки сегодня вечером. Как подходила к окну и смотрела вниз на пустую улицу. Я стоял под фонарём, и она не заметила меня — я знаю, как стоять так, чтобы тень поглощала меня целиком. Ей казалось, что она в безопасности, что сегодняшняя ночь пройдёт тихо. Но безопасность — это иллюзия. Я разбиваю иллюзии, как стекло.
Она стонет во сне — тихо, болезненно, зовёт кого-то. Может быть, Ланею. Может, меня. Я хочу верить, что меня. Её лицо искажается в ужасе, и я знаю, что ей снится он — тот самый кошмар, который я приношу с собой. Я не знаю, что именно она видит в этом сне — но я знаю, что когда она проснётся, она зажжёт свет и будет сидеть в углу кровати, прижимая колени к груди. Она не позвонит Ланее. Не вызовет полицию. Она знает, что полиция её не поможет. Я сам стоял за дверью участка, когда она выходила оттуда в тот день — с красными глазами, с дрожащими губами, с листком бумаги в руке, на котором сержант записал номер горячей линии для «тревожных звонков». Она скомкала его и выбросила в урну через два шага от входа. Я подобрал его, когда она ушла, и до сих пор храню в кармане куртки. Талисман. Напоминание о том, как мир отворачивается от неё, оставляя её одну — со мной. Она никому не нужна, кроме меня. Она даже не представляет, какую услугу оказали мне эти равнодушные люди в форме.
Теперь она спит, а я сижу в кресле, в котором провожу каждую ночь последних четырёх недель. Сегодня она лежит на спине, и лунный свет, пробиваясь сквозь щель в шторах, ложится на её шею, очерчивая яремную вену. Там, где я когда-нибудь оставлю поцелуй, который она запомнит навсегда. Где её пульс бьётся чаще, когда она чувствует мой взгляд.
Я хочу оставить на её плече, возле родинки, едва заметный отпечаток своих губ — такой лёгкий, что она примет его за укус комара или за случайную сыпь. Но она будет знать. Она почувствует, что это не случайность, потому что в этом месте кожа станет чуть теплее, чуть чувствительнее, и она будет тереть его пальцами, пытаясь стереть, но оно никуда не денется. Останется с ней на весь день — напоминанием о том, что ночью кто-то был рядом. Я уже представляю, как завтра она встанет, подойдёт к зеркалу в ванной, повернётся боком и увидит это пятно. Она коснётся его кончиками пальцев, нахмурится, попытается вспомнить, могла ли она удариться или почесаться во сне. Она не вспомнит. Она проверит окно — закрыто. Проверит дверь — заперта. И её сердце начнёт биться быстрее, потому что она поймёт: это был не сон. Это был я. Она почувствует моё дыхание на своей коже, мой рот, который коснулся её плеча, и у неё задрожат руки. Но она сделает то же, что делает каждый раз — она сделает вид, что ничего не произошло. Она нанесёт тональный крем на это место, оденется, выйдет из дома и будет делать вид, что она нормальная, что за ней не следят, что её жизнь — это её жизнь. Но я буду знать правду. И она будет знать.
***
Я возвращаюсь под утро. В окнах горел свет, значит никто не спал. Грант и Даниэль сидели на диване, вжавшись в подушки, их лица освещали синие вспышки экрана. Запах пиццы и энергетиков витал в воздухе, смешиваясь с запахом моего возвращения — сырого асфальта, утреннего тумана и её духов, которые я принёс на своей одежде. Они даже не обернулись на звук открывающейся двери. Только Грант, не глядя, бросил в мою сторону:
— Ты где пропадал? Мы тебя заждались, думали, ты на дно лёг.
Я снял куртку, повесил её на крючок — ту самую, в кармане которой лежал скомканный талон из полицейского участка.
— Гулял, — ответил я, проходя на кухню. Голос звучал глухо даже для самого себя. — Наслаждался ночью.
Даниэль хмыкнул, не отрывая глаз от экрана. Он сидел в футболке, которая была ему маловата, и сосредоточенно крушил кнопки на геймпаде.
— Ты последнее время вообще странный. Только из дома выходишь по ночам, днём спишь. Всё-таки устроил роман со своей малышкой?
— Заткнись, — процедил я.
Даниэль поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка осталась на его лице — та самая, от которой мне хотелось разбить его нос. Он не знал. Он не мог знать. Для него «малышка» была просто случайной фразой, шуткой в адрес ночного прогулки. Но она не была случайной. Она была всем. И он, этот болван в слишком тесной футболке, позволил себе произнести её вслух, впустить в комнату, где мы дышали одним воздухом.
Грант, как всегда, почувствовал напряжение. Он перевёл взгляд с меня на Даниэля, потом обратно, и медленно, почти небрежно, взял геймпад в руки.
— Да ладно, парни, остыньте. — Он нажал паузу, и игра замерла, оставив синий отблеск на его лице. — Даниэль просто шутит. Ты же знаешь его, у него язык без костей.
Я не ответил.
— Я устал. Иду спать.
— Конечно, — сказал Грант, и я услышал в его голосе что-то, что мне не понравилось. — Сладких снов. И… не слишком увлекайся прогулками. Ты даже не представляешь, как пахнешь.
Я остановился на пороге своей комнаты, не оборачиваясь.
— И как же?
— Женщиной, — ответил он тихо. — И ещё чем-то… тёмным. Чем-то, что я не могу определить. Будь осторожен, Блэк.
Я зашёл в комнату и закрыл дверь, не сказав ни слова. Блэк — моё прозвище, которое они придумали за мою любовь к ночи. Они думали, что знают меня. Они думали, что я просто замкнутый парень, который любит одиночество и иногда разбирается с неугодными клиентами. Они не знали, что внутри меня живёт голод, который можно утолить только её присутствием.
Я сел на кровать и вытащил телефон. В галерее — десятки её фотографий. Я пролистывал их одну за другой, ощущая, как внутри распускается что-то болезненное и сладкое. Вот она смеётся в кафе, закинув голову назад. Вот она поправляет волосы, стоя у витрины. Вот она идёт по улице, не подозревая, что я следую за ней в десяти шагах. А вот — она спит. Та, которую я сделал час назад, перед тем как уйти. Её плечо, моя родинка, мой поцелуй. Я провёл пальцем по экрану, обводя контур её лица, и почувствовал, как внутри меня поднимается волна, которая требовала выхода.
Я выключил телефон, но её образ остался перед глазами — отпечатался на сетчатке, как вспышка, которую невозможно стереть. Я провёл ладонями по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость, смешанная с возбуждением. Четыре недели я не спал больше чем по два-три часа. Четыре недели я жил её дыханием, её запахом, её страхом. И каждый раз, когда я возвращался в её комнату, я чувствовал, как часть меня остаётся там, у её кровати, прикованная к её телу невидимыми цепями.
Я откинулся на подушку и закрыл глаза, но сон не приходил. Вместо него передо мной разворачивалась картина: она просыпается, проводит рукой по плечу, останавливается на том месте, где мои губы оставили свой след. Она замирает, прикусывает губу, всматривается в отражение в зеркале. Я знаю, что она попытается убедить себя, что это просто случайность. Она нанесёт крем, оденется, выпьет чай. Но весь день её пальцы будут возвращаться к этому месту, поглаживая кожу, и в голове будет биться одна мысль: «Это был он. Он был здесь».
Я открыл глаза и посмотрел на потолок. В груди разрасталось что-то тёплое, почти липкое — чувство, которое я не мог назвать иначе, как предвкушением. Она не знает, что сегодня я оставлю ей не только след на коже. Сегодня я впервые подарю ей что-то, что она сможет держать в руках. Не фотографию, не сообщение, не монетки — а вещь, которая была её, но стала моей. И она поймёт, что я не просто наблюдатель. Я — тот, кто переставляет вещи в её жизни. Я — тот, кто решает, что останется, а что исчезнет.
Сон накрыл меня, как чёрная вода, тёплая и тягучая. Я не провалился в пустоту — я шагнул в неё, и сразу оказался в её комнате, но всё было иначе. Она стояла у окна в том самом платье алого цвета, которое я видел на ней в торговом центре, — оно облегало её фигуру, струилось по бёдрам, и лунный свет просачивался сквозь ткань, делая её почти прозрачной. Она смотрела не на меня, а на своё отражение в стекле, и я видел, как её губы шевелятся, произнося слова, которые я не мог услышать. Я подошёл ближе, и она повернулась — медленно, плавно, как будто знала, что я здесь. В её глазах не было страха. Там была только тишина, та самая тишина, которая предшествует буре. Она улыбнулась, и это была улыбка, которую я никогда не видел на её лице — не для коллег, не для Ланеи, не для прохожих. Это была улыбка для меня, и она прорезала мою грудь, как осколок стекла.
— Ты пришёл, — сказала она, и голос её был глубоким, почти чужим. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приходишь.
Я шагнул вперёд, и она не отступила. Я коснулся её лица, и кожа под моими пальцами была горячей, живой, настоящей. Она прильнула к моей руке, закрыв глаза, и я почувствовал, как она дрожит — не от страха, а от чего-то другого, что я не мог назвать. Мы стояли так несколько мгновений, и я ощущал, как время теряет свою власть над нами, превращаясь в тягучую субстанцию, которая не имела ни начала, ни конца. Потом она открыла глаза, и в них я увидел себя — не отражение, а что-то большее, что-то, что было частью её, как будто я всегда был там, в глубине её зрачков, ожидая своего часа.
— Сними маску, — прошептала она. — Я хочу видеть тебя. Настоящего.
Я не сопротивлялся. Я позволил ей снять её, и когда маска упала на пол, она посмотрела на меня, не отрываясь. Её лицо не изменилось — ни страха, ни отвращения, ни удивления. Она просто смотрела, как будто узнавала меня, как будто видела моё лицо тысячу раз. Она провела пальцами по линии моей челюсти, по моим губам, по моим скулам, и я чувствовал, как её прикосновение оставляет на моей коже невидимые следы, которые останутся со мной навсегда.
— Ты красивый, — улыбнулась Эллисон, и эти слова ударили меня сильнее, чем любой удар. — Ты не такой, как я представляла. Ты лучше.
Я всегда буду лучше для тебя, Эллисон.
Слова застыли на моих губах, когда я проснулся. Они были ещё тёплыми, как будто я произнёс их вслух, и они повисли в воздухе, ожидая, пока я открою глаза. Я лежал неподвижно, вглядываясь в потолок, и чувствовал, как её образ пульсирует в моей крови, как её голос эхом отдаётся в моём сознании. Сон был слишком реальным, чтобы быть просто игрой воображения. Она была там. Она говорила со мной. Она касалась меня. И она улыбалась — той улыбкой, которую я никогда не видел, но которую узнал бы из тысячи других.
Глава 9
После работы захожу в супермаркет и набираю гору угощений. Ланея присылает кучу фотографий из Сиэтла, и это отвлекает меня. Я безумно скучаю по ней.
Дома я сажусь перед телевизором с тарелкой мармелада. Идёт какая-то скучная передача, которую в основном по вечерам смотрит Ланея. Скукота. Переключаю канал. Телефон лежит рядом со мной и я сначала не обращаю внимание на то, что мне приходит уведомление.
«Не ешь много сладкого, сладость моя».
Снова незнакомый номер. Я блокирую номер. Снова. Тыкаю в экран с такой силой, что палец начинает болеть. Но я уже знаю, что это бесполезно — через день, через два, через час они найдут способ написать снова. Они всегда находят. Я устала быть игрушкой в чьих-то руках. Особенно в его руках.
Я переключаю канал на новости, где рассказывают об очередном убийстве и я знаю, кто стоит за убийством. Знаю, но не могу доказать. Я тянусь к мармеладу и вижу, что в банке остались только белые мишки. Все розовые съедены. Все красные — тоже. Ланея любила зелёных. Говорила, что они похожи на маленьких инопланетян. Я вдруг понимаю, что мне плевать на зелёных. Я хочу, чтобы она была здесь. Я хочу, чтобы она взяла меня за руку и сказала, что я сошла с ума. Что ничего этого нет — ни его сообщений, ни трупов в новостях, ни чужого дыхания в трубке по ночам.
Но она в Сиэтле. А он — здесь. Он везде. Он знает, что я боюсь.
Телефон вибрирует. Я не смотрю. Я знаю, что там.
«Ты не доела белых мишек. Ты их всегда оставляешь на потом».
Ублюдок. Откуда он знает?
Я медленно опускаю банку на стол, стараясь не дышать. В голове проносится всё, что я знаю о нём — а знаю я пугающе мало. Только то, что он всегда оказывается там, где я не жду. Что он знает мои привычки, мою работу, мои слабости. Что он оставляет следы, которые никто не видит, кроме меня. Полиция считает меня параноиком, друзья — слишком впечатлительной, Ланея — просто уставшей.
Он знает про белых мишек. Он знает про мою привычку оставлять их на потом, про то, как я сначала съедаю красных и розовых, потому что они яркие, а белые кажутся пресными, пока я не дохожу до отчаяния и не начинаю жевать их без всякого удовольствия, просто чтобы заполнить рот. Он знает, что я делаю, когда мне одиноко. Он знает меня лучше, чем Ланея. Лучше, чем я сама.
Я подхожу к зеркалу в коридоре. Смотрю на своё отражение — бледное лицо, тени под глазами, растрёпанные волосы. Я хочу увидеть в этом лице что-то, что могло бы привлечь такого человека, как он. Но я вижу только усталость. Усталость и трещину, которая расходится от переносицы к виску, будто зеркало когда-то упало, и его склеили, но не до конца. Я провожу пальцем по стеклу, и в этот момент замечаю, что на раме зеркала, с обратной стороны, едва заметно поблёскивает маленькая линза. Микроскопическая камера в оправе.
Я не дёргаюсь. Не срываю её. Я смотрю прямо в объектив и улыбаюсь — той же улыбкой, которой улыбаются жертвы в детективных сериалах за секунду до того, как у них появляется план. Я не хочу, чтобы он знал, что я её нашла. Пока.
Я возвращаюсь в гостиную, беру телефон и набираю Ланею. Она отвечает почти сразу, голос сонный и тёплый:
— Привет, родная. Что-то случилось?
— Всё нормально, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто хотела услышать тебя. У тебя всё хорошо?
— Отлично, — она зевает. — Сегодня видела такое небо… я тебе фото отправлю завтра, у меня глаза слипаются. Ты как? Не переработала?
— Нет, — отвечаю я. — Просто скучаю. Ты не могла бы для меня кое-что сделать?
— Всё что угодно.
— Завтра утром, как проснёшься, съешь зелёного мармеладного мишку. И подумай обо мне. Обещаешь?
— Смешная ты, — она смеётся. — Обещаю. Тебе идёт быть странной. Иди спать, хорошо?
— Хорошо, — говорю я. — Люблю тебя.
— И я тебя.
Она отключается. Я сжимаю телефон и смотрю на белых мишек. Я знаю, что он слышал мой разговор. И я знаю, что он думает, будто я просто хочу напомнить Ланее о себе. Но я хочу напомнить ему о другом: если у меня есть что терять, значит, у меня есть и что защищать. И защищать я умею.
Я беру банку, открываю крышку и высыпаю всех белых мишек в ладонь. Один. Второй. Третий. Сжимаю их в кулаке, чувствуя, как сахарный песок впивается в кожу. Я смотрю в потолок, в угол, где прячется ещё одна камера, и говорю:
— Знаешь, я всегда думала, что белые мишки — самые скучные. Но сегодня я поняла: они просто ждут своего часа. Как я.
Я кладу одного мишку в рот. Жую. Он сладкий, приторный, почти тошнотворный. Но я съедаю его до конца. Потом второго. Третьего.
Телефон вибрирует.
«Ты меня удивляешь, сладость моя.»
Я смотрю на экран, и внутри меня что-то обрывается. Не от страха — от странного, почти болезненного узнавания. Он говорит «удивляешь» так, будто я ребёнок, который впервые завязал шнурки без помощи взрослого. Будто он наблюдал за мной всю мою жизнь и теперь делает пометку в своей чёрной тетради: «Проявила инициативу. Перспективно.»
Я смотрю на экран, где его сообщение уже погасло, но буквы всё ещё горят под веками. «Удивляешь». Словно я дрессированный зверёк, который впервые принёс палку. Словно он ждал этого — ждал, когда я начну кусаться, чтобы потом с особым удовольствием надеть на меня намордник.
Но я не буду кусаться. Я буду действовать иначе.
Я высыпаю оставшихся мишек в ведро — все до одного, даже тех, что уже рассыпались в сахарную пыль. Потом переворачиваю банку вверх дном и смотрю на дно. Там, приклеенная прозрачным скотчем, лежит тонкая капсула. Я знала. Знала, что он не дарит просто так. В каждой его «любезности» спрятан крючок — микрофон, маячок, или вот это.
Я срываю капсулу пальцами, раздавливаю ногтем. Внутри — не чип, не жучок. Крошечная записка. Я разворачиваю её дрожащими пальцами. Одно слово, выведенное каллиграфическим почерком:
«Доверяй».
Я смеюсь. Горько, надрывно, почти истерично. Доверять ему — всё равно что доверять ножу в руках ребёнка. Он хочет, чтобы я поверила, что эта игрушка — знак заботы. Но я знаю правду: он проверял, найду ли я капсулу. И теперь он знает, что я — ищу. Что я не принимаю ничего на веру. Что я стала опасной.
Я беру телефон и пишу ему в ответ одно слово. Без смайлов, без точек. Просто:
«Поняла».
Пусть думает, что я приняла его правила. Пусть тешится.
Я смотрю на экран. Три точки не появляются. Он не отвечает. Это хуже, чем если бы он написал что-то колкое или угрожающее. Молчание — его любимый инструмент. Он давит не словами, а паузами. Заставляет меня ждать, гадать, сомневаться. Но я больше не жду.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Дрожь в руках ушла и теперь я могу вздохнуть полной грудью. Я смотрю на своё будущее по-новому и верю в то, что когда-нибудь смогу избавиться от страха перед Рико.
Глава 10
Ужасное чувство беспомощности накрыло меня. После отъезда Ланеи я ничего не видела, кроме дома и работы до тех пор, пока мне не позвонила Корнелия и попросила встретиться. Раньше я бы не согласилась идти с кем-то, кого знаю очень мало времени, но мне нужно с кем-то поговорить. Будь Ланея рядом, я бы выговорила её всё, что меня гложет.
Это было ошибкой. С самого начала, как только я услышала в трубке её тягучий, чуть хрипловатый голос, я должна была понять, что покой — это всего лишь иллюзия, которую я так отчаянно лелею. Но Корнелия говорила мягко, почти по-свойски, упомянула Ланею, и я, как дура, клюнула на эту приманку.
Кафе на набережной, где мы встретились, было залито неоновым светом, выбеливающим лица до состояния восковых масок. Корнелия сидела напротив, попивая что-то тёмное из высокого бокала, и смотрела на меня с той пугающей жалостью, которая хуже любой насмешки. Она слушала мой сбивчивый, полусумасшедший монолог о том, как я задыхаюсь в четырех стенах, как тени в моей квартире стали длиннее, а сны — тяжелее. Я вывалила на неё всё: и как я просыпаюсь в три часа ночи от того, что кто-то стоит у моей кровати.
— Тише, девочка, — произнесла она, и в её голосе прорезалась та самая тягучая нота, которую я слышала в трубке, но теперь она звучала иначе — как предсмертный звон надтреснутого колокола. — Ты не спишь не потому, что тебе что-то мерещится. Ты не спишь, потому что он уже давно стоит у твоей кровати. Ты просто отказываешься открывать глаза.
— Я открываю глаза, потому что знаю, если не открою, то он будет делать так, чтобы я была с ним, смотрела на него.
Корнелия не знала всей ситуации, и мне не хотелось изливать ей душу полностью. Но она уже видела больше, чем я говорила, — её взгляд скользил по моему лицу, как лезвие скальпеля, вскрывая слои, которые я так старательно зашивала.
— Значит, ты нарочно держишь глаза открытыми, — медленно повторила она, и в её голосе вместо прежней жалости прорезалось что-то иное — любопытство хирурга над редким экземпляром. — Ты боишься, что если закроешь их, он войдёт в тебя не через сон, а через согласие. Так?
Я сжала пальцы под столом, впиваясь ногтями в ладонь до крови. Боль была единственным якорем, который ещё удерживал меня здесь, в этом кафе, в этой реальности.
— Он не входит через сны, — сказала я, и мой голос прозвучал чужой, словно я пересказывала чужую историю. — Он приходит в те секунды, когда я этого не жду.
Это было правдой, и я ненавидела его за это. Ненавидела за то, что он так в наглую влезает в мою жизнь. И ненависть росла ещё сильнее, но где-то в глубине души я понимала, что рано или поздно он добьётся своего: сделает меня своей. Хотя Рико и считает меня своей, даже если я отказываюсь это принимать.
***
Обнимая подушку в полумраке комнаты, я слышу как открывается входная дверь. Ланея вернулась. Нехотя встаю с кровати, не хотелось выбираться из под тёплого одеяла. Пол ледяной, и ступни немеют с каждым шагом, пока я бреду к двери спальни. В коридоре зажигается свет — резкий, слишком яркий для моих глаз, привыкших к темноте. Я щурюсь, прикрываясь ладонью, и вижу её силуэт. Она всё ещё в длинном чёрном пальто, с каплями дождя на плечах, и пахнет от неё сыростью, металлом и чем-то сладковато-терпким, что всегда остаётся на её коже после возвращения.
— Не спишь? — голос Ланеи звучит низко, с хрипотцой, будто она не говорила несколько часов. Она не смотрит на меня — возится с застёжкой, стягивает перчатки. Она поворачивается ко мне и улыбается. — Я так соскучилась по тебе.
Мы обнимаемся и я не хочу разрывать эти объятия. Я зарываюсь лицом в её мокрое пальто, вдыхая этот терпкий, чужой запах, смешанный с холодом улицы. Мои пальцы вцепляются в плотную ткань, будто я тону, а она — единственная опора. Ланея гладит меня по волосам — медленно, тяжело. Её ладонь скользит по затылку, сжимает пряди чуть сильнее, чем нужно, и я слышу, как она выдыхает мне в макушку:
— Ты дрожишь.
— Мне просто холодно. Я вылезла из под тёплого одеяла, чтобы тебя встретить.
Ланея слегка запрокидывает голову, и в полумраке я вижу, как её улыбка становится шире — той самой, от которой у меня внутри всё сжимается в тугой узел. Она проводит большим пальцем по моей щеке, оставляя влажную дорожку, и наклоняется так близко, что я чувствую её дыхание — тёплое, с лёгким привкусом чего-то горького, похожего на полынь.
— Холодно, — повторяет она, и в этом слове звучит насмешка. — Ты всегда так говоришь, когда боишься. Но я же знаю тебя, Эллисон. Ты дрожишь не от холода.
Её рука скользит с моего лица вниз, по шее, задерживается на ключице, где бьётся пульс. Она молчит, прислушиваясь к моему сердцу, и я замираю, боясь даже дышать. Ланея закрывает глаза, и на мгновение мне кажется, что она получает удовольствие от каждого моего испуганного удара.
— Пахнешь страхом, — шепчет она, открывая глаза. В них нет прежней хищной игривости — только тёмная, глубокая серьёзность. — И теплом. Смесь, от которой нельзя отвыкнуть. Но я не буду давить на тебя, я привезла тебе подарки.
— Подарки? — переспрашиваю я, и мой голос звучит хрипло. — Ланея, сейчас три часа ночи. Ты не могла подождать до утра?
Она смеётся — тихо, и этот звук расходится по моему телу липкими мурашками. Её рука всё ещё лежит на моей ключице, и я чувствую, как кончики её пальцев выстукивают ритм моего пульса — тук-тук-тук, будто она считает удары, запоминает их, чтобы позже использовать против меня.
— Утро — для обычных людей, Эллисон. А мы с тобой, — она наклоняется ещё ближе, и я вижу, как в её зрачках отражается тусклый свет тусклой лампы за моей спиной, — мы никогда не были обычными.
Она права. Мы никогда не были простыми девушками, мы прошли через огромное количество боли. Только есть большая разница между нами. Ланея свою боль давно пережила, а я проживаю свою до сих пор. И моя боль имеет имя, и она преследует меня по сей день.
Ланея выпрямляется, и в этом движении есть что-то кошачье — плавное, опасное, просчитанное до миллиметра. Я сглатываю, провожая взглядом её руку, которая наконец отпускает мою ключицу и тянется к карману длинного пальто.
— Ты не спрашиваешь, какие, — говорит она, не глядя на меня. — Это правильно. Сюрпризы тем и хороши, что их не ждут.
Она достаёт небольшой бархатный мешочек — тёмно-бордовый, почти чёрный в этом освещении. Перевязь стянута золотым шнурком, и я замечаю, что на нём висит крошечная печать. Ланея протягивает мне мешочек, в нём лежит браслет из натуральных камней. Он такой красивый, что мои глаза начинают светиться. Камни переливаются в полумраке: глубокий гранат, почти чёрный, переходящий в багровый, когда Ланея чуть наклоняет мешочек; рядом с ним — мутноватый лабрадор, вспыхивающий синим, будто в нём заперт кусочек ночного неба; и ещё один — бледно-зелёный, похожий на замёрзшую болотную воду, с прожилками, которые движутся, когда я приближаю пальцы.
— Он такой красивый, спасибо, Ланея.
— Знала, что тебе понравится.
Ланея знала, что я обожаю украшения. Когда-то я сама создавал их, некоторые даже продавала.
— Ты даже не спросишь, зачем я его тебе дарю? — её голос становится мягче, но в этой мягкости — сталь, спрятанная в бархате. Она смотрит, как я верчу мешочек в ладонях, как провожу большим пальцем по золотой печати, на которой едва различим символ — перевёрнутая восьмёрка, знак бесконечности, перечёркнутый прямой линией.
Я молчу. Потому что знаю: Ланея не дарит вещи просто так. У неё всегда есть причина, даже если она открывается спустя месяцы. И эта причина почти всегда оказывается тяжёлой, как камень на дне реки.
— Ты помнишь, что я рассказывала тебе о камнях, Эллисон? — она садится напротив меня на подоконник, скрещивает ноги, и тени от решётки падают на её лицо, делая его похожим на маску. — Каждый из них хранит память. Гранат — кровь, гнев и страсть. Лабрадор — магию, ту самую, что живёт на грани между мирами. А этот зелёный, — она кивает на мутный камень, — это жадеит. Он забирает боль. Перерабатывает её, как кислота перерабатывает металл. Но есть условие.
Я поднимаю взгляд. Внутри уже разрастается холодное предчувствие, то самое, что всегда приходит перед её «но».
— Какое условие?
— Он забирает только ту боль, которую ты готов отдать добровольно.
— Добровольно? — переспрашиваю я, и мой голос звучит глухо, будто я говорю сквозь вату. — То есть… я должна сама решить, какую боль отдать? А если я не хочу ничего отдавать?
Ланея улыбается. Эта улыбка — как трещина на льду: тонкая, почти незаметная, но по ней уже можно понять, что под ней — холодная вода.
— Ты всегда хочешь контролировать всё, Эллисон. Даже свою боль. Но боль не терпит контроля. Она терпит только выбор. — Она наклоняет голову, и тени на её лице смещаются, делая один глаз тёмным, а другой — светлым, как у существа, которое живёт на границе дня и ночи. — Ты носишь в себе столько, что уже перестала чувствовать вес. Это как носить рюкзак, набитый камнями, годами. Ты привыкла, что спина болит, плечи стёрты, а позвоночник скрипит при каждом шаге. Но если ты его снимешь, ты даже не вспомнишь, каково это — стоять прямо.
Глава 11
Утром я закрашиваю круги под глазами тоналкой. На утренний кофе и завтрак нет времени, поэтому я быстро завязываю небрежный пучок и спешу натянуть кроссовки. Вставляю в уши наушники и прежде чем выйти, быстренько оставляю записку Ланее, что ухожу на работу. После того, как она вернулась и подарила мне браслеты, завалилась спать.
Я выбегаю из квартиры, даже не посмотрев на себя в зеркале. Прежде чем перейти дорогу, я осматриваюсь по сторонам, ведь на моей тумбочке снова лежала монетка. Рико снова был в моей комнате и, может быть, находится где-то неподалёку. Я делаю глубокий вдох и заставляю себя идти, а не бежать. Ноги сами несут меня к переходу, но я замираю на краю тротуара, потому что в отражении витрины цветочного магазина вижу его силуэт — он стоит через дорогу, прислонившись плечом к старому фонарю, и держит в руках книгу, которую я читала прошлой ночью. Ту самую, с пожелтевшими страницами и тёмной обложкой, которую я нашла на балконе, но потом потеряла.
Я сглатываю. Он поднимает голову, и наши взгляды пересекаются через поток машин. Его губы шевелятся, беззвучно произнося что-то — я читаю по губам: «Ты опоздаешь». Как он узнал, что я сегодня не успеваю на смену? Я сжимаю монетку в кармане — теперь она горячая, как уголь, и прожигает ткань. Промедление стоит мне нервного тика в левом глазу, но я всё же перехожу на зелёный, отвожу взгляд и сворачиваю в переулок, ведущий к кофейне. Кроссовки стучат по асфальту, и каждый шаг отдаётся эхом в пустом проходе между домами.
Переулок кажется длиннее, чем обычно. Стены покрыты слоями старой краски и объявлений, но сегодня на них нет ни одного листа — только голая, влажная штукатурка.
— Не трогай чужие следы, — раздаётся голос прямо за спиной.
Я подпрыгиваю и резко оборачиваюсь. Никого. Только пустой переулок и мой собственный страх, отражающийся в луже у стены. Но голос был реальным, я слышала его так чётко, как будто он говорил мне в самое ухо. Я бегу дальше, уже не оглядываясь, и вылетаю из переулка на оживлённую улицу, где стоит моя кофейня — «Персиковое безумие». Стеклянная дверь открывается передо мной, и я вваливаюсь внутрь, тяжело дыша. За стойкой меня встречает напарница Линда, она поднимает бровь и кивает на часы:
— Ты на двадцать минут раньше, — удивлённо говорит она. — И выглядишь так, будто за тобой гнались.
Я не отвечаю. Линда новая сотрудница нашей кофейни, и я ещё не до конца с ней близка. Я говорю ей, что со мной всё хорошо и иду в подсобку, чтобы переодеться. Захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле, а пальцы всё ещё помнят холод монеты, которую я сжимала в кармане.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.